Часть 6

Прошло несколько месяцев. Снег медленно растекался по земле. Мягкий, бесшумный, словно пепел с неба. В этом новом мире зима была не холодом — она была отдыхом. Временем тишины. Паузы между бурями. Наби сидела у окна. Крылья убраны — в доме было тесно. Она листала старый блокнот, туда когда-то записывала всё: маршруты, редкие координаты, случайные сны. Теперь страницы были почти пустыми. — Новости есть, — сказал Хёнджин, подходя к ней с двумя чашками чая. Он поставил одну перед ней, сел на пол, вытянув ноги. — Сирины мутируют. Снова. Она подняла глаза, но не удивилась. — Что теперь? Он сделал вид, что задумался. — У них теперь шесть глаз и крылья из металла. Или... нет, теперь они поют рэп. Возможно, один из них читает Хайдеггера. Наби не удержалась от улыбки. — Ты шутишь? — Конечно. Но будь честной — это звучит логичнее, чем то, что они мутируют в третий раз за год. Сколько можно? Она молчала, но взгляд её стал тревожным. — Это не просто мутации, — наконец сказала она. — Они эволюционируют. Как будто что-то — кто-то — двигает ими. Направляет. Хёнджин отставил чашку. Его лицо стало серьёзнее. — Думаешь, кто-то за этим стоит? — Я не думаю. Я чувствую. Мы затихли — и они почувствовали, что могут двигаться. Свободно. Быстрее. — Мы дали миру шанс. Они не поняли. — Он посмотрел на неё. — Может, пора снова напомнить, кто здесь бог и богиня? Она тихо покачала головой. — Ещё нет. Мы пойдём, когда нас позовут. Не раньше. И словно по сигналу, с улицы раздался крик. Детский. Панический. Они оба вскочили. Крылья выросли почти мгновенно — чёрные и ало-белые. Наби посмотрела на него: — Кажется, нас позвали. Мир позвал их — и они услышали. Мутант прорвался через южную линию леса. Он был огромен — не столько ростом, сколько ощущением. Как будто сама реальность изгибалась вокруг него. Его дыхание было паром из кислотных испарений. Кожа — будто сплав плоти и гари. А глаза… их было четыре. Два спереди. Два — по бокам. И ни одного человеческого. Он рвал землю когтями. Искал запах. Искал живое. Но не знал — на чью территорию зашёл. --- Хёнджин и Наби были уже в воздухе. Ветер бил по лицу, крылья резали небо. — Видишь его? — спросила она, глаза щурились от солнца. — Увидеть — легко. Понять — сложнее, — ответил Хёнджин, зависая в воздухе. Его волосы развевались, в пальцах — уже плыл сгусток энергии, тёмной, как сама бездна. — Он... странный. Ни запаха, ни ауры, только гниль. Наби вздохнула. Её глаза вспыхнули, как пламя. А потом — она резко ушла вниз, пикируя. Она падала, словно молния. Крылья — свернулись, тело вытянулось. Воздух свистел. Она не кричала. Она не была напуганной. Она была яростью. Хёнджин только хмыкнул и полетел за ней. --- Когда Наби ударилась о землю — случился взрыв. Пыль, обломки, разорванные корни деревьев — всё взметнулось вверх. И в центре этой адской вспышки стоял он — мутант. Он уже чувствовал её. Уже поворачивался. Но не успел. Наби врезалась в него с такой силой, что его массивное тело рухнуло на спину. Но он не умер. Он заревел. Его тело начало вспухать, меняясь. Из-под кожи вылезли костяные шипы. Крылья — мерзкие, перепончатые, как у летучей мыши — вылезли из спины. — Ты недооценил нас, — прошептала она, глядя ему в глаза. — И это будет последней ошибкой в твоей жизни. Мутант взревел и ударил. Почти попал. Но в этот момент появился он. Хёнджин. Он вышел из тени, словно призрак. Его крылья — огромные, мрачные, бесконечные. Один его взгляд заставил мутанта замереть. Потому