Эпилог

Письмо приходит через три месяца после битвы, которую пафосно нарекли Битвой Неба и Земли. По мнению Микасы, этот день надо было назвать мясорубкой или каким-нибудь емким словечком из словаря Подземного города, но ее никто не спрашивал. Вообще, Микаса теперь регулярно получает весточки от своих друзей и даже отвечает на каждую. Дела у них у всех идут не слишком хорошо, но Армин не теряет надежду на лучшее. Милый, наивный, один из самых храбрых и стойких людей в мире. Микаса искренне гордится другом. Она уже съездила в гости к родителям Жана. Во время визита те упорно пытались выяснить, кем она приходится их любимому сыну. Некоторые вопросы когда-то смутили бы ее, и когда-то она бы начала мяться в поисках ответа. Но у нынешней Микасы был хороший учитель — умение не отвечать на вопросы, если не хочется, оказалось очень полезным. Она навещает маму Конни, пока ее сын не может приехать, он вместе с Жаном, Райнером и остальными работает в лагере беженцев и помогает Армину. Микаса не скрывает в своем письме, что госпожа Спрингер не очень хорошо себя чувствует, но передает и ее пожелание заниматься своими делами и не переживать. В ответ приходят такие длинные письма с благодарностями, что Микаса чувствует неловкость, Конни многословно обещает приехать как можно быстрее. Жан тоже явно скучает по родителям, это читается в каждой строчке. Но от этого адресата она ждала весточки особенно долго и нетерпеливо. На грязно-сером линованном листе — описание места. Кривым почерком, с кучей помарок, что заставляет Микасу тяжело вздохнуть. Скучает. Отчаянно скучает. Потом она садится и пишет ответ. Дарагая лбимая мама Ето письмо ты нипрачтаешь Пара прядей волос — все, что она закопала под его любимым деревом. Оказалось, что останки уже захоронены там, даже могильный камень с именем имелся. Тогда Микаса долго ругалась, вспоминая все слова, выученные для миссии в трущобах. Орала, срывая голос, проклинала, умоляла, выплескивала из себя то, что так долго копилось. Потом, обессилевшая, лежала на земле и тихо плакала. Как же она поначалу ненавидела себя, друзей, Армина и командование, проклинала, просила — непонятно, кого — чтобы забрали ее вместо него. Хотела вырвать из груди собственное сердце, лишь бы он вернулся. Копала яму в сухой земле, срывая ногти, под цветущими кустами какого-то незнакомого ей растения. Благоухало так, что в голове мутилось, и хотела навсегда остаться рядом, лишь бы ушло это безумное чувство боли и вины. Сидела у этих проклятых кустов. А вокруг стелился ковыль и цвел аконит. Тогда она смогла подняться и пойти дальше. Встретила колонну медиков с Хидзуру, показала им свое запястье и попросила отправиться к крепости Сальта. С трудом убедила их, что до Хидзуру доберется сама. Как шла - толком не помнила. Делала шаг за шагом, не думая о том, куда идет, сбивая в кровь ноги, сжимая в израненных руках шарф, где были завернуты несколько прядей волос. Порой ее подвозили редкие телеги, автомобили, пару раз встретились всадники. Вспоминала, вспоминала, вспоминала то, что он показал ей. То, что оглушило, ослепило, выбило из головы все мысли. Страшный выбор, проклятая арифметика войны. Большая часть мира против вообще всех жителей Парадиза, их маленькой родины. Он принял ужасное решение в одиночку и сумел унести силу титанов на тот свет. Он ведь даже не знал наверняка, что они справятся, просто верил. В друзей. В нее. Зная, что за это его никогда не простят. Она не могла решать за него. Ни за кого не могла, если уж на то пошло. Он любил ее. Хотя — теперь она это понимает — ее любовь не давала ему дышать. Он любил Хисторию. И ради них он