IV. Вдоль линии света

Оставшиеся дни августа просочились сквозь пальцы, словно песок. Перси, едва успев сдать выпускные мантии в стирку, с энтузиазмом первооткрывателя ускакал делать головокружительную карьеру в Министерстве. Кажется, он был единственным человеком в мире, которого искренне волновала толщина котлов, и он был готов отдать жизнь за бюрократические стандарты. Билл и Чарли, наоборот, задержались в Норе. Официально — помочь отцу перекрыть крышу сарая, фактически — работать живыми успокоительными для мамы. До сих пор помню её слёзы, когда сова доставила экстренный выпуск «Ежедневного пророка». Огромный заголовок кричал о нападении Пожирателей, и мама разрыдалась так, будто увидела наши некрологи. Тот факт, что мы уже двенадцать часов как вернулись, сидели на кухне и наворачивали овсянку, её совершенно не убеждал. Логика бессильна против материнского инстинкта, помноженного на газетную панику. Чтобы хоть немного сбежать от этой удушающей заботы и вечного шума, где даже стены, казалось, вибрировали от напряжения, мы с Гарри и Гермионой решили прогуляться к речке. Воздух здесь был свежим, пахло тиной и нагретой травой. Мы шли молча, пиная сухие кочки, пока Поттер, поправив вечно сползающие очки, вдруг не решил проявить чудеса прямолинейности. — Герм, а что у вас с Фредом? — спросил он так буднично, будто интересовался расписанием уроков по травологии. Эффект был мгновенным. Гермиона споткнулась на ровном месте. Её лицо за долю секунды приобрело пунцовый оттенок, который мог бы посоревноваться по яркости с волосами Уизли, но совершенно не вязался с её обычным хладнокровием. — Что?! — она резко развернулась к Гарри, и волосы её, казалось, наэлектризовались от возмущения. Она выглядела как отличница, которую безосновательно обвинили в списывании. — Ничего! Абсолютно ничего, Гарри Джеймс Поттер! — Просто я видел, как он… — начал было Гарри, но тут же осёкся под её испепеляющим взглядом. — Он просто шутит! — выпалила Гермиона, нервно теребя рукав кофты. — Это же Фред! У него всё — шутка. Дурацкие розыгрыши, глупые подколы и полное отсутствие серьезности! Это просто… просто такой стиль общения. И не смей придумывать того, чего нет! Она так яростно зашагала вперёд, что распугала стайку уток в камышах. Гарри растерянно посмотрел на меня, беззвучно шевеля губами: «Я просто спросил». Я лишь пожала плечами, с трудом сдерживая улыбку: реакция Гермионы была слишком бурной для «просто шутки». Чтобы спасти Гарри от неминуемой лекции на тему «Границы частной жизни и почему некоторые гриффиндорцы их не замечают», я решила резко сменить пластинку. Догоняла Гермиону я уже с заготовленной интригой в голосе. — Ладно, оставьте Фреда в покое, — примирительно сказала я, поравнявшись с ними. — Вы лучше скажите, заметили, как ведет себя папа? Гарри с облегчением выдохнул, благодарный за спасательный круг, а Гермиона, хоть и продолжала сопеть, сбавила шаг и заинтересованно покосилась на меня. — А что с ним? — спросила она, поправляя растрепавшиеся кудри. — Мистер Уизли выглядит… ну, как обычно. Усталым, но довольным? — В том-то и дело, что не «как обычно», — я понизила голос, словно кусты вокруг могли донести мои слова прямиком в Министерство. — Он ходит с таким загадочным видом, будто лично спрятал в сарае контрабандного гризли и ужасно этим гордится. Вы видели эти многозначительные переглядывания с Биллом и Чарли за ужином? Гарри нахмурился, вспоминая. — Кстати, да. Вчера, когда Перси начал свою сорокаминутную речь о дне стандартизации толщины котлов, Билл подмигнул отцу, а тот едва не поперхнулся чаем, пытаясь сдержать улыбку. Я думал, они просто смеются над Перси. — Над Перси смеются все, это фоновый шум нашего дома, — отмахнулась я. — Тут другое. Папа буквально распираем какой-то тайной. Он пытается выглядеть серьезным чиновником, но глаза у него блестят, как у ребёнка перед Рождеством. И заметьте: Билл и Чарли до сих пор здесь. Билл мог бы давно вернуться к своим пирамидам, а Чарли — к любимым огнедышащим ящерицам. Крышу сарая мы починили еще три дня назад, но они не уезжают. Я остановилась у кромки воды и, подобрав плоский камешек, запустила его по водной глади. Три «блинчика». Неплохо. — Моя теория такова: в этом году в Хогвартсе будет что-то грандиозное, — уверенно заявила я. — Что-то такое, ради чего даже Билл готов потерпеть мамину стряпню и ежечасные вопросы о том, когда он наконец пострижется. Гермиона задумчиво прикусила губу, в её глазах зажегся аналитический огонек, вытесняя недавнее смущение. — Теперь, когда ты сказала… — протянула она. — В «Пророке» были намеки на какие-то «международные инициативы» в отделе твоего отца. Но я думала, это очередная скучная конференция по обмену опытом использования маггловских тостеров. — С тостерами у папы разговор короткий — он их разбирает, — хмыкнула я. — Нет, тут пахнет настоящим приключением. И судя по довольным физиономиям старших братьев, нам предстоит год, по сравнению с которым выходки Локхарта покажутся детским утренником. Стоило нам только перешагнуть порог дома, как уютную тишину коридора разорвал раскатистый, грохочущий мужской хохот, доносившийся из гостиной. Это был не сдержанный светский смешок, а настоящая звуковая волна, от которой, казалось, даже