что в этих глазах — было всё: смерть, боль, потеря… и безграничная сила. — Мой черёд, бабочка. Он щёлкнул пальцами. И небо почернело. Сражение длилось недолго. Мутант был силён, но против них — он был просто ошибкой природы. Их тандем был совершенен. Свет и тьма. Музыка и безмолвие. Она пела — сдержанно, как волна жара. Он разрушал — бесшумно, точно, словно сама смерть. Когда всё закончилось — осталась тишина. И запах пепла. Они стояли среди обломков. — Ты в порядке? — спросил он, поворачиваясь к ней. — Да, — кивнула она. — А ты? — Никогда не был живее. И вдруг из-за кустов послышался голос: — Ангел! Ханна. Она бежала к ним, запыхавшись. За ней — Минхо и Мара. Они были шокированы. Всё это время… они были рядом? — Я видела всё! — кричала Ханна, подбегая к Наби. — Это было круто! Ты как — фууух! А он как — баах! Наби наклонилась, обняв малышку. Тепло. Молча. Минхо шагнул ближе. — Вы… вы спасли нас. Опять. Хёнджин посмотрел на него, хмуро, но без вражды: — В этот раз — не из милости. Мы просто… услышали зов. Мара кивнула, глядя на Наби: — Хочешь… останьтесь на ужин? Они переглянулись. Наби уже хотела отказаться. Но вдруг Ханна, всё ещё держась за её руку, тихо сказала: — Пожалуйста. Останьтесь. Мама, папа... это мой ангел. И это мой демон. Я люблю их. И в ту же секунду она потянулась к Хёнджину: — Демон, возьми меня на ручки! Хёнджин застыл. — Почему я демон? — Потому что ты страшный и крутой! — улыбнулась Ханна. — Но добрый. Я знаю. Он вздохнул. — Ну хоть добрый... ладно, уговорила. И когда они все сели у костра, и ночь опустилась на землю — в воздухе повисло что-то странное. Надежда? Покой? Или просто… момент, в котором можно забыть, что когда-то всё было ужасно. Они пили чай, ели простую еду, болтали о всякой ерунде. Не вспоминали плохого. А потом, когда звёзды стали особенно яркими, Ханна, сидя у Наби на коленях, вдруг спросила: — А вы когда-нибудь улетите? Наби посмотрела на неё долго. И тихо ответила: — Только если ты перестанешь верить в нас. Костёр потрескивал, играя тенями на лицах. Тепло огня обнимало их так, как не обнимало ничто в этом мире. Вокруг — тихий лес, редкий ночной ветер, и маленькое чудо по имени Ханна, устроившаяся у Наби на коленях. Она перебирала пряди её волос, как будто запоминала их на ощупь, и что-то шептала себе под нос. Мара смотрела на них с таким выражением, в котором было сразу всё: облегчение, грусть, благодарность, боль. Минхо держал её за руку. Они не говорили. Просто слушали ночную жизнь — шелест листьев, дыхание ребёнка, редкие смешки, рождённые этой новой странной близостью. — Всё кажется слишком правильным, — нарушил тишину Хёнджин, глядя в огонь. — Как будто что-то забылось. Как будто нас простил этот мир. — А может, он просто устал мстить, — отозвался Минхо, вздыхая. — Мы все устали. — Усталость не делает мир добрым, — тихо добавила Наби, глядя в небо. — Она просто делает его... тише. На этих словах повисла пауза. Ханна вскинула голову и громко, на всю тишину, сказала: — Мама, это мой ангел. Не забирай её, ладно? Она вцепилась в Наби обеими руками, будто боялась, что та исчезнет. А потом повернулась к Хёнджину и протянула к нему ручки: — А это мой демон. Он тоже мой! Хёнджин удивлённо моргнул: — Почему это я опять демон? Я вообще-то... вообще-то— — Мрачный, весь в чёрном, — перебила Наби, хмыкнув. — Брови всегда хмурые, взгляд как у оборотня... — Потрясающе, — скривился он. — Меня уволили из ангелов без права восстановления? Ханна