опрокинул земли в кровавый ад. Поставь перед ней такой выбор — родные люди или тысячи чужих жизней, она бы не колебалась ни секунды. Но никогда и никому она не пожелает делать такой страшный выбор. И никогда не сможет это простить. Их путеводная Звезда-Полынь рухнула и отравила весь мир. Мы как будто существуем тут сами по себе без бога без направления без ничего и только знаем что существуем… Теперь Микаса знает, что им двигало, когда он втаптывал ее чувства в грязь, когда говорил, что она слабая и ни на что не способная, что она всего лишь жалкая раба собственной крови. Когда говорил, что он ее ненавидит. Она не хочет это помнить. Она хочет помнить его улыбку и яркие счастливые глаза. Звонкий голос и теплые руки, которыми он повязал ей свой шарф. Их любовь была мучительна для обоих — два глупых, неопытных подростка. Слишком настойчивая забота как попытка донести свои чувства с ее стороны. Неумение запомнить ее привычки и жестокое сопротивление этой заботе с его. Ссоры и горькие обиды. И боль — теперь она это понимает — одна на двоих. Если бы она умела слушать. Если бы он умел понимать без слов. Эрен Йегер. Герой, устроивший геноцид. Надежда человечества. Чертов смертник. Их друг. Когда-то — вся ее жизнь. Знаешь, мама, иногда я думаю, что завтра что-нибудь случится. Микаса знает, что Хистория вместе со своим малышом регулярно ездит в Сигансину, навещает могилу Эрена. Сама она пока не может найти силы даже второй раз увидеть камень, на котором начертано родное имя. Она очень хочет верить, что Хистория смогла подарить ему такую любовь, в которой он нуждался. Которую он ждал от нее, Микасы. На которую она никогда не была способна. То, что он показал в Путях, было сказкой, а сказки и жизнь это две большие разницы. Микаса хочет верить, что Хистории он тоже подарил сказку на прощание. Просто она — не Хистория. А Эрен не… Просто она никогда не расскажет об этом Хистории. Эрен, какими же глупыми мы были. И всё-таки я уже не один из них… Письмо занимает несколько листов, а слова никак не заканчиваются, ложатся на бумагу, размываются в соленых каплях. Слишком многое она не успела сказать. Слишком многое она должна сказать, потому что иногда слова это очень важно. Теперь она точно знает, чего хочет. Она хочет увидеть то самое разноцветное небо над снежными полями, рисунки художников из страны Палеолит и даже огненные реки. Хочет погладить колючее животное, которое очень аккуратно размножается. Хочет попробовать чай синего цвета и еще раз ощутить на языке сладость замороженного молока с шоколадом. Хочет услышать, как играют на барабанах люди в ярких бусах. Хочет испечь картошку в костре на берегу моря. Хочет больше не видеть кошмары, наполненные смертями, болью, ужасом в чужих глазах, громадными уродливыми пальцами и жадными зубастыми пастями. Четыре года, в которые вместилась вся ее короткая жизнь, были отданы войне, где приходилось убивать, выполнять приказы и стараться не сдохнуть. Она плохо помнит, как жить без этой самой войны, так плохо, что до сих пор не понимает, как можно жить без пробуждений в пять утра и тяжелого запаха крови. Он мерещится везде, кажется, впитался в кости, и его уже никогда не смыть никаким мылом. Но она твердо собирается выяснить, как жить без войны. В том числе ради тех, кто уже никогда этого не узнает. Она хочет увидеть мир без титанов. Мир, за который столько людей отдали свои сердца. Мир, который обязан быть омерзительно счастливым. Однажды она отдаст это письмо адресату, хотя и понимает, что листы сразу окажутся в костре или печке, не успеет она сказать «Ежик». Чернила сохнут, а Микаса собирается в дорогу, проверяет