Глава 15

Наша фроляйн часто говорила: «Дети, вам надо скушать дозу реальности». В городе это невозможно, в городе реальности нет, она здесь, за его стенами. Там, где люди живут ради того, чтобы выжить и продолжить свой род. Им некогда думать о высоком и читать умные книги, но они знают вещи, которые никогда не узнать горожанам. И всё-таки я уже не один из них… 794 год — Локоть держи выше, — Жан поправил руку сына. — И смотри вдоль стрелы. Сын наморщил нос, веснушчатый, как у его матери. — Зачем, па? Пистоль же лучше лука! — немного капризно сказал он. — Зато луку не нужны ни порох, ни пули. Стрелу можно из любой ветки выточить, тетиву — хоть из волос сплести. Ничего лучше лука для выживания нет, сынок. — А зачем мне выживать? Я нормально жить хочу! — Все так говорят, сынок. — И они правы. Выживать — тупо, — сын пнул ногой камушек. — И морочливо. То из лука стрелять, то огонь трением разводить, хотя дома кремешков аж три штуки… потом ещё читать учиться, па, ну вот это-то мне зачем? Все парни на вечёрки с девками бегают, один я дома сижу, как идиот! — Зато когда фогт приедет с контрактом на нашу землю, они крест поставят и сами не заметят, как подписались короне отдавать треть урожая, — терпеливо объяснил Жан. — А ты хоть прочитаешь, что в этой бумажке написано. — Так всё равно подпишу ведь, па. Фогту перечить — себе дороже… Жан быстро стал деревенским старостой. Двух лет не прошло. Пусть и калека, он всё ещё был крепок телом, а что важнее — здоров умом и знал такие удивительные вещи, как письмо, счет и чтение. Кроме него в них разбирался только старенький жрец Имир да немного шинкарь. Этот, впрочем, не столько считать умел, сколько обсчитывать — за свое паршивое пиво брал, как в Сингансине не брали, скотина. А ещё, что было совсем важно, Жан за годы военной службы научился рявкать на идиотов и орать достаточно громко, чтобы перекричать любую свару. На мирской сходке эти искусства пригождались с завидной частотой, особенно когда затевали свару Шварвальд и Фарн с их многолетней и бессмысленной семейной сварой. — А я говорю, Левая Сиська моя! — донёсся из-за поворота громкий голос Кенета Фарна. Помяни Имир… Сиськи Прародителя — странное название, свидетельствовавшее, что не так слепые слепы и что-то в их душах таки застревает — были два холма аккурат на границе участков вечных спорщиков. Каждое межевание они перемещались туда или сюда, и делили их с такой яростью, будто там золото зарыто, хотя каменистая, сухая земля на холмах не годилась даже под самое паршивое поле. — О, Фарн и Шварцвальд идут, — радостно сказал сын. — Па, урок, значит, окончен, да? Лишь бы сбежать от работы, и что за ребенка он воспитал! — Закончен. Иди, собери элдейскую моль с картошки, пока она всю не сожрала, — вздохнул Жан. Где-то далеко, в городе, рос другой его сын. Что-то с ним станется, кем-то он вырастет? Некогда думать. Надо жить. 854 год. После финальной битвы Драться на одном азарте совсем не весело и ни разу не сердито. Ханджи бы не оценила. В бою эмоции заглушали боль, и — слава Имир — переломанное и смертельно уставшее тело в нужный момент выполнило последний, самый важный приказ. Они остановили Прародителя. Больше колоссы… …медленные, равнодушные, пугающие… …не шагали по землям. И азарт боя отступил, а на его место пришли усталость, боль и слабость. Как титаном к земле прибило, не взлететь уже. Страшно хотелось туда, к друзьям, которые улыбались сквозь зыбкое марево, смотрели так гордо и радостно, словно он, Леви, воплотил все их мечты. Нельзя. Обещал. Но можно второй — последний — раз в жизни отдать честь. Хорошо, что у камня упал, грохнулся бы на него — сразу дал бы дуба. Сослуживцы бы ржали в голос над его глупостью. Эрвин бы прочитал длинную лекцию о технике безопасности. А Ханджи бы вообще убила. «Вставай, падла, хватит делать бледный вид, сделай уже мине счастье!», послышался в голове жизнерадостный голос. Как будто очкастая стояла рядом и лыбилась, хотя рассмотреть ее лицо он тогда смог не сразу. Зато сразу хорошо рассмотрел, что было у нее в руках — увесистая палка и несколько ромашек. Судя по тому, что у него болели даже волосы, этим букетом его очень долго лупили. Экстремальное лечение, а чего он ждал после экстремальной кулинарии? Спасибо, что не ногами. Чучело, тебе наверняка бы понравилось жить в новом мире — здесь будет уйма времени, которого тебе вечно было мало. В голове бился ответ на вопрос, заданный недалеко от пещеры Рейссов. Леви хотел быть просто живым, а не тем, кого из него лепили и другие, и он сам. Леви хотел послать к черту звания и тупые пафосные