вековая пыль на портьерах пустилась в пляс. Заинтригованная, я поспешила внутрь и, застыв в дверях, удивленно вскинула брови. В центре комнаты, словно дирижер безумного оркестра, стоял Сириус. Он активно жестикулировал, размахивая руками так, будто пытался изобразить полет гиппогрифа, и с жаром что-то доказывал Джинни. Бедняжка выглядела так, словно мечтала провалиться сквозь пол прямо в подвал: она вжалась в диванные подушки и пылала таким густым румянцем, что он был виден даже при тусклом свете свечей. Зрители были в восторге: Билл согнулся пополам, держась за бока, Чарли безуспешно пытался отдышаться, а близнецы смотрели на Блэка с нескрываемым обожанием, явно мотая на ус каждое слово. — Эй, я тоже хочу участвовать! — воскликнула я, мгновенно сбрасывая с себя усталость и подлетая к эпицентру веселья. — Что такого нужно было сказать, чтобы Джинни добровольно превратилась в живое знамя Гриффиндора? Сириус медленно повернулся на мой голос, и его лицо, обычно носившее тени Азкабана, сейчас сияло мальчишеским задором. Он выглядел так, словно сбросил лет пятнадцать: осанка распрямилась, а в серых глазах плясали те самые чертики, которые наверняка доводили Макгонагалл до нервного тика во времена Мародёров. Блэк ухмыльнулся: — Ничего такого, что не вошло бы в учебник по истории… в раздел «Категорически запрещено», — бархатным голосом ответил мужчина, игнорируя сдавленный стон Джинни, которая теперь пыталась стать невидимой за спинкой дивана. — Я всего лишь проводил небольшой исторический экскурс. Рассказывал о своих скромных похождениях в её возрасте. О романтике, риске и искусстве правильно нарушать комендантский час. Фред и Джордж закивали с видом знатоков, явно записывая что-то на подкорку. Сириус же, не меняя расслабленной позы, перевел взгляд на застывшего в дверях Гарри и весело, по-заговорщицки подмигнул ему. — Всё-таки, некоторые таланты передаются по наследству, верно? — добавил он, и Гарри, несмотря на смущение, невольно улыбнулся в ответ, чувствуя, как тепло разливается в груди от этого негласного сравнения с отцом. — Мама тебя убьет, Сириус, — заметил Билл, вытирая выступившие от смеха слёзы. — Если она узнает, что ты учишь Джинни методам Мародёров, тебе придется снова переезжать. Возможно, на другой конец света. — Молли? — Сириус картинно отмахнулся, но всё же бросил опасливый взгляд в сторону кухни. — Молли знает, что я — дурное влияние. Это часть моего шарма. Кстати, Джинни, на чем мы остановились? Ах да, тот случай с амортенцией и слизеринской командой по Квиддичу… Джинни издала звук, подозрительно напоминающий свист закипающего чайника, и, окончательно капитулировав перед натиском смущения, спрятала лицо в ладонях. — Мерлин, нет! — простонала она, и голос её звучал глухо из-за прижатых пальцев. — Умоляю, замолчи! — Молчу, молчу, — Блэк демонстративно вскинул руки в жесте полной сдачи, хотя его ухмылка растянулась так широко, что грозила встретиться с ушами. — Пока что. Насладившись произведенным эффектом, он плавно развернулся к нам, скользнув по нашей троице веселым, по-собачьи озорным взглядом. — Ну что, малышарики, морально готовы к новому учебному году? — поинтересовался Сириус. Затем он чуть прищурился, глядя на меня, и в его глазах мелькнула философская искорка. — До сих пор, честно говоря, перевариваю тот факт, что Ракель учится на Слизерине. Ты, получается, как я, только с точностью до наоборот. Своего рода семейная аномалия, которой можно гордиться. — Я бы предпочла термин «стратегический резерв», — парировала я, лениво упав на стул. — Пока Гриффиндор с шашкой наголо и криками «За отвагу и слабоумие!» бросается в огонь, Слизерин стоит в сторонке, жарит маршмэллоу и думает, как монетизировать пепелище. Сириус расхохотался — громко, лающе, откинув голову назад. — О, этот цинизм! Музыка для моих ушей. Ты точно не подкидыш? Может, в роду были Малфои? Нет-нет, не отвечай, я не переживу, если мы родственники с Люциусом еще и с этой стороны. — Эй! — возмутился Фред, размахивая надкушенным тостом, как знаменем полка. — Не надо гнать на Гриффиндор! Мы, между прочим, берем на себя всю грязную работу. Пока вы там плетете интриги, мы реально спасаем мир. Ну, или хотя бы пытаемся его не взорвать. — Фред, — мягко перебил его Гарри, протирая очки краем футболки, — напомнить тебе, кто на год назад чуть не разнес школу летающими доспехами? Если это называется «не взорвать», то у меня для тебя плохие новости о значении слова «безопасность». — Это был тактический маневр! — уши брата вспыхнули, начав опасное соревнование по цвету с его волосами. — И вообще, Ракель, признайся, ты просто пошла на Слизерин, потому что там в подземельях прохладно. Ты же ненавидишь жару. — И это тоже, — легко согласилась я. — Плюс, зелёный цвет мне идет куда больше. Красный делает меня похожей на помидор с амбициями. Джинни, которая к этому моменту уже вернула себе нормальный цвет лица (ну, почти), фыркнула: — Зато у нас в гостиной уютно! Камин, кресла… А у вас что? Вид на гигантского кальмара и сырость? Я слышала, слизеринцы к пятому курсу обрастают мхом с северной стороны. — Это не мох, Джиневра, — наставительно поднял палец Сириус, вклиниваясь в перепалку с видом эксперта. — Это аристократическая