IV. Легенда о нас двоих

Подземелья Хогвартса в этот час напоминали не просто декорации к дешевой пьесе о вампирах-неудачниках, а, скорее, заброшенный склеп, где даже плесень чувствовала себя неуютно. Здесь царила вечная, пробирающая до костей мерзлота. Казалось, сами стены, сложенные из грубо отесанных, влажных от конденсата глыб, вытягивали тепло из любого живого существа, имевшего неосторожность сюда спуститься. Мрак был густым, почти осязаемым. Редкие факелы в кованых держателях не столько освещали путь, сколько боролись за собственную жизнь: они чадили черной копотью, чихали искрами и отбрасывали на пол дрожащие, болезненно-рыжие блики. Эти тени метались по плитам, словно пытаясь сбежать от ледяного сквозняка, который, казалось, дул прямиком из преисподней. Я шла по коридору, намеренно громко цокая каблуками. Этот звук — ритмичный, уверенный, наглый — отражался от сводчатого потолка и многократно усиливался эхом, создавая иллюзию, что здесь марширует по меньшей мере полк, а не одна-единственная рыжая волшебница. Мне нравилось чувствовать себя хозяйкой этого каменного мешка, пусть даже временно. В гостиной было скучно и пафосно, а здесь — идеальная акустика для моих мыслей и, как выяснилось, для музыки. От скуки я начала насвистывать. Мелодия была простой, навязчивой и до неприличия жизнерадостной. Какой-то дурацкий маггловский мотивчик, который папа вечно мурлыкал себе под нос, с благоговением разбирая внутренности электрического тостера. Здесь, в священном царстве зельеварения и ядовитых испарений, эта беззаботная трель звучала как вызов. Настоящее кощунство. Особенно когда я поравнялась с владениями Северуса Снейпа. Его кабинет, казалось, излучал волны ненависти даже через закрытую дверь. Я как раз набрала в грудь побольше сырого воздуха, чтобы взять особенно высокую и чистую ноту в финале куплета, когда случилось непредсказуемое. Массивная дубовая дверь личной кладовой Снейпа — той святая святых, где хранились ингредиенты, чья совокупная стоимость могла бы покрыть годовой бюджет Министерства магии, — с грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену так, что с потолка посыпалась пыль. Из тёмного проема, гремя, как ящик с гаечными ключами, сброшенный с Астрономической башни, вывалился Аластор Грюм. Он двигался с грацией раненого носорога и едва не снес меня. Я чудом успела среагировать — сказались годы тренировок уворотов от приколов близнецов и маминых подзатыльников — и отскочила в сторону, вжавшись лопатками в ледяную кладку стены. Грюм выглядел еще безумнее обычного, если такое вообще было возможно. Его ярко-синий магический глаз вращался в глазнице с такой бешеной скоростью, что меня начало укачивать от одного взгляда на него. Шрамы, исчертившие его лицо подобно старой карте сокровищ, нервно подергивались, а деревянный протез высек сноп ярких искр, когда он резко затормозил, пытаясь восстановить равновесие. Его руки судорожно комкали полы тяжелого дорожного плаща, под которым явно что-то мелодично и предательски позвякивало. В спертом воздухе подземелья мгновенно распространился специфический, ни с чем не сравнимый аромат: острая, пыльная горечь сушёной шкуры бумсланга и сладковатый душок тёртых златоглазок. Повисла звенящая пауза, нарушаемая лишь хриплым дыханием профессора и жужжанием его глаза. — Профессор? — я медленно выгнула бровь, стараясь вложить в этот жест весь скепсис, на который была способна, глядя на него (насколько позволяла разница в росте) сверху вниз. — Внеплановая ночная инвентаризация? Или вы просто решили проветрить склянки? Грюм дернулся, словно от удара током. Его волшебный глаз с мерзким влажным хлюпаньем замер и сфокусировался точно на моей переносице, в то время как обычный, тёмный глаз с подозрением буравил пространство вокруг. Магическое око, казалось, просвечивало меня насквозь, сканируя содержимое карманов, структуру костей и, возможно, даже мысли о завтрашнем завтраке. — Уизли, — прохрипел он. Голос его звучал так, словно он последние полчаса жевал гравий вперемешку с битым стеклом. — Не твоё дело. Проваливай. Я не смогла сдержать усмешку. Ситуация была настолько абсурдной, что