прозвища, к черту силы, он никогда не мечтал совершать подвиги, он ненавидел убивать. Он совершенно не представлял, как живут в мире без войны, смертей товарищей, без риска и необходимости спасать своих людей, без постоянно грызущего чувства вины и боли. Он совершенно не был уверен, что однажды забудет запах испаряющейся крови, впитавшийся, кажется, до самых костей. Но он был твердо намерен попробовать. Мир без титанов должен быть омерзительно счастливым. Леви слишком долго к этому шел и теперь хотел увидеть все сам. Он хотел жить в этом новом мире. Желательно не в одиночестве. Услышав тихие шаги, Леви с трудом поднял голову, та отозвалась очередной вспышкой боли. Марлийцы? Неужели он все-таки умрет? После всего, что они прошли, это казалось не слишком справедливым, но совершенно не казалось неожиданным. Глаза слезились, в ушах шумело, повязка намокла от пота и раздражала, пыль висела в воздухе как дым от курева в трущобных кабаках. Сквозь муть и резь с трудом удалось различить очертания высокой женщины в красном шарфе. Микаса. Она застыла в шаге от него, прижимая к груди голову чертова Йегера. Голова Зика осталась где-то там, на поле боя. Леви через силу поднял целую руку. Может, просто приходы перед смертью? Микаса рухнула на колени, уронила свою страшную ношу, вцепилась в его пальцы мертвой хваткой и уставилась в никуда. Мелькнувшая было мысль поиграть в благородство рассыпалась вдребезги, когда его до костей прошило понимание: она потеряла своего самого близкого человека и пришла с этим к нему. Окровавленная рубашка, заплаканные глаза и пустое лицо. Когда-то он видел картинку: там женщина держала голову за волосы, а рядом стояла старуха с лицом «Ну убила и убила, не переживай, все правильно сделала», и все это на черном фоне, и женщина такая яркая. А эта — белее снега, вокруг серость, и придется выступать в роли той старухи. — Простила его? — получилось хрипло, голос едва не сорвался. Он и ответа не ждал. — Нет, — безжизненно ответила она. — Мне жаль. Несправедливо, она не заслужила такой боли. Никто из них не заслужил. Но жизнь — несправедливая штука. Микаса не ответила — Леви все равно не смог бы заменить ее в роли палача. Они оба отлично это знали. Когда они летели из Марлии на родной остров, Микаса появилась бесшумно, молча подошла, села рядом, взяла за руку и долго страшно молчала, сверля глазами стену тесной каюты. Он тоже молчал, пожираемый чувством вины. Не справился. Не заметил, ослепленный верой Эрвина. Ставший таким близким за эти годы дурень сходил с ума, а он, Леви, этого не заметил. Если кто и был виноват в том, что случилось, то это он. Офицер, капитан, сильнейший, мать твою. Столько лет знать мелкого оболтуса и просмотреть его намерения — надо же было постараться. Эрвин бы точно не допустил такого. Или допустил бы? Или еще и сам бы к этому подтолкнул? Потеря людей в Марлии обнажила оружие. Смерть Саши вонзилась в сердце острым клинком. Потеря отряда, а потом четырехглазой провернула его несколько раз, и боль стала невыносимой. А убийство Йегера вырвало чертово лезвие, открывая огромную рану, которая теперь будет кровоточить еще очень долго. И не только у него. Думать о том, что испытывают ребята из 104-го, было жутковато. Думать о том, как сейчас себя чувствует Микаса, было просто страшно. Да, у них не было выбора. Нет, даже не без права когда-нибудь простить за устроенный конец света, совершенно не хотелось. Придурки, как хочется наорать на вас всех, сказать, какие вы все тухесы, выбить зубы, сломать всем челюсти. Только бы вы были живы. — Как ты? — самый тупой вопрос от самого общительного, а сейчас еще и самого покалеченного разведчика в мире. Но молчать было нельзя. Микаса была талантлива во всем, и в умении закукливаться тоже. — Пусто внутри. Как титан грудину разорвал. Чертов Йегер, кулаки чешутся. Глаза Микасы окончательно потухли, и она уперлась подбородком в грудь. Что, черт возьми, он может сейчас сделать? Уйдет она в себя, и как ее выковыривать на этот раз? Девчонка в шоке, а ему это надо как-то разгрести. Мрачная зараза совершенно незаметно умудрилась занять слишком много места в его жизни, и теперь он просто не мог позволить себе не то, что потерять сознание, но даже просто отвернуться от жуткого зрелища. Всего пара недель потребовалась, чтобы увидеть: за хмурым фасадом скрывается не только бушующее пламя ярости и страсти, но и океан нерастраченной нежности и заботы. То, о чем четырехглазая говорила ему не раз. Уже и не спросить, зачем. При посторонних Микаса держалась уверенно и отстраненно, но изредка задевала его кончиками