патина. Ракель, скажи им. — Именно, — кивнула я, с трудом сдерживая улыбку. — Мы называем это «элитным налетом древности». К тому же, кальмар — отличный собеседник. Он слушает внимательнее, чем половина преподавательского состава, и никогда не задает идиотских вопросов о том, почему мое эссе написано почерком серийного убийцы. — Почерком у нас страдает Гарри, — тут же сдала друга Грейнджер. — Снейп в прошлый раз сказал, что его работы проще сжечь и развеять пепел, чем попытаться прочитать. — Снейп сказал бы это, даже если бы я напечатал эссе на машинке золотыми чернилами, — буркнул Гарри, но уголки его губ дрогнули. — Он, наверное, и Ракель баллы накидывает просто за то, что она умеет смотреть на людей так, будто они — ингредиенты для зелья низкого качества. Сириус подался вперед, заговорщически понизив голос: — Кстати, о Нюниусе. Он все еще моет голову, или Министерство магии уже признало его волосы месторождением нефти? — Сириус! — одновременно воскликнули мы с Гарри, но тут же переглянулись и прыснули. — Что? — Блэк невинно моргнул. — Я просто беспокоюсь об экологии Хогвартса. Это важный вопрос! — Мама говорит, что если ты пришлешь письмо с карикатурой на Снейпа, она сама приедет и заколдует тебя, — мстительно вставила Джинни, намазывая джем на булку с такой яростью, будто это было лицо профессора зельеварения. — Молли меня обожает, — отмахнулся Сириус, хотя в его глазах мелькнула тень опасения. — Глубоко в душе. Очень, очень глубоко. Где-то там, где она не хранит свои вопиллеры. Ну так что, змеёныш, — он снова перевел взгляд на меня, — готова показать этим львам, как нужно стильно нарушать школьные правила? — Я их не нарушаю, Сириус, — я чопорно поправила несуществующую складку на одежде. — Я их… творчески интерпретирую. — Мерлин, — выдохнул Фред, закатывая глаза. — Их двое. Мы обречены. Гарри, передай масло, мне нужно заесть этот стресс. Идиллию разрушила мама, ворвавшаяся на кухню с грацией боевого дракона, охраняющего кладку яиц. В одной руке она сжимала половник, словно скипетр власти, а в другой — список дел, длина которого могла бы поспорить с историей магии. — Так! — её голос перекрыл даже хруст тоста в зубах Фреда. — Почему все сидят? Солнце уже в зените! Кабачки сами себя не польют, а гномы сами себя не выкинут за забор, хотя я каждое утро на это надеюсь! Сириус попытался слиться с обоями, но этот номер не прошел. — И ты, Сириус, не делай вид, что ты часть интерьера! — Молли уперла руки в боки. — Марш в сад. Всем выдать по лейке! Чтобы через час грядки блестели, как лысина у колдомедика! Поезд завтра, а у меня огород в запустении! Кухня наполнилась скорбными стонами и звуками шаркающих ног. Пока Джордж пытался доказать матери, что у него аллергия на физический труд, а Гарри обреченно искал свои кеды, я почувствовала легкое касание к плечу. Билл, старший, крутой и бессовестно спокойный среди этого хаоса, подмигнул мне и кивнул в сторону задней двери. Пока мама отчитывала близнецов за попытку оживить садовую лейку (которая теперь пыталась укусить Фреда за пятку), мы с Биллом, используя все навыки слизеринской скрытности и профессиональной подготовки разрушителя проклятий, выскользнули наружу. Мы обогнули зону боевых действий, где Джинни уже сражалась с особо зловредным сорняком, и рухнули на старую, прогретую солнцем лавочку у самого края сада, скрытую за кустами крыжовника. Билл вытянул свои длинные ноги в драконьих сапогах и с наслаждением потянулся, хрустнув суставами. — Никогда не стой между мамой и её кабачками, — философски заметил он, доставая из кармана пару яблок и кидая одно мне. — Это правило номер один, помнишь? Правило номер два: если мама кричит, беги. Желательно, в другую страну. Я поймала яблоко и усмехнулась: — Я выучила это ещё десять лет назад, братец. Билл откусил кусок яблока, задумчиво разглядывая меня. Его взгляд, обычно цепкий и профессиональный, сейчас был смешливым. — Четвёртый курс, значит? — протянул он. — Опасное время. Рубикон, так сказать. — Почему? — я приподняла бровь. — Начнут учить Непростительным заклятиям? — Хуже, — Билл понизил голос, делая страшные глаза. — Гормоны, Ракель. Они страшнее Авады. На четвёртом курсе парни вдруг осознают, что девочки — это не просто странные существа, которые занимают ванную по два часа, а… ну, девочки. Он хмыкнул, откинув назад свои длинные рыжие волосы, из-за которых мама каждый раз хваталась за сердце и ножницы. — Серьезно, готовься. Мозг у моих гендерных собратьев начнет отключаться в самые неподходящие моменты. Вместо формул трансфигурации в головах будет играть музыкальный автомат с романтическими балладами и абсолютной чушью. Я это проходил. — Звучит как диагноз, — фыркнула я. — Это эпидемия, — поправил Билл. — Я вот помню свой четвертый курс… О, Мерлин. Мы с приятелем, Стивом, решили, что мы — великие шпионы и покорители сердец. Нам казалось, что если мы увидим девчонок в «естественной среде», то есть без мантий, нам откроются тайны мироздания. Я поперхнулась яблоком: — Билл! Ты же староста школы был! Гордость семьи! — Я был подростком, Ракель, это смягчающее обстоятельство, — он рассмеялся, и морщинки у глаз стали глубже. — Короче, мы разработали «Гениальный План». Решили подглядеть в душевые для