становилась прекрасной. — Знаете, профессор, — протянула я нарочито светским тоном, ленивым движением стряхивая с мантии невидимую пылинку. — Профессор Снейп на каждом уроке брызжет слюной, обвиняя Поттера в краже редких ингредиентов. Бедный Гарри уже боится лишний раз посмотреть в сторону шкафа, чтобы его не обвинили в пропаже жабьей икры. А оказывается… наш уважаемый борец с тёмными силами, легендарный мракоборец, просто решил пополнить личные запасы за казённый счёт? Какая ирония. Грюм набычился, его шея втянулась в плечи. Он сделал тяжелый шаг ко мне, и деревяшка глухо, угрожающе ударила о камень пола. — Поттер… — буркнул он, нервно косясь на открытую дверь кладовой, словно ожидая, что оттуда выпрыгнет сам Снейп в пижаме с летучими мышами. — Поттеру полезно быть в тонусе. ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ! Он рявкнул свой лозунг так неожиданно и громко, что ближайший факел испуганно мигнул и едва не погас. Эхо от его крика заметалось по коридору, как испуганная птица. — Тише, профессор, ради Мерлина, — шепнула я, прикладывая палец к губам и делая большие глаза. — А то Снейп проснется. Вы же знаете, он по утрам не в духе, а сейчас глубокая ночь. Он ведь может решить пустить вас на ингредиенты для какого-нибудь экспериментального Защитного зелья. Или что вы там варите в таких промышленных масштабах? Оборотное? Пытаетесь превратиться в кого-то более симпатичного? Грюм прищурил свой здоровый глаз. Шутка ему явно не зашла, да и чувство юмора, похоже, ему ампутировали вместе с ногой. Он перехватил поудобнее свою звенящую ношу (стекло снова предательски звякнуло о стекло) и навис надо мной, пытаясь изобразить угрозу мирового масштаба. — Отбой был двадцать минут назад, Уизли, — прорычал он, склонившись к моему лицу. От него пахло старой кожей и озоном. — Почему ты не в гостиной? Нарываешься на взыскание? Хочешь, чтобы я превратил тебя в белого хорька и скормил гигантскому кальмару? Я слышал, Малфою этот опыт не понравился, но тебе может зайти. Я улыбнулась самой невинной, самой «уизлевской» из своих улыбок — той, которой обычно выпрашивала у мамы разрешение не чистить гномов в саду или дополнительные карманные деньги. — Что вы, сэр. Никакого криминала. Я образец законопослушности. — Тогда какого дьявола ты шляешься под дверью Снейпа посреди ночи? — его волшебный глаз теперь развернулся на 180 градусов и смотрел сквозь мой затылок, проверяя, не крадется ли кто-нибудь сзади. Зрелище было жутковатое: только белок в глазнице. — Репетирую, — невозмутимо ответила я, не моргнув и глазом. — Что репетируешь? — Грюм опешил. Его челюсть слегка отвисла, сбитая с толку такой наглостью. — Патрулирование коридоров, — я гордо выпрямилась, расправив плечи и приняв максимально важный вид. — Планирую стать старостой в следующем году. Решила начать вживаться в роль заранее: ходить с важным видом, хмурить брови, ловить нарушителей режима… Кстати, сэр, вы — первый в моём списке задержанных. Как думаете, чисто теоретически, сколько баллов снимают с преподавателя за кражу сушёных пиявок и шкуры бумсланга? Баллов пятьдесят? Или сразу увольнение? Грюм смотрел на меня несколько долгих секунд. Его нормальный глаз моргнул раз, другой. Магический замер, перестав жужжать, и уставился на меня с немым вопросом: «Она серьёзно или бессмертная?». Потом он издал странный звук, похожий на кашель простуженного дракона, у которого в горле застряла кость. — Иди спать, Уизли, — буркнул он наконец, разворачиваясь и ковыляя прочь с максимальной скоростью, на которую была способна его деревянная нога. Он крепко прижимал к боку ворованные банки, словно это были его дети. — И забудь, что видела меня. Иначе будешь репетировать роль немой жабы вплоть до выпускного бала. — Спокойной ночи, профессор! — крикнула я ему в спину, наслаждаясь моментом триумфа. — И не забудьте: помешивать нужно строго против часовой стрелки, иначе зелье свернется! Моё торжество длилось ровно три такта припева. Тяжелая дубовая дверь кабинета Снейпа, мимо которой только что прогрохотал Грюм, снова открылась. Но на этот раз без спецэффектов. Она распахнулась абсолютно беззвучно, словно смазанная