газ в баллонах, складывает в сумку УПМ и с утра едет в лес Гигантских деревьев. У края леса тщательно проверяет ремни, а потом взлетает на самый верх и там долго лежит на широкой ветке, глядя в бесконечное синее небо. Небо, которое скоро смогут увидеть жители трущоб. Такое же небо было над ней по пути в Хидзуру. По пути на Парадиз. Небо всегда будет таким же. Даже когда ее уже не будет. Но пока она есть, и у нее есть последний приказ, который она исполнит любой ценой. Как будто чего-то то ли нам не хватает, то ли в нас… На нужной поляне Микаса оглядывается и цепенеет — вокруг разбросаны обломки деревянных ящиков, осколки темного стекла и порванная униформа Разведкорпуса. Все уже поросло яркой травой и мелкими пестрыми цветами. Поломанные ветки, покрывшиеся новой листвой, и все еще заметные следы гигантских ногтей на коре. Кулаки сжимаются так сильно, что на ладонях остаются красные лунки, из груди вырывается тяжелый шумный выдох — вот почему ее напугало то тяжелое молчание. Микаса ходит вокруг, натыкается взглядом на два грязных кителя и срезает с них поблекшие нашивки. Перед тем, как отправиться дальше на поиски, встает и отдает честь, уже не пытаясь сдерживать слезы. Когда ее друзей растаращило у нее на глазах, она так хотела поверить, что все-таки сошла с ума. Но они в итоге снова стали людьми. Как можно сохранить рассудок, когда режешь загривки тем, с кем сидел у костра полчаса назад? Или вся злость и ярость ушли на то, чтобы дойти до конца и остановить это безумие? Сколько потребовалось сил, чтобы оттащить от края безумия еще и ее? Микаса долго ищет тайник — слишком неразборчивы слова, перемежающиеся кляксами. А когда находит и возвращается домой — сидит, пьет невозможно горячий горький черный чай и перечитывает, перечитывает то, что написано на пожелтевших листках и коре. Трогает кончиками пальцев страницу старой священной книги, на полях которой змеятся каракули. Гладит старые тряпки с кляксами. Рассматривает обертки городских товаров с плохо читаемыми буквами. Элдийцы здесь — не дьяволы, мечтающие уничтожить всех и вся, не герои, которые спасают мир. Они просто живые люди. Они любят, ненавидят, спешат по делам, живут и умирают. Едят булки, заводят детей. Боятся темноты и растят огороды. А во главе Разведкорпуса стоит марлиец. Марлиец, который понял, как глубоко проникли друг в друга их нации, несмотря на долгую войну. Сколько на самом деле на их острове тех, в ком течет кровь жителей материка? Сколько марлийцев пошло на остров за своими близкими, лишенными памяти? Сколько марлийских песен поют в деревнях на Парадизе до сих пор? Сколько песен элдийцев поют в далеких поселках в Марлии? Им никогда не узнать. Да это и не нужно. Марлиец сумел на много лет отсрочить падение стены Мария. Он делал все, чтобы как можно больше людей могли как можно дольше спокойно копать картошку. Против ожидания, оказали сопротивление выше запланированного… вынуждены были отступить на перегруппировку… уровень опасности следует переоценить… Пока есть картошка — все в порядке. И составить план дальнейших действий проще, чем ползучего титана прикончить. Каждую субботу в порт прибывает пароход из Хидзуру, в десять утра воскресенья поезд с побережья извещает жителей Митры о своем прибытии долгим гудком, а в два часа дня поезд уже уходит, чтобы желающие успели на обратный рейс. В полдень по улице, где Микаса арендует маленькую квартирку, идет старенький почтальон со старой сумкой на плече, стучит в двери и с доброй улыбкой раздает письма. В руки Микасы тоже неожиданно ложится тонкий конверт, подписанный так криво, будто человек впервые в жизни ручку