Глава 21

      Этот день должен был стать для Питера Барнса синонимом успеха и началом новой жизни, а стал тем же, чем и любой другой день — провалом. Или даже хуже.       В тот день 6 января с раннего утра Питер чрезвычайно даже для самого себя нервничал. Сегодня должна состояться его постановка к празднику Богоявления. Питер придумал очаровательное действо в духе средневековых мистерий и рассчитывал на успех и новые заказы. Это было бы весьма кстати: он несколько недель уже скитался по всемозможным богадельням, у него остался последний протёртый плащ и такая же шапка, и он не смог бы вспомнить, когда последний раз ел горячую еду. Последние шестипенсовики он потратил на бумагу и чернила для этого представления.       Словом, или это день вознесёт его на вершину благополучия, или низвергнет на ещё большее дно.       Как мы уже знаем, ни того, ни другого не произошло.              Началось всё с того, что один из так называемых актёров пришёл в стельку пьяным. Впрочем, от остальных шло такое непередаваемое амбре, что сомнений в их состоянии возникнуть не могло. Питер был в отчаянии. Он и с одним актёром не знал, что делать, а со всеми сразу!.. Но тут эту картину узрел один из устроителей всех этих балаганов, свистнул нескольких стражей, и те быстро несколько раз окунули актёров в бочки с водой. До конца, конечно, те не протрезвели, но по крайней мере они уже твёрже стояли на ногах и почти помнили нехитрый текст.       Увы, но это стало лишь началом конца. Несмотря на то, что Питер все силы бросил, дабы сделать своё творение как можно проще для толпы, жаждущей лёгких и даже откровенно глупых развлечений, его всё равно ждал провал. Зрители, сначала обрадованные, что представление всё же началось, быстро стали возмущаться. Они ждали чего-то вроде балагана или историй с Панчем и Джуди, а Питер приготовил для них нечто совершенно иное.       Рядом с ним стояли две девушки, по виду их можно было отнести к дочерям мелкого лавочника или к служанкам в небогатом доме. Они, казалось, единственные следили за действием на помосте. И Питер попытался завязать с ними разговор, на мгновение ему даже показалось, будто одна из них заинтересовалась им. Но и этому предприятию не суждено было окончиться успешно. В толпу ворвался нищий калека, у которого на лице было написано, что одно неосторожное слово — и он легко сделает калеку уже из этого человека, и громко начал гнусавить:       — Подайте, Христа ради! Пода-а-айте, Христа ради!       Всё внимание поредевшей к тому времени толпы обратились к нему.       — А неделю назад ты хромал на другую ногу! — захохотал кто-то из мужиков.       — Так ведь целая неделя уж прошла!       Нищий ещё не успел обойти всех желавших подать милостыню, как кто-то со стороны крикнул:       — Эсмеральда! Там Эсмеральда танцует! На площади!       И оставшиеся зрители хлынули в сторону тюрьмы Ньюгейт.       Актёры замерли на полуслове, обводя толпу недоуменными взглядами. Питер заметил это и решил опередить:       — Я заплачу вам, если мне заплатят.       После этого, не дожидаясь, пока его поколотят, он быстрым шагом ушёл. Он долго бродил, стараясь согреться от быстрой ходьбы, и в конце концов оказался там же, на площади у тюрьмы Ньюгейт.              Там в самом деле танцевала цыганка. Питер вспомнил, что прежде уже встречал её на лондонских площадях: в первую очередь он узнал её по маленькой белой козочке. Поначалу он ещё немного злился на Эсмеральду за то, что она отобрала у него последних зрителей — хотя в душе он хорошо понимал, что она лишь нанесла последний удар своей лёгкой ножкой, — но чем дольше он смотрел на её пляски и слушал её пение, тем больше ему казалось, что он видит фею. Но нет, она была обычной пейви.       Вскоре она закончила выступление и, тяжело дыша, стала обходить зрителей с перевёрнутым бубном. Те щедро сыпали и фартинги, и пенни, и даже несколько шиллингов. Когда же она подошла к Питеру, того прошиб холодный пот. Вот уже несколько дней в его кармане не водилось ни одной, даже самой маленькой монетки. Но Питер делал вид, что ищет их в карманах штанов. Тут ему повезло: на его счастье появился тот самый калека, так некстати ворвавшийся в его представление в этот день, окликнул Эсмеральду, и та ушла. Питер же проскользнул в толпу и отошёл к собору. Внезапно среди толпы зрителей он увидел высокую чёрную фигуру, в которой с удивлением узнал своего учителя, а ныне — архидьякона Кентерберийского.       — А он-то что тут делает? — вполголоса спросил сам себя Питер.