старост. Стив где-то вычитал заклинание прозрачности для стен. Мы три дня тренировались на кирпичах в заброшенном коридоре. — И? — я подалась вперед, чувствуя, что история пахнет катастрофой. — Вас наказали? — Если бы, — Билл закрыл лицо рукой, его плечи тряслись от смеха. — Мы пробрались туда ночью. Сердца колотятся, адреналин зашкаливает. Находим нужную стену. Стив, с видом великого мага, произносит заклинание… Стена действительно становится прозрачной. Он выдержал театральную паузу. — И мы видим не прекрасных нимф в пене, а завхоза Филча. Который принимает ванну с уточкой. И поет. Фальцетом. Я захохотала так, что чуть не свалилась с лавочки. Билл, тоже утирая выступившие слёзы, продолжил: — Ты не представляешь этот ужас. Бледный, костлявый Филч, мочалка и песня Селестины Уорбек. Мы со Стивом остолбенели. И тут заклинание сработало в обе стороны — он нас увидел. — О нет… — О да. Мы бежали так, что побили рекорд школы по спринту. Я потом неделю не мог спать, мне всё снилась эта уточка. Так что, Ракель, — он назидательно поднял палец, — когда какой-нибудь четверокурсник будет смотреть на тебя томным взглядом, просто знай: в его голове, скорее всего, творится полный хаос, а его планы по завоеванию твоего внимания могут закончиться встречей с поющим Филчем. Будь к ним снисходительна. Они идиоты, но это лечится. Со временем. Обычно. Я тихо хмыкнула. — А если серьезно, Ракель… — Билл вдруг перестал улыбаться. Он крутанул в пальцах огрызок яблока и метким броском отправил его в кусты, где что-то возмущенно пискнуло. Скорее всего, гном. — Я, как твой любимый старший брат, начинаю нервничать. Он повернулся ко мне, и в его взгляде смешивались теплота и какая-то колючая настороженность, свойственная людям, которые по долгу службы вскрывают проклятые гробницы. — Ты выросла, Ракель. И, к сожалению, превратилась в красавицу. Я более чем уверен, что твои однокурсники-слизни уже пускают слюни, глядя на тебя на зельеварении. Это закон природы, против него не попрешь. Но вот что меня беспокоит… Билл помрачнел, смахнув с плеча невидимую пылинку. — У меня руки зачесались — и не от садовых вредителей, — когда я увидел тот выпуск «Ведьмополитен» с колдофото с бала у Трэверсов. Ты там кружишься то с Ноттом, то с этим блондинистым хорьком. — Малфой, — машинально поправила я. — Да хоть василиск в парике, — отмахнулся Билл. — Суть не меняется. Они дети Пожирателей, Ракель. Ты это помнишь? Я знаю, ты учишься на Слизерине, это твой круг, чистокровная этика, политика и всё такое… Но ради Мерлина, ищи парня нормального. — «Нормального»? — переспросила я с легким сарказмом, складывая руки на груди. — Это какого, Билл? Того, кто считает верхом романтики пригласить меня посмотреть на размножение флоббер-червей? Или того, кто падает в обморок при виде столового серебра сложнее чайной ложки? Нотт хотя бы умеет вести в вальсе, а не топчется по ногам, как гиппогриф. — Я говорю про моральный компас, а не про умение танцевать кадриль, — парировал Билл, совершенно не впечатлившись моим снобизмом. — Нормальный — это тот, у кого папаша не хранит дома маски с прорезями для глаз и не устраивает «пикники» на кладбищах. Я не говорю, что тебе нужен святой пуффендуец, который плачет над увядшим цветочком. Но, может, кто-то, кто не смотрит на остальных как на грязь под ногами? Он наклонился ближе, и его голос стал жестче: — Поверь моему опыту разрушителя проклятий: красивые фасады старых поместий часто скрывают такую гниль, что никаким заклинанием не отчистишь. А Малфои и Нотты… это как раз тот случай, когда яблоко от яблони падает прямо в котел с тёмной магией. Не дай им затянуть себя, Ракель. Ты слишком хороша для их игр. — Не тебе читать мне лекции о змеином факультете, — я хмыкнула, скрестив руки на груди и глядя на него с победным прищуром. — Или ты думаешь, я забыла? Помнишь, как ты приезжал на каникулы домой — весь такой загадочный, с первой серьгой в ухе — и случайно проболтался, что встречался с какой-то слизеринкой? Как там её звали? Вэлли? Уши Билла предательски покраснели, почти сливаясь с цветом волос. Он неловко кашлянул. — Это другое! — воскликнул он с той поспешностью, с какой обычно оправдываются пойманные с поличным первокурсники. — Я парень! Мне по статусу положено… расширять горизонты. Исследовать территорию, так сказать. Мне нужно попробовать всё, чтобы понимать жизнь во всех её проявлениях! — Что за махровая дискриминация, братец? — я притворно возмутилась, театрально прижав ладонь к сердцу. — Значит, Уизли-старшему можно проводить «полевые исследования», а мне сразу в монастырь? Двойные стандарты, Билл, как нестыдно. Он открыл было рот, чтобы выдать очередную порцию «братской мудрости», но я его опередила, сменив тон на более беспечный: — И вообще, расслабься. Я не собираюсь обсуждать с тобой своих парней по той простой причине, что их у меня в принципе нет. И не будет. Билл посмотрел на меня с недоверием, словно я только что заявила, что Добби — следующий Министр магии. — Кому вообще нужны отношения в четырнадцать? — продолжила я, пнув носком ботинка камешек. — Это скучно, сложно и требует слишком много времени. У меня есть дела поважнее. Мне бы придумать способ незаметно телепортировать навозные бомбы прямо в