видит. Микаса снова тяжело вздыхает, но тут же расплывается в глупой улыбке. Содержание письма скупое, кажется, за каждое слово по ногтю выдирали, пришлось экономить. Две строчки неразборчивым почерком: просьба передать записки от Габи и Фалько семье Браусов. Она сидит, смотрит на кривые буквы, которые складываются в сухие слова. Чувство одиночества, которое долгое время было ее верным товарищем, которое недавно снова начало скрестись в груди, пропадает, как будто его и не было, а глупая улыбка не сходит с лица до вечера. Микаса складывает письмо в старую заплечную сумку, прячет на самое дно, под сменную одежду. Записки отправляются на тумбочку: с Браусами она встретится совсем скоро. Кадет это ученик в училище в другие училища берут только грамотных Мысли прерывает стук в дверь. На пороге стоят Мари, теперь живущая в Сигансине, и Воробей. Старая знакомая приехала навестить пацаненка, ныне — учащегося 110-го кадетского корпуса, который разместили в Орвуде. Пополневшая, остепенившаяся, в простом платье в пол, Мари бесцеремонно чмокает опешившую Микасу в щеку, передает горячий привет от Тима, который не смог приехать, потому что строил кабак, и — что особенно удивительно — от Дейва, который поселился по соседству. Говорит, что они тоже хотели бы передать весточку, но пока только учат грамоту. Добавляет, что беременна, и зовет через месяц на свадьбу. Воробей, такой же тощий, как в день их знакомства, протягивает несколько помятых листов, заполненных каракулями — ого, он уже научился писать! — и начинает активно размахивать руками. — Просит отдать ему, — переводит Мари с языка жестов, — В кадетском корпусе, говорит, новые куплеты какой-то песни про какое-то животное. Сын, что за выражения, кто тебя воспитывал?! Какие еще иголки, таких зверей не бывает! Микаса обещает подумать насчет приглашения, складывает послание в ту же сумку и спешит во дворец на очередную встречу с послами Марлии и других стран. На обороте тут отчёт от одного урода, ты не обращай внимания, что урод — марлиец, как мы с тобой, уроды — они просто так уроды, ни страны у них нет, ни имени, ни совести. Пострадавшая сильнее прочих Марлия стояла насмерть в своих взглядах — место элдийцев в аду! Враг человечества был именно с проклятого острова, и что, что они его и остановили? Может, сами его на всех и натравили! И где ваши доказательства, что сила титанов ушла навсегда? Ах, нам придется поверить на слово? Во что еще предлагаете поверить? В то, что Фриц-гуманист существовал? Ни один житель материка не признает в дьяволах Парадиза людей, не было такого и не будет! В ответ они слышали, что Дрожь Земли вызвал Эрен Йегер на пару с Зиком, марлийским героем, между прочим! А их — элдийские — герои остановили Прародителя с его армией. Они такие же люди! Они тоже хотят спокойно жить! Нет у элдийцев больше никаких сил, иначе хрен бы кто с вами разговаривал словами через рот. Пара титанов — и нет больше вашей делегации. Тупые споры идут по кругу с переменным успехом с самого окончания последней битвы. Остальные страны, пострадавшие от Марлии и Элдии, настороженно смотрели, но не вмешивались. Кажется, хватит маленького толчка, чтобы все покатилось в пропасть. Она идет по улице и видит то, от чего по хребту бегут мурашки: флаги с ружьями, вскинутые от сердца к солнцу кулаки, крики «Борись!»