рассмеялась. Звонко, искренне, так, как умеют смеяться только дети. И вдруг сказала: — Значит, вы мои! И ты ангел, и ты демон. Но вы — мои! Все замолчали. Эти слова упали в сердца — глубже, чем смех, чем шутки, чем костёр. Мара заплакала, но молча, глядя в пламя. Минхо прижал её к себе и шепнул: — Всё будет хорошо. Она с нами. Наби погладила Ханну по голове. Тёплая ладонь, дрожащая. В её глазах — океан. Без берега. — Мы останемся на ночь, — вдруг сказала она. — Только ночь. Завтра нам нужно идти. Хёнджин бросил на неё взгляд, и она кивнула едва заметно. — Путь будет длинный, — добавил он. — Но пока… мы здесь. Ночь опустилась, как крыло. Спокойно. Уверенно. Над головой — звёзды. А внизу, у огня, семья, собранная из пепла. И всё, что им оставалось — это это дыхание вечера, тепло костра и вера в то, что даже в разбитом мире можно найти секунду настоящего. Утро было слишком спокойным. Слишком. Туман стелился по земле, будто скрывая под собой шёпоты. Птицы не пели. Даже Ханна, обычно просыпающаяся с первыми лучами, не прибежала к костру, как делала это каждый день. Наби стояла у обрыва рядом с домом и вглядывалась в белую пустоту, будто в зеркало. Хёнджин появился бесшумно, как всегда. Его волосы были растрёпаны, в руке — дымящаяся кружка чая. Он протянул её молча. Наби взяла, не отводя взгляда. — Пахнет дождём, — пробормотала она. — Или чем-то хуже, — спокойно ответил он. Она обернулась на него. — Ты тоже чувствуешь? Он кивнул. Медленно. — В воздухе гул. Не слышишь? Как будто мир натягивает струну, и вот-вот... порвёт. Пока они говорили, в доме проснулась Ханна. Мара звала её к завтраку, Минхо варил кашу, всё выглядело по-прежнему. Но даже их жесты были медленнее. Как будто тело понимало то, что ещё не осознал разум. Наби прошлась по поляне, где вчера смеялась с Ханной. Она смотрела на траву, на игрушку, которую та забыла у костра. Крошечный плюшевый мишка с кривой улыбкой. Она подняла его, зажала в ладонях. И вдруг что-то внутри кольнуло. Мама, это мой ангел… — Ты ведь понимаешь, — прошептала она игрушке, — что даже ангелы не вечные. Даже свет — может треснуть. Позади послышались шаги. Мара подошла к ней ближе, обняла со спины. — Что-то приближается? — спросила она глухо. Наби кивнула. — Но мы успеем. Мы всегда успеваем. И в этот момент, будто в подтверждение, земля дрогнула. Легко, но ощутимо. Хёнджин вышел из дома. Его глаза сияли тьмой, как тогда, когда он чувствовал приближение Сирина. — Третий раз за месяц, — проговорил он. — И каждый раз ближе. — Они мутируют? — Минхо появился рядом, руки в муке, с ребёнком на руках. — Что с ними теперь? — Я не знаю, — сказал Хёнджин, глядя в небо. — Но это уже не просто вирус. Это что-то другое. Это… эхо. — Эхо чего? Хёнджин поднял руку, и его пальцы на мгновение окутал тень. Внутри неё — что-то двигалось. Живое. — Эхо прошлого, — ответил он. — Они помнят нас. Нас... боятся. — Так и должны, — тихо сказала Наби, утирая кровь с губы, которую снова треснула от сдержанного пения. — Потому что мы — их конец. Ханна подбежала к ним, с цветком в руке. Она вручила его Наби. — Для тебя, ангел. На случай, если тьма опять будет рядом. Наби сжала цветок. — Спасибо, солнышко. Она посмотрела на Хёнд жина. — Пора. Он кивнул. Чётко. Без колебаний. Впервые за долгое время оба расправили крылья. Её — с белым у основания и алым на концах. Его — глубокие, как ночь. И ветер, что налетел на долину, не был просто ветром. Это было предупреждение. Мир знал: они проснулись.