Глава 13

      Эсмеральда никому не рассказала о неудавшейся попытке похищения. Во-первых, за ней только недавно перестали ходить по пятам головорезы короля нищих, и потерять эту свободу ей совсем не хотелось. А во-вторых, прекрасный офицер с густыми усами и в мундире с блестящими медными пуговицами затмил собой не только похищение, но и вообще все события последнего месяца.       На следующее утро Эсмеральда как обычно пришла к собору святого Павла и уже принялась готовиться к выступлению, как к ней подбежали уличные мальчишки и что-то наперебой затрещали, да так, что и слова разобрать не получалось. В конце концов она узнала, что на какой-то площади происходит что-то такое, что она должна видеть и что весь город собрался там, а она зачем-то торчит здесь. Поняв, что отделаться от назойливых мальчишек не удастся, Эсмеральда собрала вещи и пошла за ними.       На площади недалеко от Тауэра и правда толпились люди. Эсмеральде пришлось долго протискиваться, прежде чем она увидела невысокий помост, а на нём — человека, прикованного к позорному столбу. С ужасом она узнала в его сгорбленной фигуре того, кто пытался её вчера похитить. Горожане обзывали его, отпускали злобные шутки, а кто-то даже пару раз запустил в него сгнившими яблоками, которые мягкими ошмётками повисли на его волосах и щеке. И всё это в конце концов тронуло сердце Эсмеральды. Она с надеждой окинула толпу взглядом, но никто не собирался помогать её неудачливому похитителю.       Тогда она достала платок и поднялась на помост. В ту же секунду толпа загудела:       — Эсмеральда!       — Это Эсмеральда!       — Эсмеральда, смотрите!       Она же опасливо посмотрела на осуждённого, и тот, едва подняв на неё взгляд, дёрнулся. В его глазах Эсмеральда отчётливо увидела страх, и это поразило её.       — Я уберу это, хорошо? — негромко спросила она, указав на ошмётки гнилых яблок.       Тот едва заметно кивнул. Тогда она осторожно платочком вытерла его лицо. А после сняла с головы большой потёртый шерстяной платок и набросила его на плечи осуждённому — на нём была лишь рубашка, и он заметно дрожал.       — Прекрасная… — тихо сказал он и повторил чуть громче: — Прекрасная.       Эсмеральда развернулась, чтобы уйти, и уже на ступеньках заметила чёрную карету, ехавшую совсем рядом. Сердце пропустило удар и забилось быстро-быстро. Карета остановилась, из неё вышел тот самый угрюмый священник. Он прошёл немного вперёд, посмотрел на осуждённого, который поник от его взгляда, и вернулся в карету. Эсмеральда чувствовала, что здесь что-то не так, но не знала что. Она спустилась на площадь и убежала к себе домой. Слава богу, один день она может не танцевать. Ей нужно время, хотя бы один день, чтобы пережить всё это.              Архидьякон Монтгомери возвращался в собор в отвратительном настроении. Мало того, что эти идиоты в суде не додумались сообщить ему, что его приёмного сына подвергнут подобному унижению, так ещё и эта цыганка!.. Джеймс прижал руку ко лбу. Что на него нашло вчера? Сегодня он проснулся, словно всего этого наваждения последних недель не существовало. И он спокойно и болезненно трезво смотрел на себя со стороны и приходил в ужас. То, что он задумал совершить вчера вечером, не может сделать добропорядочный человек. Христианин. Тем более священник.       И цыганка, смотревшая на него, как показалось архидьякону, с ненавистью и презрением, лишь в очередной раз напомнила о его недостойном поведении.       Прошло ещё около двух часов, когда в Собор вернулся Томас. Первым делом он пришёл к приёмному отцу и молча мялся на пороге.       — Проходи, смелее, — ровным голосом сказал архидьякон.       Тот неохотно повиновался. Мистер Монтгомери смотрел на него обычным спокойным взглядом, но внутри него бушевали эмоции: злость на Томаса, что он оказался недостаточно расторопным, на себя — что не придумал ничего лучше, сожаление, разочарование!..       — Вчера… — начал было Томас.       — А что было вчера? — холодно прервал его архидьякон.       Томас непонимающе взглянул на него, но через несколько секунд сумрачно кивнул:       — Ничего не было. Я могу идти?       — Конечно иди.       Едва за ним захлопнулась дверь, Джеймс уронил голову на руки. Эсмеральда… Всё из-за неё. А он должен взять себя в руки и не позволять себе ни в коем случае того, что позволил вчера. Быть может, Господь ещё не оставил его, раз не позволил случиться непоправимому, ведь если бы всё удалось, его душа навсегда осталась бы осквернена этим злодеянием. Он не должен больше думать о ней. У него и без этого хватает забот.       Весь остаток дня Джеймс проговаривал эти душеспасительные слова, но от них не осталось и горки пепла, когда он увидел мило беседующих Эсмеральду и того офицера.