маслом из печени тех самых несчастных акул. На пороге возник Северус Снейп. В отличие от Грозного глаза, он не выглядел безумным. Декан выглядел так, будто само понятие «радость жизни» вызывает у него несварение желудка. Его мантия не шелохнулась, чёрные глаза буравили меня с такой ненавистью, что факел на стене, кажется, решил погаснуть от греха подальше. — Мисс Уизли, — его голос был тихим и бархатистым, как удавка. — Если вы пытаетесь вызвать у меня мигрень своим музыкальным дарованием, то вы опоздали. Она у меня уже есть. Благодаря Поттеру, разумеется. Я замерла с открытым ртом, на середине высокой ноты. Ситуация становилась пикантной. С одной стороны — сбежавший мракоборец с карманами, набитыми ингредиентами, с другой — хозяин этих ингредиентов, который пока ни о чём не подозревал. — Добрый вечер, профессор, — я изобразила книксен, решив, что вежливость — лучшее оружие против сарказма. — Прошу прощения. Акустика здесь просто божественная. Не удержалась. Снейп медленно перевел взгляд с моего лица на тёмный коридор, куда уковылял Грюм, а затем на приоткрытую дверь своей кладовой. Его ноздри хищно раздулись. — Вы здесь одна? — подозрительно спросил он. — Абсолютно, сэр. Только я и эхо, — соврала я, даже не моргнув. Сдавать Грюма было не в моих правилах. Куда веселее наблюдать, как они будут грызть друг друга потом. — Хотя… мне показалось, я видела, как отсюда убегала огромная крыса. Очень старая, хромая и подозрительно пахнущая шкурой бумсланга. Глаза Снейпа сузились в две щелочки. Он резко развернулся, взмахнув полами мантии, и шагнул к своей кладовой. — Если я обнаружу, что пропало хоть что-то, Уизли, — бросил он через плечо, — вы будете чистить котлы до тех пор, пока ваши рыжие волосы не поседеют. — И вам сладких снов, профессор! — пропела я. Не дожидаясь, пока он обнаружит пустые полки и начнет метать проклятия, я поспешила ретироваться. Каблуки застучали по камню в ускоренном темпе.

***

Библиотека напоминала растревоженный улей, который решили накрыть куполом тишины. Воздух был спертым, пропитанным запахом старого пергамента, пыли и коллективного студенческого отчаяния перед грядущими экзаменами. Мадам Пинс патрулировала проходы между стеллажами с грацией голодного стервятника, готовая испепелить взглядом любого, кто осмелится чихнуть громче дозволенного. Мы оккупировали самый дальний, пыльный угол в секции «Магического права», где обычно никто не появлялся по доброй воле. Наш стол превратился в фортификационное сооружение: мы забаррикадировавшись стопками книг такой высоты, словно строили крепость от здравого смысла. «История магии», «Тёмные искусства: Руководство по самозащите» и несколько томов «Юридических прецедентов Визенгамота» создавали иллюзию безопасности, отделяя нас от остального мира. Гермиона была в своем репертуаре, и это, честно говоря, пугало похлеще любого боггарта. В её глазах горел маниакальный, фанатичный огонек, который обычно появлялся за неделю до экзаменов или в те редкие моменты, когда она обнаруживала фактическую ошибку в учебнике. Она нависла над Гарри, как коршун над особо аппетитной, но уже изрядно потрёпанной мышью, и, казалось, готова была вытрясти из него информацию вместе с душой. — Повтори ещё раз, Гарри, — потребовала она шёпотом, который по интенсивности не уступал крику. Она нервно покусывала кончик пера, уже испачкав губу чернилами. — Что именно сказал мистер Крауч? Дословно. Интонация тоже важна! Каждая пауза, каждый вздох! Гарри выглядел так, словно его только что прожевал, выплюнул дракон, а потом заставил бежать марафон по пересеченной местности в полном рыцарском доспехе. Тёмные круги под глазами соперничали цветом с его мантией. Он сполз в жёстком библиотечном кресле так низко, что, казалось, ещё чуть-чуть — и он станет частью деревянной обивки, слившись с ней в попытке исчезнуть. — Ну сколько можно, Гермиона? — простонал он, запуская пальцы в волосы, которые и без того торчали во все стороны, как у наэлектризованного дикобраза после встречи с шаровой молнией. — Я уже три раза рассказывал! Ну… он был какой-то сам не свой. Дерганый, глаза бешеные, смотрели сквозь меня. Он явно