пальцев, словно пытаясь убедиться: он никуда не делся, не собирается ее отталкивать, и он отвечал тем же. А наедине она оказалась теплой и уютной. И молчаливой. Еще тогда Леви решил для себя, что черта с два он ее отпустит, даже если она вдруг решит, что чертов Йегер ей важнее. Ее хотелось прижать к груди, наплевав на боль в сломанных ребрах, еще с того момента, когда стало ясно — чертова Йегера не спасти. За свою короткую жизнь Микаса два раза потеряла родителей, и оба раза это случилось у нее на глазах. Леви отлично понимал, как это больно, на себе испытал. А им предстояло остановить Дрожь Земли ценой жизни ее самого родного человека. И Леви почему-то сразу был уверен, что разговоры не помогут. Тогда они решились только на те же мимолетные касания, сейчас тело не желало слушаться. Хотелось провалиться в милосердную темноту, уплыть в обморок, как юные девочки на балах. Снова пришлось держаться на одной силе воли, которой оставалось все меньше. Хорошо еще кровотечение остановилось. Зато болело все просто распрозверски. Как любила говорить очкастая, если голова болит, значит, она есть. Сейчас Леви был уверен, что у него есть все тело, от пальцев на ногах до кончиков волос, будь оно неладно. Очкастая бы точно нашла нужные слова. И Эрвин бы нашёл. А он… А молчать, мать его, нельзя. — Браус. Вздрогнула, медленно-медленно подняла голову и моргнула. — Саша? — Так его звали. Жан Браус, — черт, даже говорить было больно. В покрасневших, заплаканных глазах мелькнуло недоумение. — Он же вроде другую фамилию носил, — тихое бормотание заставило его продолжить выдавливать слова. — Взял фамилию жены. Кому захочется всю жизнь быть Пендехой? — Он все-таки женился на медсестре, которая пела в госпитале? — Мишке, да. А подписался в последнем письме, я в лесу прочитал, когда обезьяну охраняли. Помнишь, он всегда писал… — Пока есть картошка — все в порядке. — Микаса шмыгнула носом и — будто треснула гипсовая маска — вдруг неловко, с явным усилием жалобно посмотрела на него. Перед глазами Микасы встали два лица с одинаковыми лукавыми улыбками. Мальчишка, паренек, мужчина, который всю жизнь писал маме, и их Саша, с теплыми карими глазами. — Вот в кого она так любила картошку… — Микаса села ближе, тоже прислонилась спиной к камню и переплела их пальцы. — Похоже на то. — Армин сказал, что они найдут и отправят к тебе врача, но я могу… — добавила она, бросив быстрый взгляд на Леви и вздрогнула. Ушла в свои страдания и не сразу заметила, что ему еще хуже. Черт, он и до этого еле держался, как же держится сейчас? Срочно нужен врач. Может, самой отправиться на поиски? Нет, ребята еще не договорились. Стоит доверять друзьям, они справятся, они все сделают как надо. Армин обещал. Леви еле заметно покачал головой, мол, держится, и нет смысла что-то трогать, коновал разберется. Не врет, но ведь и правду не говорит. Пальцы дрожат, вся одежда в крови. И она пока ничего не может сделать, только быть рядом. Конни рвался сразу бежать искать капитана, но Армин велел Конни и Жану оставаться рядом, а потом обещал послать их искать врача. Микаса сразу подхватила останки Эрена — что бы там ни было, ее друг заслуживал похорон, а не изучения под лупой в лаборатории, — и тоже ушла, пока остальные только приходили в себя. Да, ей ведь еще нужно нормально похоронить… Похоронить… Произошедшее просто не желало укладываться в голове. Мир казался нарисованным серыми красками на тонкой бумаге: ткнешь пальцем — и она порвется. Глупый рисунок глупого жестокого ребенка. Мысли мешались, мелькали картинками — то одна вспыхнет, то другая. То вспоминалось, как они с Эреном и Армином бегали наперегонки до дерева, того самого, где она хотела когда-то сидеть в обнимку с Эреном. То момент, когда он бросился на титана, без оружия, без УПМ, с одним лишь страшным желанием защитить ее, Микасу. То их прогулки по Хидзуру и Марлии. То последние события. Тишина давила сильнее колоссов. Пыль и пар висели над вытоптанной равниной, вдалеке виднелись очертания крепости. До слуха донеслись звонкие голоса — Армин и остальные, кажется, спорили с местными, убеждали, объясняли. Похоже, никто не узнает, кому принадлежал последний удар. Армин собрался взять это бремя на себя, слава Имир Прародительнице. Если все будет хорошо — ее имя даже не прозвучит, хотя в это Микаса не слишком верила. Тишина такая, что в ушах звенит. И боль такая, что выворачивает наизнанку. До сих пор не получалось поверить, что все это — не кошмар, что она не сошла с ума. Лучше бы сошла, лучше бы все это было болезненным бредом. Она задрожала и тут же почувствовала, что