карман Филчу, пока он гоняется за Пивзом. Или, на худой конец, доводить Малфоя до нервного тика именно в тот момент, когда он пытается идеально уложить чёлку. Вот это — настоящее искусство и адреналин, а не твои эти вздохи на скамейке. Билл тяжело вздохнул, и вся его напускная возмущенность моментально улетучилась. На смену ей пришел взгляд — тёплый, немного уставший и бесконечно родной, — который всегда заставлял меня чувствовать себя маленькой девочкой с разбитой коленкой, а не грозой слизеринских подземелий. Он нагнулся ближе и, проигнорировав мою попытку отстраниться, положил тяжелую ладонь мне на макушку, привычным жестом взъерошив волосы. — Просто помни, Ракель, — его голос стал тише и серьёзнее, без привычных насмешливых ноток. — Я твой старший брат. Это не просто биологический факт, это, к сожалению для тебя, пожизненный диагноз. Я люблю тебя, мелкая, а в этот «пакет услуг» автоматически входит паранойя и беспокойство за твою шкуру. Он криво усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Если кто-то посмеет тебя обидеть… да я ему не просто уши надеру. Я вспомню пару тех проклятий, о которых не пишут в школьных учебниках, и превращу жизнь этого смельчака в очень увлекательный, но крайне болезненный кошмар. И поверь, мама меня даже ругать не станет. Билл на секунду замолчал, словно погрузившись в воспоминания, и уголки его губ дрогнули в мягкой, ностальгической улыбке. — Ты же не помнишь, но когда ты только родилась, я мог часами торчать у твоей люльки. Мама меня выгоняла спать, а я возвращался и шёпотом рассказывал тебе сказки про драконов и сокровища гномов, пока ты пускала пузыри во сне. Ты была такой крошечной, что мне казалось, тебя может обидеть даже сквозняк. Он легонько щёлкнул меня по носу. — Поэтому не закатывай глаза. Я просто не хочу, чтобы какой-то сомнительный хмырь посмел обидеть мою принцессу. Даже если эта принцесса теперь знает, как взрывать туалеты, и ругается, как портовый грузчик.

***

Большой зал в этот вечер напоминал декорации к очень дорогой и слегка депрессивной театральной постановке. Сотни свечей мужественно сражались с нагнетаемой атмосферой, подрагивая в воздухе под заколдованным потолком, который решил продемонстрировать нам все прелести штормового предупреждения. Тяжёлые свинцовые тучи клубились прямо над головами, а периодические вспышки иллюзорных молний заставляли золотые кубки и тарелки вспыхивать тревожным, почти зловещим блеском. Гром, к счастью, заглушили, иначе первокурсники за пуффендуйским столом уже давно сидели бы под скамьями. Я устроилась за слизеринским столом в своей привычной стратегической нише — зажатая между Малфоем и Ноттом. Это была негласная традиция, цементировавшаяся с начала третьего курса: справа — ледяное высокомерие блондина, слева — молчаливая загадочность брюнета. В сумме получалась идеальная зона отчуждения, куда посторонние боялись даже сунуть нос. Напротив нас разыгрывалась совсем другая сцена. Блейз Забини оккупировал скамью с таким видом, будто это был не школьный инвентарь, а бархатный диван в его персональной гостиной. Рядом Селеста, витая где-то в облаках, накручивала на палец тёмный локон с таким усердием, словно пыталась связать из волос морской узел. И, конечно же, Панси Паркинсон. Её взгляд метал молнии куда эффективнее, чем заколдованный потолок над нами. Если бы взглядом можно было испепелять, от меня осталась бы только кучка пепла и школьный значок. — Если ты продолжишь так сверлить меня взглядом, Паркинсон, — лениво протянула я, с хирургической точностью выкладывая на тарелку идеально ровную горку картофельного пюре, — я начну думать, что это уже не просто увлечение, а настоящая, всепоглощающая страсть. Возможно, нам стоит обсудить это наедине? Эффект был мгновенным. Теодор, который в этот момент решил сделать глоток тыквенного сока, поперхнулся и закашлялся, пытаясь сохранить остатки достоинства. Драко издал тихий, вибрирующий смешок, который больше напоминал мурлыканье очень довольного, породистого и крайне избалованного кота. Блейз, разумеется, не мог упустить такой шанс для выступления. — О, определённо страсть! — воскликнул он, театрально прижимая ладонь к груди, словно его только что ранили в самое сердце. — Настоящая драма, накал эмоций! Всё в лучших традициях старины Шекспира. Он выдержал мхатовскую паузу, возвел очи горе (точнее, к грозовым тучам) и продекламировал с трагическим надрывом: — «О, Ракель! Ракель! Почему же ты Уизли?» — Твои познания в маггловской литературе начинают меня настораживать, Забини, — заметил Малфой, лениво приподняв одну бровь. В его голосе звучала привычная смесь снобизма и легкого веселья. — Ты проводишь лето в библиотеках или подглядываешь в окна магглов? — Что поделать, мой друг, — Блейз пожал плечами, ничуть не смутившись, и потянулся за куриной ножкой. — Мама считает, что образованный волшебник должен быть… разносторонним. Никогда не знаешь, чьё сердце придется разбивать завтра, а романтическая поэзия — оружие массового поражения. Особенно когда в деле замешаны такие сложные родословные. Лицо Панси приобрело оттенок перезревшей свёклы, который на удивление плохо гармонировал с зеленым галстуком Слизерина. Её вилка с оглушительным звоном ударилась о край