хотел о чём-то предупредить Дамблдора, но мысли у него путались, как шнурки на кедах Невилла. Гарри потер лицо ладонями, пытаясь отогнать усталость. — Вроде сказал, что Берта Джоркинс умерла… — продолжил он глухим голосом, уставившись в потолок, где между балками плел паутину жирный паук. — И всё повторял, что это его вина… и что-то там ещё про сына… Что он виноват перед ним. Я фыркнула, не сдержавшись, чем заработала шиканье от проходящей мимо пуффендуйки. — Хорошо, хоть сам сознался, — я покачала головой, закидывая ноги на подлокотник соседнего стула, игнорируя возмущенный взгляд Гермионы. — Обычно у нас в Министерстве как принято: если что-то случилось, виноваты либо гоблины, требующие повышения ставок, либо плохая погода, либо Артур Уизли, который опять заколдовал маггловский унитаз, чтобы тот пел гимн Британии при смыве. А тут — чистосердечное признание от главы Департамента. Может, его просто совесть замучила? Редкое заболевание для чиновника такого ранга, говорят, смертельное. В Святом Мунго даже вакцины от этого нет. Гермиона метнула в меня строгий взгляд, способный прожечь дыру в котле, но я лишь невинно улыбнулась, поправляя мантию. Гарри тем временем продолжил, явно радуясь, что можно переключиться на описание безумия, а не анализировать каждое слово под микроскопом подруги. — Он был точно не в своём уме, Ракель. Честное слово. То с женой и сыном разговаривал, будто они живые и стоят за соседним деревом, то вдруг выпрямлялся и начинал командовать… Отдавал распоряжения Перси. — О, бедный Перси! — я картинно прижала руку к сердцу, изображая глубочайшее сострадание. — Представляю, как он расстроится, что пропустил этот момент триумфа. Получить приказ от самого мистера Крауча, пусть даже от спятившего, грязного и разговаривающего с деревьями — это же влажная мечта всей его жизни! Он бы, наверное, даже конспектировать начал, используя спину Крауча как пюпитр. «Да, сэр! Конечно, сэр! Передать отчет по стандартизации тому старому дубу, сэр? Сию минуту, только перо заточу!» Гарри слабо улыбнулся, представив эту картину. — Серьёзно, он говорил про проверку котлов, — добавил он, качая головой. — Что-то про импортные подделки. — Ну точно, — кивнула я с видом знатока. — Безумие безумием, а стандарты толщины дна котлов — это святое. Это основа мироздания. Психика может рухнуть, семья погибнуть, Тёмный Лорд воскреснуть, но если дно котла тоньше трёх дюймов — это уже настоящий апокалипсис. Это не лечится. Гермиона, однако, не собиралась давать нам расслабиться и превращать совещание в балаган. Она постучала пером по столу так резко, что с кончика сорвалась клякса. — Ракель, прекрати паясничать. Это важно! Гарри, сосредоточься. Нам нужно понять связь. Я демонстративно вздохнула, показывая всю тяжесть своего бытия, и вытянула руку перед собой, критически осматривая свои ногти в тусклом свете свечей. Лак цвета «Дыхание дракона» (на самом деле просто темно-бордовый с микроблестками, но название на флаконе обещало, что я стану неотразимой и, возможно, огнеупорной) лег не совсем ровно на мизинце. Какая трагедия. Куда там проблемам мирового масштаба и сумасшедшим чиновникам. — А что он там говорил о Сам-Знаешь-Ком? — спросила я как бы между прочим, стараясь, чтобы голос звучал максимально скучающе и обыденно. Будто мы обсуждаем погоду на завтра или новый рецепт тыквенного сока, а не возможное возвращение самого страшного тёмного мага столетия. — Ну, кроме того, что тот, вероятно, не одобряет нынешнюю моду на мантии и качество шампуней? Тишина, повисшая за нашим столом, стала плотной и вязкой. Даже скрип перьев вокруг, казалось, стих. Гарри помрачнел. Вся его усталость вдруг трансформировалась в жёсткое напряжение. Он сцепил руки в замок так, что побелели костяшки. — Ну… — неохотно ответил он, понизив голос до едва слышного шелеста. — Что он набирается сил. Я продолжила рассматривать свой маникюр, стараясь не выдать того холодка, который пробежал по спине. Мизинец все-таки надо перекрасить. Определённо. Гарри, казалось, физически ощутил, как воздух вокруг нас стал вязким и холодным, словно в библиотеку просочился дементор. Тема возвращения его