… Неужели они готовы были умереть ради этого? Микаса искренне хочет верить, что у них получится поставить хотя бы первую опору для будущего моста между народами. Крохотный шанс — лучше, чем ничего. А пока ей приходится перед выходом из дома надевать бесформенные шмотки и заматывать лицо старым платком. На всякий случай. …на самом деле что утешает - что его власть не безгранична. Следующим утром она направляется в фотоателье. Семейная пара из Хидзуру решила попробовать пожить на Парадизе, и пока дела шли в гору — новомодное развлечение пришлось по вкусу местным жителям. Митра почти не пострадала, в отличие от остальных земель, и здесь осталось немало богатых людей, сохранивших свой статус. Пока Микаса ждет своей очереди, она снимает платок. Хозяева замечают ее и вдруг начинают кланяться и многословно извиняться. Она узнает старых знакомых — они были в составе делегации, помощники госпожи Киеми. Норико-сан и Хаджиме-сан так рады видеть Микасу-сама. После обеда плотная стопка фотографий уже лежит у нее в сумке, а хозяйка робко спрашивает, куда Микаса пойдет с этими снимками. Та честно отвечает. Время до вечера уходит на поиски подарка новобрачным. А на закате Микаса идет в редакцию местной газеты, около которой смущенно мнутся фотографы. мамачька я абюсь Мне Страшна пстяно я адин и никагого друзей Редактор, увидевший фотографии и оригиналы, орет громче Дрожи Земли. Газетчики тоже орут, вырывая отпечатки друг у друга. Наборщик бьет себя в грудь и клянется — чтоб его титаны сожрали, если срочный выпуск не будет готов к утру, остальные кивают и поддакивают. Начинается хаос — все бегают, шумят, спотыкаются, ну просто девианты в чистом поле. Однажды Микаса найдет новые слова, чтобы говорить про мир вокруг. А пока просит отправить первый же экземпляр семье Браус. Норико-сан умоляет сделать дополнительный тираж, обещает заплатить тройную цену, нет, Хаджиме-сан обещает заплатить в десять раз больше. Редактор трясет руку господину фотографу и обещает сделать все вообще бесплатно, те плачут, благодарят, пихают редактору мешочек с деньгами и убегают в воздушный порт, где стоит дирижабль Азумабито. Плевать, что на дворе ночь, газеты должны оказаться в Хидзуру как можно быстрее. Микаса засыпает в кресле под ритмичный шум типографского станка, когда первые рассветные лучи начинают свой танец на флюгере часовой башни. А потом ее будит крик. Она прислушивается и довольно хмыкает. — Сто лет назад на Парадизе жил марлиец! Аккерманы нашли письма из прошлого! Элдия никогда не создавала неразумных титанов! Марлийцы и элдийцы жили вместе! Марлиец служил в разведке! Читайте в срочном выпуске! Редактор сообщает, что фотографы вцепились в первый же тираж мертвой хваткой и убежали три часа назад. В окно видно, как к юному газетчику подходят первые люди, читают, ахают, поднимается шум, вокруг собирается толпа. Не знаю, что хочу больше чтоб они сдохли или наоборот. Микаса заходит в кадетский корпус, где успевает поймать Воробья до обеденного построения. Выясняет у директора, может ли кадет помочь ей с последней миссией. Сам Воробей на вопрос выдает целую пантомиму, из которой Микаса понимает только что ради нее он вот прямо сейчас хоть до Хидзуру вплавь! Директор — один из бывших членов Разведкорпуса, — соглашается дать парню несколько внеплановых выходных, хотя Микаса и говорит, что уже на днях уйдет в отставку. Плевать, среди бывших жителей гетто Либерио оказались его родные, выжившие только благодаря их команде. Еще он обещает прекратить безобразие — кадеты повадились писать про погибших разведчиков неприличные куплеты с участием какого-то странного животного. Микаса ухмыляется и просит не наказывать, а лучше даже поощрить фантазеров. По дороге домой она видит, как кучка рабочих покупает один выпуск на всех, после чего отлавливает мелкого школяра, жующего булку с сахаром. Тот ужасно смущается, кидает ранец под ноги, берет газету, водит пальцем по строчкам и