ее пальцы сжала чужая рука. Как ей теперь жить? Что ей теперь делать? Как справиться с тем, что она натворила? И как простить Эрена за то, что он натворил? В голове все путалось. Рыдания копились в груди, не в силах выбраться наружу. Боль потери накатывала морскими волнами, пыталась раздавить, размазать по серой земле, сносила все остальные чувства и эмоции, оставляла взамен растерянность. Так же было тогда, в Митре, но тогда к боли примешивался гнев, жгло желание отомстить. Сейчас этого не было, одна лютая боль, выворачивающая душу наизнанку. Пыль медленно оседала. Микаса подняла голову, и ее глаза на секунду ослепила мелькнувшая небесная синева. Микаса вздрогнула, зажмурилась, тихо-тихо выдохнула. Они выбрались из ада живыми. Живыми. — Делай что хочешь, но Леви мозги и нервы не фикай, — Микаса впервые слышала от командующей такие грубые слова и такой жесткий тон. После боя в Марлии Микаса была в ужасе от происходящего. Да, на месте удалось остаться спокойной и сосредоточенной. Не зарыдать при виде Эрена. Хладнокровные движения, резкие замахи, четкие, выверенные прыжки — все было настолько привычным, что можно было не задумываться о происходящем. Присутствие друзей и Леви неподалеку вселяло уверенность — они справятся, они вытащат Эрена. И вернутся домой. Остальные потом так искренне радовались первой победе, которая казалась совершенно нереальной, орали песни, разливали по кружкам терпко пахнущие напитки. А командование, тем временем, подсчитывало потери, проводило перекличку рядового состава, размышляло о том, что же будет дальше. Микаса видела лицо Ханджи и понимала, что победа далась им не просто так. Это кроме того, что Эрен сидел в трюме в кандалах. И с ними был Зик, тот самый, стараниями которого погибло столько их товарищей. А потом прозвучал роковой выстрел, заставивший осознать, что же они натворили. Смерти гражданских, не от лап и зубов неразумных титанов, а от их рук, от превращения Армина, от драки Эрена с Молотобойцем. Разрушенные трибуны, дома. Мирный город. Тела под обломками, торчащие неестественно вывернутые конечности. Крики. Рыдания. Кровь. Сколько же крови на их руках, той крови, которая пахнет железом, а не воняет, которая не испаряется, въедается в одежду и кожу, которая остается бурыми пятнами на ткани и совести? Держать лицо удавалось с трудом, поведение Эрена казалось каким-то фарсом, абсурдом. Чем-то ненастоящим. Как же ей хотелось верить, что он просто валяет дурака, что он вот-вот снимет эту дикую, незнакомую ей маску и снова станет тем родным человеком, которого она старалась защищать столько лет. Хохотнет и скажет «Попалась!», как когда они играли в прятки, и он всегда находил ее, куда бы она не убегала. Добавит, что он не собирался ничего такого делать, не хотел убивать людей, что у него есть план, как добиться мира. Глупо. Как же глупо! И все равно она хотела, чтобы он был рядом. И отчаянно нуждалась в совете. Когда они прилетели на Парадиз, она подошла к Ханджи, потому что больше было не к кому. Та мгновенно — куда там капитану — взбеленилась. Сообщила, что если она, Микаса, не уважает себя, то и Ханджи не будет. Потому что только полные дуры с титанятиной вместо мозгов так себя ведут. И потребовала отвалить от Леви, раз Йегер ей важнее всего на свете. Тогда Микаса не стала спорить и объяснять, что ее неправильно поняли. Сердце и правда рвалось на куски. Все, что казалось уже решенным, все аргументы, мысли, обещания самой себе, все испарялось, как титан после смерти. Снова и снова ее тянуло к Эрену. Снова и снова хотелось бросить свою жизнь к его ногам. И от понимания этого становилось только хуже. Капитана не было рядом, и от этого было совсем паршиво. Когда Эрен оттолкнул ее, даже когда избил Армина у нее на глазах, она стояла, не в состоянии пошевелиться, как будто на руках и ногах были тяжелые кандалы. В душе царил полный кавардак. Мысли путались, происходящее казалось идиотским кошмаром, одним из тысячи тех страшных снов, которые преследовали ее во время службы в Разведке, только проснуться все не удавалось, сколько ни кусай себя за руку. Эрен, ее Эрен, он же не мог так поступить, не мог такого сказать, не мог поднять руку на Армина! Это же Армин! Их друг, который всегда, всю жизнь был рядом! Тот самый, что делился мечтами о море и без сомнений ринулся на колоссального, чтобы спасти их всех, который горел, умирал у них на глазах. Ради которого они кинулись на офицеров. И который только чудом остался жив! Как они тогда плакали, какими родными казались друг другу — в тот момент и навсегда. А потом демоны вышли из