злейшего врага висела над нами тяжелым свинцовым облаком, и Поттер резко дернулся, будто стряхивая с плеч невидимую паутину. Ему явно не улыбалось углубляться в дебри мрачных воспоминаний, особенно сейчас, когда закатное солнце окрашивало старые корешки книг в кроваво-красные тона, а мы сидели в самом дальнем и пыльном углу, подальше от любопытных ушей. — Слушайте, давайте… давайте о другом, а? — быстро, почти скороговоркой выпалил он. Гарри нервно поправил съехавшие на нос очки и заелозил на стуле. На его лице проступила сложная гамма чувств: смесь облегчения от смены темы и нового, сугубо подросткового смущения. — Крам меня вчера поймал. Как раз когда нам показывали лабиринт для третьего испытания. Хагрид нас вёл, а он… отвёл в сторону. Гермиона, которая до этой секунды с остервенением буравила взглядом диаграмму магических потоков в учебнике, резко вскинула голову. Её шея и щёки мгновенно вспыхнули таким густым румянцем, что в библиотечном полумраке он показался почти пунцовым. — Виктор? — переспросила она, и её голос, обычно такой уверенный и менторский, предательски дрогнул, сорвавшись на высокий нот. — И… о чём он хотел поговорить? Гарри смущённо почесал затылок, старательно изучая царапину на столешнице, лишь бы не встречаться с ней взглядом. — Ну… он был очень серьезен. Мрачный такой, насупленный. Смотрел на меня исподлобья, как будто я у него лично снитч из-под носа увёл, — Гарри криво усмехнулся. — Спрашивал… в общем, он уточнял, нет ли между нами чего-то… ну, ты понимаешь. Романического. Кроме дружбы. Он почему-то решил, что мы с тобой пара. Наверное, «Ежедневный Пророк» почитывает. Я не сдержала смешка и, откинувшись на жесткую спинку стула, скрестила руки на груди. Атмосфера мгновенно разрядилась, сменившись чем-то куда более живым и интересным. — Ого! — присвистнула я (шёпотом, разумеется, ибо призрак мадам Пинс с её карающим заклятием тишины был страшнее любого Пожирателя Смерти). — А наш болгарский чемпион времени даром не теряет. Стратег! Гермиона, да у него, оказывается, самые серьёзные намерения! Сначала приглашение на бал, теперь устранение конкурентов путем дипломатических переговоров и запугивания. Смотри, к выпускному он уже пришлет сватов на метлах с караваем и золотыми снитчами. Гермиона вспыхнула ещё ярче — казалось, от неё можно прикуривать, — но, надо отдать ей должное, Грейнджер есть Грейнджер. Она быстро взяла себя в руки, прищурилась, и в её карих глазах мелькнул опасный блеск, который обычно предвещал тотальный разгром оппонента в споре о правильном произношении заклинаний. — Кто бы говорил, Ракель, — парировала она елейным, обманчиво мягким голосом, аккуратно, но с громким хлопком закрывая учебник по истории магии. — Твои отношения с Поляковым развиваются ничуть не хуже. Я видела, как он смотрел на тебя сегодня за завтраком, когда ты уронила вилку. Так смотрят не на «просто знакомых», и уж точно не на друзей по переписке. Моя самодовольная улыбка мгновенно испарилась, словно стертая Эванеско. Я почувствовала, как предательский жар ползёт от шеи к ушам. Удар был нанесен мастерски и, что самое обидное, ниже пояса. — Какие отношения?! — возмутилась я, забывшись и повысив голос. Гарри испуганно оглянулся на проход между стеллажами, проверяя, не летит ли в нас какая-нибудь книга. — Не собираюсь я с ним встречаться! Ты вообще знаешь этих русских? У них же менталитет совсем другой! Это тебе не европейские реверансы. Если девушка дала зелёный свет — хоть моргнула в его сторону благосклонно или, не дай Мерлин, улыбнулась — всё, пиши пропало. Он её сразу на плечо, как мешок с картошкой, и в берлогу — жениться. Никаких тебе конфетно-букетных периодов, сразу домострой, медведи и борщ три раза в день! Я фыркнула, нервно накручивая прядь волос на палец, чувствуя, как внутри закипает странная смесь раздражения и паники. — Признаю, — буркнула я уже тише, уставившись на свои ногти, которые вдруг стали невероятно интересным объектом для изучения. — Сначала он меня бесил. Жутко бесил! Этот его раскатистый акцент, эта непробиваемая самоуверенность, манера ходить так, развернув плечи, будто коридоры Хогвартса для него