старательно проговаривает каждое слово: я хател украсть еду но они паймали миня и накармили Когда министры видят Микасу, опоздавшую на совещание, шум на секунду стихает, но тут же поднимается вновь, громче прежнего. — Ты что натворила, тупая девка! Почему не обсудила с нами! — выкрикивает кто-то. Бессмертный что ли? Микаса находит хама взглядом и улыбается ему как голодный титан, но тот не унимается. — Сраная солдатская подстилка! Путь в большой мир вымощен телами разведчиков. Это они остановили Эрена, поставив на кон все. Это на их телах — ее теле — остались шрамы — напоминание о том, за что их товарищи отдали свои сердца. Сколько жизней осталось буквами, выбитыми на огромном мемориале, да еще — Ханджи, если ты это видишь, ты точно в восторге, — в песне про ежика, которую дописывать еще много лет? И никогда не перестанет болеть там, где раньше были живые и навсегда молодые друзья. — Ша, шлимазлы, — негромко чеканит Микаса, и шум стихает. Все хотят услышать, как тупая девка будет оправдываться. — Ты. Каццо ди марикон пендехо кон мьерда, ихо де фиккен пута, алиф аир тебе в тухес без смазки, куло ди ореккьоне титан, мать твоя фика с штрассе конча! Выдав эту тираду, Микаса вскидывает подбородок и захлопывает за собой дверь. Возмущенный гомон за ней мог бы снести Стену, но ей плевать. Прежде чем выйти на улицу, Микаса вытаскивает из сумки старый плащ и надвигает капюшон поглубже: бесформенная шмотка не позволяет узнать в сгорбившейся фигуре молодую разведчицу. Кто бы знал, что уроки трущоб пригодятся в мирной жизни. На улице продолжают читать, отовсюду доносятся обрывки предложений: Передай ПРИВЕТ Габи… Я не дружусь с элди потому что это неправильно дружить с врагом от которого сбегать… Готье Кирштайн. Кенни Марикон. Долл Кирштайн. Лола Эльтер. Зуза Меллер. Какой-то усатый художник, стоящий у мольберта поднимает руку, чтобы вытереть слезы, когда кто-то рядом с ним продолжает читать: И вот перед смертью он начал говорить о своей матери, о том, что она была из Марлии. Никто не понимал, о чём он, только я — но подумай, смерть освободила его, вернула ему память о близких… — Это что же выходит, наша королева тоже на какую-то часть марлийка? — в голосе говорящего звучит самое настоящее недоумение. — И не только она, похоже, — раздается такой же удивленный ответ художника. — Прям не знаю, что теперь думать… — Вот и я, — задумчивый вздох и шелест газеты. …и бабку его Анну, хоть она и наша, марлийская… Микаса тихо улыбается и опускает голову ниже. У двери ее ждет семья Браусов и после рыдает в ее маленькой кухоньке. Микаса передает им привет от Габи и Фалько, которых они знали как Мию и Бена. Отдает корявые записки, добавляет, что их родители живы, и у них все хорошо. Ждет, когда сестра Саши — она не запомнила ее имя — напишет ответ. Рапорт об отставке уходит с посыльным, а вот от встречи с королевой Микаса отказывается, благо, Хистория и не требует. Наверное, ей просто не хочется видеть ту, к которой Эрен был так привязан. Потом Микасе сообщают, что тираж допечатывали несколько раз. Забегают фотографы, говорят, что в Хидзуру творится что-то неописуемое, а выпуск полетел по другим странам. Газету передают из рук в руки, читают толпами, обсуждают во дворцах и хибарах, на заседаниях министров и в портовых кабаках, в борделях и родильных домах, обсуждают, обсуждают, обсуждают. Заодно фотографы уточняют, готова ли Микаса показать письма госпоже Киеми. Нет, они-то видели своими глазами, но вы же понимаете… Микаса соглашается, знала ведь, что так и будет. Пакет с оригиналами вместе с Воробьем уже в Сигансине. Она заедет за ним позже. Она не планирует