Глава 14

      С тех пор архидьякон Монтгомери окончательно потерял покой. Он вновь испробовал было все прежние средства, которые прежде хоть немного помогали справиться с неподобающими чувствами, однако на этот раз всё оказалось бесполезно. Он чувствовал, как в его сердце постепенно зрело новое чувство — удушающее, гнилостное, омерзительное, но его власть была велика. Он ревновал. Свершилось. Впервые в жизни он ревновал. И кого! И к кому!       Он никогда не ревновал Эйлин — быть может, потому что он всегда ощущал её любовь к нему и равнодушие к другим. Эйлин принадлежала всей душой ему, а он — ей. И у него никогда не появлялось и мысли, что она способна заинтересоваться кем-то другим.       Но здесь!.. Он видел, как этот офицер открыто заигрывает с цыганкой, с беззастенчивостью развратника играет с её локонами, отчего Эсмеральда краснела, а руки Джеймса сжимались в кулаки. Но что он мог поделать? Увы, он был не в праве вмешиваться, а потому его уделом осталось лишь смотреть и ночами извиваться в одинокой постели, представляя, как офицер заходит всё дальше и дальше. Это казалось ему одной из самых изощрённых пыток, до которой не додумались даже в Святой Инквизиции. Он же чувствовал, что его будто поджаривают в Аду на маленьком, но не гаснущем огне.       И всё же он не пропускал почти ни одного дня, когда цыганка выступала. Даже его мрачное лицо и зловеще чёрная фигура не отбили у неё желания появляться со своими танцами и песнями у собора святого Павла. Архидьякон ещё сосредоточеннее следил за каждым её движением, пытаясь уловить, изменилось ли что-то. Он думал, что если её отношения с офицером перейдут ту самую грань, это станет заметно. Тогда, без сомнения, он излечится от своего непристойного влечения.       Сколько бы архидьякон ни простаивал в толпе, глядя на цыганку, он ничего не замечал. В том числе и того, как всё глубже и безнадёжнее увязает в своей страсти.       Иной раз вечером войдя в свой дом, Джеймс валился на постель и засыпал в дневной одежде. Как бы он ни страдал по прекрасной цыганке, его рабочие обязанности никуда не делись, и ему приходилось работать допоздна. Он силой заставлял себя отвлечься от навязчивых мыслей. Хотя тут и там ему чудился её смех или звон браслетов на её руках. А кроме того не мог он забыть и о наглых посягательствах офицера, ведь в темноте…       Дополнительным и постоянным источником головной боли являлись письма из Оксфорда, где сообщалось о далеко не образцовом поведении мистера Генри Монтгомери и о неутешительных результатах промежуточных экзаменов. Что ж, на Рождество Гарри избежал этого разговора, но вот летом…       Джеймс откинулся в кресле и в очередной раз подумал, что слишком разбаловал младшего брата и стоит быть с ним пожёстче. А не как всегда. Но он каждый раз обещает себе это, и никогда ещё ему не удавалось этого осуществить. Впрочем, и в этот раз эмоции улягутся, всё негодование затмит радость от встречи, да и Гарри отлично знает, как провести старшего брата и выклянчить у него внеочередную порцию денег, которую он спустит в ближайшем кабаке и борделе. И это в его-то возрасте!              Так тянулась весна. В этом году она выдалась на редкость даже для благословенной Англии холодной и дождливой. Но цыганку это, казалось, не то что не смущало, а даже как будто напротив — подстёгивало выступать веселее и задорнее. Или же, продолжал рассуждать архидьякон Монтгомери, дело в офицере и его непристойных действиях.       Но каково же было удивление архидьякона, когда однажды вечером, выходя из Собора после службы, он увидел рядом с цыганкой своего бывшего ученика! Тот, в разноцветном фиглярском костюме, обходил толпу с потёртой шляпой и собирал деньги. И когда архидьякон возник перед ним, едва не рассыпал их все на мостовую.       Из сумбурного и вместе с тем привычно витиеватого рассказа со множеством ненужных подробностей мистер Монтгомери узнал, что Эсмеральда каким-то образом спасла ему жизнь и что они женаты по цыганскому обычаю.       — Но это лишь формальность, — поспешил заверить бывшего учителя Питер, увидев гнев и ужас в его глазах.       Теперь Питер выступал вместе с ней, получив, наконец, таким образом кров и пищу.       — Надеюсь, вы не забыли того, чему я вас учил, — холодно ответил мистер Монтгомери.       — О нет, что вы, учитель! К тому же, знаете, эта девушка сущий ангел! Клянусь, я ещё не встречал более непорочного создания! Жаль только, что ваш покорный слуга ей вовсе не интересен. Она целыми вечерами всё говорит про какого-то Рэймонда и мечтает, как однажды они будут вместе.       — Мечтает?!       — Именно так. И это довольно жестоко с её стороны — говорить всё это при мне.       — Позаботьтесь о своей душе, — жёстко произнёс мистер Монтгомери.       — О, об этом можете не беспокоиться, я ей совершенно безразличен. Она мечтает об этом Рэймонде. Как они будут гулять по лугам и подобное. Она лишь раз обмолвилась, как ей хочется, чтобы он поцеловал её.       — Позаботьтесь о своей душе, — повторил мистер Монтгомери и направился к своей карете.       Ему было, о чём подумать.