узковаты… А сейчас Стефан… ну, совсем чуть-чуть нравится. Самую малость. В микроскопических, гомеопатических дозах. Я подняла взгляд на друзей, которые смотрели на меня с одинаково скептическими выражениями лиц, и решительно мотнула головой, отгоняя наваждение. — Но отношения на расстоянии — это точно не моё. Вы только представьте: письма, замёрзшие совы, ожидание по полгода, пока растают льды Дурмстранга… Нет уж. Я слишком молода, прекрасна и энергична, чтобы тратить лучшие годы на эпистолярный жанр. Мне нужна драма здесь и сейчас, живые эмоции, а не сухие строчки в почтовом ящике! — А мне кажется, тебе бы пошло, — хмыкнул Гарри, явно наслаждаясь моментом. В его глазах заплясали озорные искорки. — Только представь картинку: бескрайняя тундра, метель воет, а Поляков в медвежьей шкуре отбивается от волков балалайкой, просто чтобы принести тебе на ужин свежепойманного лося. По-моему, «драмы» там хоть отбавляй, как ты и заказывала. И никаких писем ждать не надо, всё с доставкой в пещеру. Я закатила глаза так, что на секунду увидела собственный мозг, и, не оборачиваясь, отвесила Поттеру звонкий, чисто профилактический подзатыльник. — Ай! — Гарри потер макушку, хотя вряд ли ему было действительно больно, скорее, обидно за поруганное чувство юмора. — Остряк-самоучка, — беззлобно огрызнулась я, поправляя мантию. — Ты за моим личным фронтом не следи, Избранный. Я-то с медведями как-нибудь договорюсь. А вот на твои великие любовные похождения я с удовольствием посмотрю… в следующем столетии. Если, конечно, ты когда-нибудь соизволишь вынуть голову из собственной задницы и, о чудо, реально кого-нибудь куда-нибудь пригласишь. Ну, или хотя бы свяжешь два слова в присутствии симпатичной девушки, не заливаясь краской до корней волос. Эффект от моих слов оказался мгновенным и пугающим. Улыбка сползла с лица Гарри быстрее, чем он гоняет на метле. Парень вдруг как-то ссутулился, словно из него разом выпустили весь воздух, и уставился в одну точку на полированной поверхности стола. Вокруг него снова сгустилась тяжёлая, липкая тишина. В зелёных глазах мелькнула тень — тёмная, тягучая, полная тоскливого узнавания и какого-то болезненного воспоминания. Видимо, моя шпилька, пущенная наугад ради красного словца, угодила прямиком в открытую рану, о существовании которой я даже не подозревала. Я прикусила язык. Кажется, шутка про «голову в заднице» была лишней. — Только не говори, что ты реально кого-то приглашал на свидание, а я всё пропустила, — нахмурилась я, понизив голос. Гарри горько усмехнулся и начал с остервенением ковырять вилкой столешницу, словно надеялся докопаться до здравого смысла. — Было дело, — буркнул он неохотно. — Одна девчонка… ну, скажем так, открылась совсем с другой стороны. Мы поговорили пару раз без свидетелей, нормально так, по-человечески. И я, наивная душа, решил, что нравлюсь ей. Подумал, может, лёд тронулся? Он вздохнул, откладывая вилку, пока не продырявил стол насквозь. — Обратился к Сириусу. А он же у нас известный знаток, маэстро разбитых сердец, — в голосе Гарри проскользнул сарказм. — Вот Бродяга и насоветовал: «Дерзай, Сохатик, бери быка за рога, позови её в Хогсмид, покажи широту души». Ну, я и позвал. Набрался смелости, подошел… — И? — я подалась вперед, чувствуя, как внутри разгорается праведный гнев за друга. — И был послан, — мрачно подытожил Поттер. — Причем так официально, словно получил отказ из Министерства. Она заявила, что мы с ней «слишком разные по статусу» и нам не стоит даже рядом стоять, не то что сливочное пиво пить. У меня отвисла челюсть. Разные по статусу? С Избранным? С наследником Поттеров? У этой леди корона потолок не царапает? — И ты, конечно, не скажешь, что это за мадам с завышенным чувством собственной важности, которая отказала самому герою магической Британии? — я сузила глаза, мысленно перебирая список всех школьных снобов. — Дай угадаю, кто-то из моих змеек? Гарри отрицательно качнул головой, и на его лице появилось выражение упрямого мученика. — Не старайся. Её имя уйдет со мной в могилу. Ну, или в мемуары, в главу «Мои самые эпичные провалы», — отрезал он тоном, не терпящим возражений.