Стен… …и под их ногами задрожала земля. Как же ей хотелось проснуться… — Отродье, меня пугает твое лицо, — уставший голос заставил тряхнуть головой, в которую упорно лезли обрывки прошлого. — Я бы все равно справилась, — честно ответила Микаса. — Я ведь сама себе поклялась. — Когда успела? — Когда Флок сказал, что вы с Ханджи мертвы, — она вздрогнула и не сумела сдержать сухой всхлип. Вспоминать это было жутко даже теперь. …знаешь, мам, я никогда не задумывался, насколько непрочен человек… Первой мыслью после страшной новости, сказанной равнодушным тоном, стало такое же равнодушное «убью». Никаких сомнений не осталось за секунду. А позже понадобились колоссальные усилия, чтобы не завыть от дикой боли и невозможного отчаяния. Как она тогда удержалась — одной Имир ведомо. Самообладание испарилось быстрее титана, когда дернувшая ее за угол Ханджи вместо «привет» сказала «жив», а потом обнимала, а она все давилась сухими рыданиями и судорожно цеплялась за чужой грязный китель со следами крови. Боль стала ее постоянным спутником, отчаяние сидело в глубине души, придавленное куда более важными делами. Она твердила себе, что соплями горю не поможешь, и это странным образом позволяло держать себя в руках. Остальные тоже держались на честном слове и на одном крыле. Тоскливые взгляды Армина в ее сторону она молча игнорировала, как и тревожные Жана и Конни. Говорить не хотелось. Не моглось. А еще — кажется, они и так все понимали. Так смысл повторять очевидное вслух? Они обязаны сделать все возможное, чтобы остановить Эрена. Ей просто надо поговорить с ним. Она обязательно, обязательно справится, она найдет нужные слова — на этот раз! Не может не найти! О том, что творил Эрен, она старалась не думать. Да, он ошибся. Он хотел защитить их, но он просто не понимал! Она объяснит и все исправит! Она напомнит… Напомнит ему про Хисторию! Он же любит ее, их королеву, такую маленькую, такую уставшую тащить все на себе. Он не может, не имеет права оставлять ее одну! Неужели он готов ее бросить ради своей цели? «Готов», равнодушно сказал в голове холодный голос. «И ты не можешь решать вместо него». Признать, что он действительно не просто готов уничтожить мир, а уже начал это делать, оказалось сложнее всего. Тот дурацкий прекрасный мир, который они втроем хотели увидеть, но видели только на картинках старой книжки Норико. Эмоции сплелись в тугой комок, рвали, раздирали на куски и не позволяли увидеть мир вокруг. Боль, отчаяние, злость, ярость. И еще одна. Которую она никак не могла назвать вслух. К моменту встречи их маленькой компании Микаса сумела немного успокоиться. Ну или хотя бы запрятать эмоции под привычно хмурое выражение лица. При виде плачевного состояния Леви зачесались кулаки — очень захотелось сломать братьям Йегерам челюсти. А по-настоящему жутко стало позже, когда Леви вцепился в ее руку, как титан в добычу, и все остальное время страшно молчал. Ей оставалось только сидеть рядом, слушать хриплое дыхание и молить Имир, чтобы это дыхание не остановилось. — Всегда знал, что Йегер потеряет от тебя голову, — Леви нежно погладил ее мозоли от рукоятей клинков. Скоро сойдут. Титанов больше нет. Чертов Эрен. — У тебя нет чувства юмора, — беззлобно огрызнулась она. — Я это не скрывал, — ответил он совершенно серьезно. Он еще и шутить умудряется в таком состоянии. Вспомнилось, что когда он увидел, что ставят на могилах на родине Оньянкопона, то сказал, что никогда не думал, что в смерти столько плюсов. Главный юморист разведки. Микаса аккуратно прижалась щекой к его плечу, понимая, что врача, похоже, еще ищут. Раз никто не пришел — а Армин точно видел, куда она отправилась. Если через десять минут никто не появятся, она пойдет туда сама сама и притащит доктора за шкирку! Несколько дней — а кажется, несколько жизней — и вот они снова так сидят. А тогда ведь даже не надеялись, не думали, что выживут. Вообще ни о чем не думали, кроме их страшной цели. Микаса снова посмотрела на порт, где засели йегеристы. Горькая ирония — им придется убить одних людей, чтобы попытаться спасти других. Проклятая арифметика войны, командующий Смит бы понял. Придется идти на штурм, если ребята не справятся. Убивать людей, а не титанов. С титанами было проще. Даже когда они узнали, что титанов делают из элдийцев — подарить им милосердную смерть казалось правильным. Когда она успела стать такой чувствительной? Всегда резала, не задумываясь, просто шла за Эреном, по головам, по трупам, если было нужно — сколько бандитов умерло от ее руки тогда, в Стохесе? А теперь вроде и цель благородная, и других