золотой тарелки, заставив пару первокурсников неподалеку испуганно втянуть головы в плечи. — Ты отвратительна, Уизли! — выплюнула она, задыхаясь от возмущения. — Я абсолютно, слышишь, абсолютно нормальная! Меня интересуют исключительно волшебники! Мужского пола! И то, что ты приписываешь мне свои извращенные фантазии, говорит только о твоей испорченности! — «Нормальная», — с гурманским удовольствием повторил Блейз, словно пробуя слово на вкус. — Какое скучное, пресное понятие. Звучит как название для каши без сахара. Я отложила приборы и посмотрела на Паркинсон с выражением глубокой, почти материнской скорби. Это был взгляд, которым обычно одаривают душевнобольных или людей, пытающихся расплатиться галлеонами в маггловском супермаркете. — Панси, дорогая, — начала я мягко, но голос мой разносился достаточно четко, чтобы Теодор рядом снова спрятал ухмылку в кубке. — Твоя бурная реакция и этот агрессивный акцент на «нормальности» — классический защитный механизм. Но давай поговорим о другом. Меня пугает твоя риторика. — Какая еще риторика?! — взвизгнула Паркинсон. — Дискриминационная, — отрезала я, переходя в режим проповедника с трибуны. — Мы стоим на пороге двадцать первого века. Мир меняется, границы стираются, а ты продолжаешь цепляться за эти архаичные, замшелые стереотипы. «Нормальная», «ненормальная»… Кто дал тебе право определять норму? Мерлин? Министерство? Или, может быть, журнал «Ведьмополитен»? Драко рядом со мной перестал жевать. Он переводил взгляд с меня на Панси, и в его глазах читалось искреннее восхищение абсурдностью происходящего. — Ты ограничиваешь любовь рамками гендера, Панси, — продолжала я нагнетать, пока она хватала ртом воздух, напоминая выброшенную на берег рыбу. — Это узколобость. Это шовинизм в чистом виде. Если бы, гипотетически, твоя душа потянулась к прекрасной деве, кто мы такие, чтобы судить тебя? Твое отрицание звучит оскорбительно для всех прогрессивных слоев магического сообщества. — Я не… я не шовинист! — пролепетала она, явно потерявшись в терминах, половину из которых она, вероятно, слышала впервые. — Я просто хочу выйти замуж за чистокровного мага и… — И продолжать угнетать меньшинства своей нетерпимостью? — подхватила я, скорбно качая головой. — Стыдно, Паркинсон. Я думала, Слизерин — это факультет амбиций и величия, а не кружок любителей средневекового мракобесия. Свобода выбора — вот истинное величие. А ты сейчас звучишь как старая ворчливая горгулья, которой не нравится, как молодежь носит мантии. Блейз, который к этому моменту уже беззвучно трясся от смеха, вытирая слезы салфеткой, поднял кубок. — За свободу выбора! — торжественно провозгласил он. — И за право Панси любить кого угодно, даже если она сама ещё не поняла, кого именно. — Заткнитесь! Все заткнитесь! — взвыла Паркинсон, вскакивая со скамьи. Малфой наконец соизволил вмешаться. Он лениво повернулся ко мне и прошептал так, чтобы слышали только мы с Ноттом: — Ты ведь понимаешь, что она теперь будет искать значение слова «шовинизм» в словаре до самого Рождества? Это жестоко, Уизли. И невероятно смешно. Драматический момент, когда я уже готовилась отправить в рот очередной кусок йоркширского пудинга, был безнадежно испорчен. Двери Большого зала распахнулись с таким грохотом, будто в замок решил ворваться разгневанный великан, забывший ключи. Зал мгновенно затих. В этой ватной, напряженной тишине ритмичный звук — тук, цок, тук, цок — разносился пугающе отчетливо. По проходу, хромая, двигался человек, который выглядел так, словно его пережевал и выплюнул дракон, причем дракон был явно не в духе. Аластор Грюм. Каждый его шаг деревянным протезом отбивал похоронный марш по школьному спокойствию, а магический глаз вращался в глазнице с хаотичностью сломанного компаса. — Грозный Глаз Грюм, — едва слышно выдохнул Малфой. Краска схлынула с его лица. — Отец рассказывал о нем… Психопат на службе Министерства. Это он заполнил половину камер Азкабана. — Включая ту, где сидит мой дядя, — мрачно отозвался Теодор, не сводя взгляда со шрамов на лице аврора. — Говорят, от этого глаза не спрятаться. Он видит сквозь стены, двери, мантии-невидимки… — И сквозь одежду? — нервно хихикнула Дафна, поправляя декольте. Драко одарил её взглядом, от которого молоко в кувшине могло бы скиснуть. — Не время для твоего плоского юмора, — процедил он сквозь зубы. — Этот старик опасен. Опасен для… — он запнулся, и его серые глаза на секунду встретились с моими. В них плескалась не свойственная Малфою тревога. — Для детей бывших Пожирателей? — ехидно закончила я за него. — И для тех, кому не повезло сидеть с ними за одним столом? — Тихо! — шикнула на нас Селеста. — Дамблдор встал. Директор действительно поднялся, сияя, как рождественская ёлка. После дежурных угроз касательно Запретного леса и обновления списка запрещенных предметов (Филч в этом году, кажется, решил запретить даже дыхание), Дамблдор сделал театральную паузу. — В этом году, — провозгласил он, раскинув руки, — Хогвартс станет ареной для события легендарного масштаба. Мы возрождаем Турнир Трех Волшебников! Зал взорвался. Шёпот, крики, свист. Я видела, как близнецы за гриффиндорским столом уже мысленно тратили призовой фонд, а Гермиона схватилась за перо с такой