здесь оставаться. Чем бы все это ни кончилось, Микаса навоевалась на пару жизней вперед. Мне надо ненавидеть их, но я не могу. Отставку приняли. Скрипя зубами, выписали премию за отличную службу, назначили содержание, положенное героям войны. Королева через третьи руки передала послание, в котором пожелала всего хорошего и заодно приложила чек на круглую сумму с предложением купить на эти деньги дом в Стохесе или Каранесе. А лучше — в Нидли. Микаса, читая ровные строчки, ехидно хмыкает — какой тонкий намек. Но никакой обиды и близко нет, только надежда на то, что Хистория когда-нибудь тоже сможет отпустить Эрена. А вот деньги еще пригодятся. она старушка из элди но наверное гдето у тебя там В это воскресенье стук в дверь раздается уже через час после свиста прибывающего поезда. Дверь грустно скрипит — кого еще принесло? — и Микаса видит кучу народа. — Как ты? — голос Армина звучит все так же звонко, пока тот крепко сжимает ее в объятиях. К ним тут же присоединяются Жан, Конни и Пик. Энни и Райнер стоят в стороне, Энни смотрит с неодобрением. — Я в порядке, — отвечает Микаса, она безумно рада их видеть. И только незаметно давит тяжелый вздох, когда понимает, что достала на одну чашку больше. Разговор за кухонным столом то и дело стихает, рассыпается на буквы, тонет в уставших глазах. Острый взгляд замечает изменения: седые ниточки в темных волосах Пик. Еле заметный проблеск боли в глазах Конни, когда он встает со стула. Жан то и дело выпадает из разговора. Райнер смотрит на улицу с такой тоской, что хочется его встряхнуть. Армин тихонько вздрагивает, когда над крышами пролетает стайка птиц. Но — живые. Мне Страшна пстяно я адин и никагого друзей нет толко дяволы Друзья делятся новостями, пытаются шутить, но Микаса слышит то, что скрыто за словами. Пепел победы горчит на губах и в ночных кошмарах. Это то, что останется с ними до конца. Эрен, тухес ты все-таки. Не может же целый народ просто отправиться в ад и всё… — Микаса, а ты не спросишь о капитане? — раздается голос Конни. Она качает головой, но тот не замолкает. — Я думал, вы это, ну… — уши Конни забавно розовеют. Микаса смотрит на него, вопросительно приподняв брови, и тот окончательно тушуется. — Какой же ты бестактный, — насмешливо говорит Пик. — У него бы спросил. — Конни дурак, но не самоубийца, — откликается Энни. Конни зыркает на нее исподлобья, но молчит. — Моя книга досталась мне от прапрабабушки Норико… Микаса, где вы взяли эти письма? — спрашивает Армин и кладет на стол потрепанную газету. — В Подземном городе, — честно отвечает она и оказывается в перекрестье взглядов. — Это тогда? Ничего себе… — хрипло бормочет Жан, пока до остальных медленно доходит сказанное. — Вот видишь, они тогда и это, я же знал, я был прав! Да мы же видели, как она смотрит, и в лесу тогда… — вопли Конни смолкают: Армин пихает его под ребра. Микаса думает, что умение не отвечать на вопросы, если не хочется, оказалось весьма полезно. И пригодилось уже не раз. Конечно, они все поняли. Гораздо раньше, чем она сама. В груди разливается тепло. — Конни, это не наше дело, — одергивает его Жан. — Ну… мы же вроде друзья, я так думал… — смущенно бурчит он. — Ты не умеешь думать, — едко откликается Энни. Между ними тут же завязывается перепалка, которую Армин умело уводит куда-то в сторону, и Микаса чувствует огромную благодарность. Друг подкидывает все новые темы, перепалка становится шутливой, и любопытство временно забыто. Потом вспомнят, конечно, и снова будут вопросы. Просто она еще не готова к этому разговору. Ближе к полудню Микаса неосознанно бросает взгляд на дверь и нервно теребит рукав домашней