вариантов нет, но в голове постоянно крутятся слова о том, что потери, без разницы, своих или чужих, это плохо. — Иди сюда, — уставший голос выдернул из бесполезных размышлений. Леви медленно, тяжело приподнялся и притянул ее ближе. Больше не волновало, что друзья увидят. После новости о его смерти больше ничего не волновало. Какого титана волновало раньше? Честь? Репутация? Красивые слова, вот колоссам их и скажите, когда они будут идти по вашему дому, вашим близким, перемалывая в труху вашу жизнь. После Дрожи земли не оставалось ничего, кроме выжженных, вытоптанных земель. Мир корчился, превращался в месиво. За равнодушной поступью тянулся запекшийся кровавый фарш, перемешанный с землей, размазанный на сотни километров. Ничего живого. Никого живого. Только пустые серые земли, на которые Микаса насмотрелась, пока они добирались до порта. Те места, которые она раньше видела из окна поезда, покрытые ростками пшеницы поля, обещавшие хороший урожай, цветущие яблони, яркие цветы на лугах — воспоминания Микасы превращались в пыль при виде гнусной новой реальности. Вместо деревень — обломки, еле заметные за мутными стеклами. Разрушенный город, где они когда-то остановились ночью и вышли на перрон, освещенный тусклыми кристаллами, смотрели в небо и пытались осознать прочитанное. Цеплялись друг за друга, пришибленные кривыми буквами почти столетней давности, и не давали друг другу утонуть в боли и отчаянии. Почти как сейчас. Только тогда вокруг бродили редкие люди, квохтали куры в деревянных ящиках — кто-то грузил свое добро в багаж, негромко ругался, дымя самокруткой, и едкий дымок вился в свете фонарей. Вдалеке раздавался плач ребенка, малыш явно был ярым противником ночных поездок. Жизнь продолжалась, несмотря на то, что Микаса чувствовала; жизни было глубоко наплевать на эмоции двух придавленных старыми письмами разведчиков. Но от этого становилось светлее. Тогда было не так страшно, не так больно, не так… Безнадежно. Выжженная земля — вот что представлял собой их новый мир. Мир, подаренный Эреном жителям острова Парадиз, и он ведь не собирался уничтожать родину, просто колоссов было много, очень много. Мертвый мир — лучший подарок в ее недолгой жизни, ага. Эрен, когда ты успел со Стены головой вниз грохнуться? Если это — рай, то что же тогда ад? А страшнее всего было то, что она все равно была не готова его потерять. Она не готова больше терять близких. Микаса верила, изо всех сил верила, что с ним надо просто поговорить. Объяснить, что ему надо просто вернуться домой, к друзьям. К Хистории. Пусть он не будет рядом, пусть испытывает к ней что угодно. Но пусть будет жив. — Что нам делать? — рвано выдохнула она. Слез все еще не было. Когда все закончится, она позволит себе рыдать в голос, выть, выплескивая все, что сейчас копится в груди. Позволит себе плакать, сбивать в кровь костяшки, орать, проклинать себя, Эрена, всех и вся, пока боль не утихнет. Но не сейчас. Иначе никакого «потом» для них не наступит. Через мгновение Микаса почувствовала чужую руку, рассеянно перебиравшую короткие волосы на ее затылке. — Эрвин бы сказал, что надо бороться до последнего, — может, Ханджи его успокоительным накачала? Невозможно оставаться таким спокойным в такой момент! — Уверен, твой Йегер потеряет от тебя голову. — Он не мой, — привычно напомнила она, жмурясь, чтобы не зарыдать. Голос дрожал. — Это я… наверное… Она почувствовала тихий вздох. — Микаса, — голос Леви звучал на грани слышимости. — Даже с нашей чертовой фамилией мы принадлежим в первую очередь себе. Мы же не цепные псы, — она вздрогнула. — И не девочка Имир, чтобы защищать всяких уродов. Девочка Имир, та самая, которая посадила звезды, которая создавала титанов в тихом мире координаты. Она тысячи лет служила верой и правдой потомкам сумасшедшего короля-людоеда, выполняя приказы. Погибшая, чтобы его спасти. И даже после смерти готовая ради него на все. Зачем ты это сделала, Имир? Неужели ты так сильно любила Фрица, что готова была отдать ему все? Он ведь этого не заслуживал, это чунго устроило полную чочу всему миру, а ты отдала за него жизнь. Разве стоило оно того? «А ты-то чем лучше?» — поинтересовался спокойный голос в голове. Черт… Микаса отстранилась и посмотрела на Леви. Жуткий вид: волосы свисают сосульками, грязные, окровавленные бинты — сколько раз под ними расходились раны? — драная одежда. Из-под повязки по лицу тянутся свежие грубые швы, на руке нет двух пальцев — и ей больно думать о том, что он испытывает, что там с ребрами — подумать страшно, а он все равно не собирается отсиживаться в стороне. Псих