скоростью, будто от конспекта речи директора зависела судьба мира. — Позёры, — фыркнул Драко, хотя в его глазах плясали озорные бесята. — Делают вид, что это сюрприз. Весь Визенгамот знал об этом еще месяц назад. — Не у всех папочки сидят в Попечительском совете и портят детям радость неожиданности, Малфой, — протянула я, копируя его манеру растягивать гласные. — И не у всех получается так очаровательно морщить нос, пытаясь меня передразнить, Уизли, — парировал он, даже не пытаясь скрыть ухмылку. — Если вы двое закончили свой очередной раунд агрессивного флирта, от которого у меня уже несварение, — сухо вставил Теодор, — может, послушаем правила? Уверен, даже всезнающий Драко не в курсе мелкого шрифта в контракте. Дамблдор как раз перешел к скучной исторической справке, когда Блейз, до этого лениво ковырявший десерт, подался вперед: — Ставлю пять галлеонов, что Поттер влезет в это дело. Несмотря на правила, здравый смысл и законы физики. — Это грабеж, а не ставка, Забини, — усмехнулась Селеста. — С таким же успехом можно спорить, взойдет ли завтра солнце. Поттер и неприятности — это синонимы. — …участвовать могут только студенты, достигшие семнадцати лет! — громогласно объявил Дамблдор. Волна возмущения, прокатившаяся по залу, была почти физически ощутима. Фред и Джордж выглядели так, словно им лично нанесли оскорбление, а первокурсники просто растерянно моргали. — Какая трагедия, — протянул Малфой, откидываясь на спинку скамьи с видом пресыщенного аристократа. — А я так надеялся посмотреть, как Поттер попытается не стать обедом для дракона. Я замерла, не донеся кубок до рта. Медленно повернулась к нему. — Дракона? — переспросила я вкрадчиво. — Малфой, ты только что проспойлерил первое испытание или у тебя просто богатая фантазия? Блондин моргнул. Один раз, второй. Его аристократическая бледность приобрела едва уловимый оттенок мраморной статуи, пойманной на краже голубиного корма. — Это было… фигуральное выражение, — наконец выдавил он, с преувеличенным интересом разглаживая несуществующую складку на мантии. — «Обед для дракона». Метафора. Поэтический образ опасности. Не ожидал, что твоему уму, привыкшему к букварям, это будет недоступно. — Метафора, значит? — я прищурилась, наклоняясь ближе. — Странно. Обычно твои метафоры ограничиваются сравнением Поттера с различными видами садовых вредителей. А тут — драконы. Масштабно мыслишь. Или просто подслушивал разговоры отца у двери кабинета? — Я не подслушиваю! — возмутился Драко, но его уши предательски порозовели. — Я… присутствую при важных стратегических обсуждениях. — Слушай, «стратег», — вмешался Блейз, лениво вертя в пальцах серебряную вилку. — Если ты знаешь, что первым туром будет кормежка огнедышащих рептилий, скажи прямо. Мне нужно скорректировать коэффициенты ставок. — Тише вы! — шикнул Малфой, нервно оглядываясь на преподавательский стол. К счастью, Грюм был занят тем, что с подозрением нюхал содержимое своей фляги, игнорируя кубок с тыквенным соком, а Дамблдор вежливо кивал Каркарову, чья козлиная бородка тряслась от какого-то эмоционального рассказа. — Отец просто упомянул, что Министерство закупает… крупные активы для зрелищности, — перешел на свистящий шепот Малфой. — Очень крупные. И очень огнеупорные. — Крупные активы с чешуей и скверным характером, — уточнил Теодор с видом эксперта по магической зоологии. — Прекрасно. Надеюсь, они сожрут судейскую трибуну. — Заткнитесь, — простонал Малфой. — В прошлых турнирах были кокатриксы, мантикоры… Почему не драконы? Это классика. Как тыквенный пирог на Хэллоуин, только с вероятностью летального исхода. — Или как твое умение болтать лишнее, когда хочешь похвастаться, — резюмировала я, допивая остатки сока. Драко набрал в грудь столько воздуха, что его хватило бы на раздувание мехов в кузнице, явно приготовившись выдать эссе на тему «Почему рыжий цвет волос — это генетический крик о помощи». Но его звёздный час был варварски украден. Дамблдор хлопнул в ладоши, этот звук прокатился по залу подобно выстрелу стартового пистолета, и сотни скамеек с грохотом поехали по каменному полу. Пир, слава Мерлину и всем основателям, закончился. — Идёмте, — Теодор поднялся первым, закидывая сумку на плечо с видом мученика, которого глубоко оскорбляет сам факт существования других людей. — Нужно проскочить к выходу, пока Гриффиндор не забил коридоры своими восторгами. Я краем уха слышал, как близнецы Уизли обсуждали методы обхода запрета. Не хочу травмировать свою психику их оптимизмом. Мы влились в поток студентов, двигающийся к дверям. Даже в этой давке Слизерин держал марку: наша группа текла плотной, холодной массой, принципиально не смешиваясь с пёстрыми мантиями других факультетов. Мы были словно нефтяное пятно в родниковой воде — токсичные, опасные для экосистемы школы, но чертовски стильные. Пока парни пробивали дорогу локтями и высокомерием, я слегка толкнула плечом Селесту, кивнув на группу шестикурсников. Те с пеной у рта спорили о том, сработает ли зелье старения, если выпить его, стоя на голове. — Подруга, — шепнула я ей на ухо, хищно прищурившись, — я чувствую вкус скорого обогатения. Ты только представь, сколько ставок можно будет сделать на то, кто первым потеряет брови или отрастит хвост! К