***

Июнь обрушился на замок тяжелым, душным одеялом. Жара стояла не просто летняя, а какая-то аномальная, словно само солнце решило проверить нас на прочность перед финальным рывком. В каменных мешках подземелий было сыро, как в склепе, а в башнях воздух застаивался, пропитанный запахом нагретого камня и старого пергамента. Но температура была лишь полбеды. Атмосферу можно было резать ножом — такой густой и вязкой она стала от всеобщего напряжения. Студенты слонялись по коридорам с остекленевшими взглядами, вздрагивая от каждого громкого звука, будто за углом их поджидала мантикора. Даже Пивз, казалось, притих, чувствуя, что сейчас не время для шуток с навозными бомбами. Все понимали: в зелёном лабиринте, который медленно, но верно разрастался на поле для Квиддича, чемпионов ждало нечто похуже драконов и русалок. Там их ждала неизвестность. Мы с Гарри и Гермионой превратились в тень самих себя — три параноика с кругами под глазами. Каждую свободную секунду, выкраивая время между экзаменами и сном, мы оккупировали пустующие классы. Воздух в этих комнатах звенел от заклинаний. Мы отрабатывали «Оглушающие» и «Разоружающие» до тех пор, пока у меня не начинало сводить запястье судорогой, а очки Гарри не запотевали настолько, что он становился похож на крота, пытающегося колдовать на слух. Но, честно говоря, у меня было преимущество. Моим секретным оружием — и, по иронии судьбы, тайным козырем Поттера — стал Стефан Поляков. Наши встречи у Чёрного озера окончательно утратили налет невинной романтики. Прогулки под луной превратились в жёсткий интенсив. Это были лекции по «альтернативной магии», или, как предпочитал называть это сам Стефан с присущей ему прямотой, «курс практического выживания для тех, кто не хочет умереть молодым». В тот вечер природа, казалось, подыгрывала нашему настроению. Закат окрасил поверхность озера в густой, кроваво-красный цвет, а длинные тени от деревьев Запретного леса тянулись к воде, словно костлявые пальцы. Стефан сидел на огромном валуне, вытянув длинные ноги в тяжелых ботинках. Он выглядел пугающе расслабленным, и я поймала себя на том, что слишком долго разглядываю разворот его плеч под форменной мантией Дурмстранга. Заметив мой взгляд, он чуть приподнял бровь, и я тут же уткнулась носом в свои кеды, чувствуя, как предательски теплеют уши. Ленивым движением кисти он подбрасывал в воздух гладкую озерную гальку, и в тот момент, когда камень достигал высшей точки, делал едва уловимый взмах палочкой. Без единого слова галька рассыпалась в серый пепел, который тут же уносил ветер. — У вас в Хогвартсе слишком много правил, Ракель, — произнес он, не отрывая взгляда от очередной горсти пыли, бывшей секунду назад гранитом. Голос его был низким, обволакивающим, и от этого по спине бежали мурашки, никак не связанные с прохладным ветром. — Вы учите магию так, будто боитесь её обидеть. Выпрашиваете результат. «Ох, пожалуйста, мистер Перо, не соблаговолите ли вы взлететь, если вас не затруднит?» Я фыркнула, пытаясь скрыть смущение за привычным сарказмом. Я села рядом на траву, старательно соблюдая дистанцию в полтора фута — ровно столько, чтобы казаться вежливой, но не отчаявшейся. — А в Дурмстранге вы, надо полагать, орёте на перья матом, пока они не взлетают от чистого ужаса? Или сразу угрожаете сжечь их родню до седьмого колена? Стефан рассмеялся — бархатистым, довольным смехом. Он повернулся ко мне, и в его глазах заплясали озорные, опасные искорки, от которых у меня перехватывало дыхание. Парень смотрел на меня так, словно я была единственной интересной загадкой во всей Британии. — Мы не орём. Мы учим их подчиняться. Воля волшебника — вот что поднимает перо, а не вежливая интонация. — Он плавно спрыгнул с камня, приземлившись рядом со мной пугающе тихо. Слишком близко. Я почувствовала запах его парфюма — что-то древесное, с нотками дыма и холодной воды. — Вставай. Ты же хотела узнать что-то полезное для своего друга. Я поднялась, отряхивая мантию и стараясь не смотреть ему в глаза. Поляков встал напротив, мгновенно переключившись в боевой режим. Он принял дуэльную стойку, и я снова залюбовалась его движениями. Это была не та театральная поза, которой нас учил Локхарт. Стойка Стефана была пружинистой, хищной. — Твоя проблема, — начал он, делая шаг ко мне и заставляя меня инстинктивно выпрямиться, — в том, что ты думаешь о защите как о щите. Ты ставишь Протего и замираешь, ждешь, пока удар пройдет. Это тактика жертвы. В Дурмстранге нас учат, что лучшая защита — это сделать так, чтобы противник пожалел о самой мысли поднять на тебя палочку. — Звучит… агрессивно, — пробормотала я, теребя рукав мантии. Его взгляд скользил по моему лицу, задерживаясь на губах, и я отчаянно надеялась, что он спишет мой румянец