ненормальный, и не заставить его отступить. Даже связать не получится — перегрызет веревки и отправится следом. Ползком, если потребуется, цепляясь зубами за мертвую землю. Никаких полумер. Ее руку сжала чужая сильная ладонь в безмолвном жесте поддержки. Ханджи, как много ты знаешь о своем друге. И как ей, Микасе, завидно, что она еще столько о нем не знает. У них мало, мало, так мало времени, что приходится откидывать все лишнее и личное на потом, и это самое «потом» наступит, если оба выживут. Полный тухес. — Бекицер, аиды! — раздался звонкий голос Ханджи. Леви отпустил ее пальцы, и Микаса решилась. И так откладывала, убеждала саму себя, что еще успеет. А время будто титаны сожрали. Иногда слова все-таки нужны. Даже когда кажется, что вы читаете мысли друг друга. — Сдохнешь — убью. — Что? — Обещай… обещай выжить! — голос задрожал, как новобранец при виде первого в его жизни девианта. — Постараюсь, — как-то рассеянно ответил Леви, опустив голову. Микаса помолчала пару секунд, встала и двинулась вперед, к порту. Внутри крепло ощущение, что ее все-таки предали. Снова. Да, они ни о чем таком не разговаривали. Неужели зря сказала и не так все поняла? «Соплями горю не поможешь», снова раздалось у нее в голове чертовски знакомым голосом. Всего месяц — а он в самое нутро пролез, прорубил себе дорогу клинками и занял слишком много места в голове и сердце. Еще пара шагов. Отставить лепетать, Микаса. Ты поклялась отдать сердце за человечество. Никто не виноват, что этому конкретному представителю человечества оно не нужно. Тебе-то все равно нужно, чтобы он жил дальше. Ворчал, цеплялся к каждой мелочи, хамил и пил свой чертов чай. И больше не думал о войне. А ведь казалось, что больнее быть уже не может. Почему кажется, что один из колоссальных лег на плечи? — Отродье, — не оклик, хрип. Руки задрожали, ноги стали ватными. Решил признаться, что играл с ней? Уж на это такого прямолинейного грубияна должно хватить. — Что? — голос окончательно подвел и сорвался. Сил обернуться не было. Сил вообще не было. Надо собраться. Они принесли присягу, а клятвы надо выполнять. Так ведь, капитан? — Я боюсь за тебя. Никаких полумер. Даже перед лицом Дрожи Земли. В стороне о чем-то спорили Габи и Фалько. Море впереди — такое синее-синее, сливается с синим-синим небом. И в море столько соли, не вычерпать за сотни лет. Солнце в небе — в любой момент его можно увидеть, надо только голову поднять. А ночью будут видны звезды, которые посадила тысячи лет назад девочка Имир. Глупая, наивная девочка, которая была готова на все ради своего любимого безумного монарха. Микаса не хотела быть как девочка Имир. Колосс с плеч даже не упал — вспорхнул и улетел, оставив взамен небывалую легкость. Чего она хочет? Чтобы у них было будущее. Вот ради этого Микаса готова на все. Руки привычно легли на рычаги УПМ. Свистнули тросы — в носу стало щекотно от запаха газа, — острые крючья впились в стены домов. И Микаса громовым копьем ринулась в бой. — Меня все еще пугает твое молчание, — она вздохнула, выныривая из воспоминаний. Хотя что там, может себе позволить. Они живы, остальное можно решить. — Не могу поверить, что все закончилось. Страшное позади, но впереди еще куча дел. Одно надо закопать вот прямо в ближайшее время, в буквальном смысле. А еще им всем нужен врач. А ближайшие целые больницы, похоже, в Хидзуру, а у них тут железная дорога… была. Интересно, лошади на этой базе есть? Или эти, как их там? Автомобили? — Микаса, — она повернула к нему голову. — Отправляйся на Парадиз. — Зачем? — Письма. Люди должны их увидеть. Микаса скорчила несчастное лицо. Конечно, он никому больше не доверит эту миссию. Но понадеяться-то можно. Да, она все понимала. Эта битва — еще не конец. Слишком много боли и крови между народами. Нужно что-то, что покажет всему миру, что элдийцы не дьяволы, какими их выставляли последнюю сотню лет. А теперь они и дьяволами-то быть перестали. Девочка Имир улыбнулась ей на прощание и ушла, забрав с собой силу титанов. Микаса была рада за нее и очень хотела думать, что там, куда им повезло пока не отправиться, она встретится с Эреном и, они наконец-то будут свободны. Маленькая, глупая рабыня, тысячи лет выполнявшая волю жестокого тирана, того, что приказал своим дочерям после ее смерти сожрать ее плоть, и ее родной человек, который стал врагом всего человечества, в своем желании спасти жителей родного острова. Две наивные души. Она обязательно оплачет их. Чуть позже, когда доберется до дома. Ей предстоит еще одна миссия, последняя. — Мы обязаны попробовать, — тихо, с явным трудом сказал