кофты, когда слышится стук. Бросив взгляд на тонкий конверт, она застывает. — Микаса, что с тобой? — участливый вопрос Армина заставляет вспомнить о гостях. — Я в порядке, — чтобы вернуться в реальность требуется титаническое усилие. Микаса поднимает на друга глаза так, словно впервые видит: кто этот человек, откуда он взялся, что ему от меня надо? Знаешь, мам, иногда я не могу понять, что чувствую. Она еще раз бросает взгляд на конверт, смятый побелевшими пальцами. Под удивленными взглядами друзей скрывается в спальне. Появляется через пять минут со старой заплечной сумкой. — Микаса, — тихий голос Армина застает ее на пороге. Она оборачивается. — Удачи тебе. Он смотрит так тепло, так понимающе, что глаза становятся мокрыми, а губы против воли растягиваются в улыбке. Ей очень повезло с друзьями. Невероятно повезло. Незаслуженно. Она задолжала им очень много слов и действительно не хочет молчать. Позже она обязательно напишет, позовет всех встретиться. Они снова соберутся вместе, и тогда она все-все расскажет. И они поймут. Микаса обязательно научится делиться с ними болью и радостью. Не все умеют обходиться без слов. Но сейчас надо спешить. Однажды Микаса приедет на Парадиз и расскажет Эрену обо всем, что пока только собирается увидеть. Скажет, что она скучает и хочет с ним встретиться еще раз. Скажет спасибо за шарф, который столько времени дарил тепло маленькой осиротевшей девочке. Возможно, тогда она отдаст этот шарф Кри… стории, чтобы у их королевы осталась память о том, кто был им так дорог. Микасе хватит и воспоминаний. Все это будет потом. А пока Микаса подхватывает подарок для Мари и смаргивает слезы. Смотрит на конверт в своих руках, рвет его на мелкие клочки и швыряет их в потолок. От резкого порыва ветра легкие шторы взлетают в воздух, а бумажки разлетаются по всей кухоньке. — Нос вемос, амигос, — и через несколько секунд входная дверь с грохотом захлопывается, оставляя гостей без хозяйки. — Что это с ней? — Пик недоуменно моргает. — Сбежала из собственной квартиры. — Да и так понятно, — немного грустно откликается Жан. — А ты и не думал ее останавливать, — задумчиво тянет Конни, понимающе глядя на товарища. Тот пожимает плечами. — Просто хочу, чтобы у нее все было хорошо, — негромко отвечает он. — Мне так интересно, от кого было это письмо, — Пик хихикает, Жан кидает на нее заинтересованный взгляд, но все тут же кидаются на пол собирать обрывки. Армин не участвует в безобразии, он немного грустно вспоминает эгоистичные слова друга и смотрит в окно: фигурка на дороге так легко и стремительно удаляется в сторону вокзала, будто на УПМ летит. Желанию Эрена не суждено сбыться, и грусть сменяется радостью за подругу. Эрен, как же тебя не хватает. Жан и Пик сталкиваются лбами и смеются, потирая головы, пока остальные ползают по кухоньке в поисках вредных бумажек, которые куда только не залетели. Через десять минут на столе лежат чистые обрывки. — Здесь только ее адрес, и почерк незнакомый, — недоуменно говорит Конни, изучая разложенные клочки. — Внимательнее смотри, — Райнер протягивает несколько кусочков конверта, из которых они, наконец, собирают единственное слово, написанное перекошенными буквами: «жду». И вдруг знаешь, так получилось, что захотелось жить с человеком всю жизнь… Габи, Фалько и Оньянкопон отворачиваются, когда газета падает на землю следом за потрепанной заплечной сумкой. Такие живые, что больно смотреть. Знаешь, мама, я кое-что понял. Рай — это то, за что ты сражаешься. А в раю демонам нет места — значит, победа неизбежна. В ожидании скорой встречи. Твой сын, майор Разведкорпуса в отставке Жан Браус. 805 год.