концу года я обойду своими капиталами сейф Малфоев, и Люциусу придётся просить у меня в долг на полироль для трости. — Полироль для трости отца стоит дороже, чем всё твоё будущее состояние, так что умерь амбиции, пока не лопнула от жадности, — раздался над ухом тягучий, ленивый голос. Малфой материализовался рядом с грацией породистого кота, который точно знает, что сметана стоит на верхней полке, но ему лень прыгать. Он шёл, задрав подбородок так высоко, что, казалось, пытался разглядеть паутину на потолке, при этом умудряясь смотреть на окружающих сверху вниз. — Малфой, — я мило улыбнулась, не сбавляя шага. — Я думала, ты занят написанием экстренной депеши в поместье. Что-то вроде: «Отец, в школе снова пахнет бедностью и приключениями, высылай фамильный вертолёт». — Остроумие — это не твой конёк, дорогая. Оставь это, а то появятся преждевременные морщины, — фыркнул он, небрежно смахнув невидимую пылинку с плеча своей мантии, которая стоила больше, чем весь гардероб семьи Уизли за последние три поколения. — И к твоему сведению, Люциус Малфой никогда не берёт в долг. Он инвестирует. — В твоё воспитание? — невинно поинтересовалась я. — Судя по результату, это была самая рискованная инвестиция века. Доходность нулевая, одни расходы на укладочные средства. Кстати, сколько галлеонов в месяц уходит на то, чтобы твои волосы лежали так, будто их приклеили заклятием Вечного прилипания? Драко остановился как вкопанный, создав затор из двух первокурсников Пуффендуя, которые врезались в его спину и тут же в ужасе отпрянули, бормоча извинения. Он медленно повернулся ко мне, прищурив серые глаза. — Это называется «стиль», — процедил он, поправляя чёлку, которая и так была идеальна до отвращения. — То, чего тебе не понять, пока ты планируешь заработать на ставках с этими… плебеями. — Ой, брось, — я пихнула его локтем в бок, заставив поморщиться. — Ты просто боишься, что я разорюсь и перестану давать тебе списывать. Или ты хочешь войти в долю? Вдруг пространство между нами разрезал запах приторно-сладких духов, от которого у меня мгновенно зачесалось в носу. На локте Малфоя, словно капкан на медведя, сомкнулись цепкие пальцы с ярким маникюром. Паркинсон возникла рядом с такой скоростью, будто трансгрессировала прямо внутри хогвартского коридора. Она дёрнула Драко на себя так резко, что его идеальная укладка всё-таки дрогнула. — Руки прочь, Ракель! — выплюнула она, буравя меня взглядом, в котором читалось желание немедленно меня сглазить, желательно чем-то, вызывающим бородавки. — Найди себе другую жертву для своих глупых разговоров. И не лезь к моему парню. Малфой при этом выглядел так, словно его только что начала душить любимая, но очень назойливая болонка. Он скосил глаза на вцепившуюся в него Панси с выражением, в котором смешались смирение и лёгкая тошнота, но вырываться не стал — видимо, берёг мантию. Я медленно, демонстративно отряхнула ладони, словно только что касалась чего-то липкого, и одарила Паркинсон самой сочувственной улыбкой из своего арсенала. — Остынь, Панси. Твоей собственности ничего не угрожает, — я чуть сморщила нос, делая полшага назад. — У меня, знаешь ли, есть золотое правило гигиены: я никогда не трогаю то, что воняет. Даже если это запах «очень важных инвестиций» и протухшего снобизма. Лицо Паркинсон пошло некрасивыми пунцовыми пятнами, которые ужасно не сочетались с её мантией. — Да ты просто завистливая дрянь! — взвизгнула она мне в спину, и голос её сорвался на фальцет, от которого наверняка треснуло бы пару бокалов в Большом зале. — Ты же просто пытаешься привлечь внимание, потому что сама — пустое место! Ни роду, ни племени, ни галлеона в кармане! Вали отсюда, пока я не превратила твои волосы в змей, может, хоть так станешь похожа на что-то приличное! Я уже сделала пару шагов прочь, намереваясь оставить эту драму позади, но последняя фраза сработала как стоп-кран. Я замерла. Глубоко вдохнула, досчитала до двух и резко развернулась на пятках. Подошвы ботинок противно скрипнули по каменному полу, эхом отдаваясь в наступившей тишине. Панси осеклась, увидев выражение моего лица. Я сократила расстояние между нами в два широких шага, вторгшись в её личное пространство настолько бесцеремонно, что она инстинктивно вжалась спиной в Драко, используя его как живой щит. — Слушай меня внимательно, Паркинсон, и постарайся, чтобы информация задержалась в голове, а не вылетела через уши сквозняком, — процедила я, наклоняясь к ней. Голос я понизила специально, чтобы ей пришлось прислушиваться. — Умерь свой пыл и выключи ревность. Я перевела скучающий взгляд на Малфоя, который замер с видом статуи, боящейся, что на неё нагадит голубь, а затем снова посмотрела в глаза Панси. — Твой белобрысый сувенир с эмоциональным диапазоном зубочистки и самомнением размером с астрономическую башню мне даром не сдался. Я бы не взяла его, даже если бы к нему прилагался личный остров и пожизненный запас шоколадных лягушек. Так что можешь выдохнуть, повязать на него бантик и поставить на полку пылиться. Никому, кроме тебя, это сокровище не нужно. Я одарила её ледяной ухмылкой и, довольная произведённым эффектом, наконец направилась прочь, оставив их переваривать услышанное в облаке её же удушливых духов.