Леви. Микаса криво улыбнулась. Он все-таки умел читать мысли. Марлиец, живший на проклятом острове, служивший в Разведкорпусе. Защищавший жителей их острова, спасавший тех, кто не хотел до последнего уходить с привычных мест. Сумевший со своими сослуживцами остановить шифтеров в их первой попытке атаковать элдийцев, так, что на долгие полвека, а то и больше, те отступили. «На перегруппировку», как писал перевозчик в своем отчете. Он записал свою историю, нашел уязвимое место титанов. Но главное — он увидел в них, дьяволах Парадиза, людей. Если он смог — возможно, узнав о его жизни, смогут и другие? Мне надо ненавидеть их, но я не могу. Он ведь никогда не пытался быть героем, простой парень просто делал то, что должен. Совсем как их Саша. Жан Браус. У него появился шанс стать мостом между народами. Интересно, что бы он сам об этом сказал? Наверное, предложил бы вместе сажать картошку. И Саша бы с ним согласилась. Пока есть картошка — все в порядке. — Ты собралась переть на Парадиз вот это? Хоть вином залей. Микаса только вздохнула. Лучшие шутки от главного юмориста разведки. — Разберусь, — откликнулась она. Отойдет на несколько километров от крепости и похоронит. Главное — запомнить место, чтобы потом, когда шум утихнет, вернуться и перезахоронить его дома, у любимого дерева. Посадить там цветы и навещать. А пока хватит малости — не позволить Эрену попасть в чужие, жаждущие доказательств, славы и экспериментов руки. Как вообще добраться домой? Порт в Марлии, как и большая часть самой Марлии уничтожены. Неясно, сколько разрушений, да они вообще не знают, сколько осталось от мира, но вряд ли много. Колоссы, огромные, тяжелые, но довольно медленные, однако они все равно недопустимо долго гнались за Эреном. Сколько земель пострадало? Сколько жизней остались месивом под равнодушными шагами? Неделю назад на Парадизе было куда больше яблоневых садов. Эрен, что же ты натворил? Возможно, стоит попробовать добраться до Хидзуру. Вряд ли они сильно пострадали, титаны шли в сторону Марлии, а Хидзуру находится в другой стороне. Отбиться от гостеприимства Киеми и попыток оставить ее под крылышком любящей родни. Убедить всех этих фруктов, что ей жизненно необходимо на родину. Геморрой на всю голову, как сказала бы командующая Ханджи. А Леви пока придется оставаться в гостях у Азумабито — Киеми точно не откажет в помощи, если Микаса попросит. А она попросит. Никогда особо ничего не просила, но тут ситуация требовала радикальных мер, пусть Леви потом будет на нее ворчать. Ему, кстати, лучше об этом не знать, узнает, когда она решит эти вопросы. Леви с явным трудом поднял покалеченную руку, положил ладонь на ее затылок, подтянул ближе, на расстояние вдоха. Микаса подалась вперед, и он прошептал в ее полураскрытые губы: — Мы еще увидимся. — Обещаешь? — Леви даже не стал пытаться подавить улыбку, от которой наспех зашитые губы заныли с новой силой. Да, она снова ловит его на слове. — Обещаю. — Попробуй только сдохнуть, — яростно прошептала Микаса. — Из-под земли достану и сама убью. — Повторяешься. Микаса потянулась ближе, касаясь чужих губ. Простое, невинное прикосновение — после всего, что было-то — обожгло похлеще взрыва колосса. Осознание в груди поднялось огромной морской волной, задрожало в руках, вырвалось наружу тихими горячими слезами. Безумная боль смешалась с громадным облегчением и, казалось, готова была разорвать изнутри. Крики раздались совсем близко. Похоже, врача нашли, а теперь ищут капитана. Надо бежать, но… Бабочки, вот кто там был! Они замерли. Микаса медленно выдохнула. Они еще поговорят. Ну, или не поговорят. С Леви как-то отлично можно было обходиться без объяснений и задушевных бесед. Почему с Эреном так не получалось? Надо найти в себе силы сказать. Какого титана в горле встает привычный комок? Нет, она не хочет как с Эреном. Иногда слова все-таки нужны. Позади ад, который они прошли рука об руку, а все равно страшно. Ох, как она сейчас понимала, что он чувствовал три дня назад. Имир, да проще еще раз сразиться с Прародителем и всей его армией. Проще всех шифтеров скопом победить без УПМ, черт возьми! Пришлось зажмуриться под чужим понимающим взглядом. Пришлось собрать все оставшиеся силы, чтобы протолкнуть наружу то, что ощетинилось острыми клинками в горле. Микаса всхлипнула и вытерла глаза пыльным рукавом, размазывая грязь по лицу. — Леви, — не прошептала, просипела, еле слышно, но плевать. Он смог, и она сможет. — Леви, я так за тебя боялась. В голове, посреди звенящей тишины, набатом билась одна мысль. У них есть будущее. Им повезло остаться живыми.