на закатное солнце. — Звучит эффективно, — парировал он с мягкой улыбкой, от которой у меня внутри что-то перевернулось. — Забудь о благородстве. Есть заклинание, Перфринго. Это не просто взрывное проклятие. Это концентрированный импульс, созданный, чтобы ломать структуру чужой магии. Ты бьёшь не в щит целиком, а находишь микроскопическую трещину и вбиваешь туда клин. Он поднял свою палочку из чёрного дерева. — Движение такое: резкий, рубящий взмах сверху вниз, по диагонали, заканчивающийся коротким, жестким тычком вперед. Как удар рапирой. Попробуй на том пне. И, рыжая… представь, что пень — это кто-то, кто тебя сильно раздражает. — Список длинный, — нервно усмехнулась я. Я повернулась к старому, трухлявому пню, торчащему у кромки воды, рада возможности отвернуться от гипнотизирующего взгляда Стефана. Сосредоточилась. — Перфринго! Из палочки вырвался тонкий, плотный синеватый луч. Он с сухим треском ударил в дерево. Эффект был пугающим: пень не разлетелся в щепки, заклинание прошило его насквозь, оставив идеально ровное отверстие с дымящимися краями. — Неплохо, — голос Стефана раздался прямо над моим ухом. Я вздрогнула. Он подошел сзади, непростительно близко. Его грудь почти касалась моей спины. — Но угол не тот. Поляков накрыл мою кисть своей ладонью. Его рука была горячей, сухой и мозолистой. Я забыла, как дышать. Пальцы русского мягко, но уверенно скорректировали положение моей палочки, а другой рукой он, будто невзначай, коснулся моего локтя, поднимая его выше. — Вот так, — прошептал он, и его дыхание коснулось моей шеи. — Не напрягай кисть. Магия должна течь свободно, а ты зажата. Чего ты боишься? Меня? — Я боюсь промахнуться и убить какую-нибудь ни в чем не повинную лягушку, — выпалила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Мерлин, ну почему я несу такую чушь? Стефан тихо рассмеялся, не убирая рук. Наоборот, он чуть сжал мои пальцы. — Лягушки переживут. А вот твой враг — нет. Ты колеблешься перед выпуском луча. Твоё подсознание тормозит магию, потому что ты боишься навредить. Я осторожно высвободилась из его хватки и сделала шаг в сторону, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Это ведь Тёмная магия? — спросила я, кивнув на дымящийся пень. — Ну, или очень близко к ней. Стефан закатил глаза так выразительно, что я невольно улыбнулась. — Ракель, послушай меня. И перестань смотреть на меня так, будто я предлагаю тебе принести в жертву младенца. Магия — это инструмент. Он наклонился, поднял с земли маленькую острую веточку и покрутил её перед моим носом. — Вот это — мусор. Безобидный кусок дерева. Но если я захочу, я могу воткнуть это в глаз или проколоть яремную вену. Станет ли эта веточка «Тёмным Артефактом»? Нет. Она останется деревяшкой. Он отбросил веточку, сделал шаг ко мне и посмотрел в глаза так серьёзно, что мне захотелось спрятаться. Или обнять его. Я ещё не решила. — Нет плохой магии. Есть слабые волшебники и плохие намерения. Убить можно и зубочисткой. А спасти жизнь можно и Непростительным, если ситуация того требует. Каркаров прав в одном: ограничивая себя списком «светлых» заклинаний, вы выходите на бой с одной завязанной рукой. А я не хочу, чтобы ты или твои друзья выходили на бой связанными. Я молчала, переваривая его слова. Ветер с озера стал прохладнее, но меня бросило в жар от того, как он это сказал — «я не хочу». Будто ему действительно было дело до того, выживу я или нет. — Если бы мама услышала твои теории, она бы тебя, наверное, заколдовала на месте, — наконец выдавила я, пряча улыбку. — Но… спасибо. Это имеет смысл. Пугающий, но смысл. Стефан улыбнулся — открыто и обезоруживающе, той улыбкой, которая заставляла мое сердце биться в ритме галопа кентавров. — Для тебя — что угодно, Ракель. А теперь давай ещё раз. И представь, что этот пень — Паркинсон. Уверяю, прицел сразу станет лучше. Совет представить ухмыляющуюся физиономию Панси сработал даже лучше, чем я ожидала. Внутри вскипела такая волна раздражения, что магия отозвалась мгновенно. Следующий луч вырвался из моей палочки с яростным, почти визжащим свистом и врезался в несчастный пень. Раздался треск, больше похожий на взрыв, и остатки древесины разлетелись в мелкую щепу, обдав нас облаком душистой трухи. Я победно ухмыльнулась, сдувая непослушную прядь волос с лица. Ну что, съела, Паркинсон? — Впечатляет, — кивнул Стефан, ленивым движением палочки очищая плечо своей безупречной мантии от древесной пыли. Ни соринки, ни складки — бесит. — Ненависть — отличное топливо, когда умеешь его дозировать. Но есть одна проблема. — Какая? — я повернулась к нему, все ещё чувствуя приятное, гудящее покалывание магии в кончиках пальцев. Казалось, я сейчас горы могу свернуть. — Пни не дают сдачи, рыжая. — Он посмотрел на меня с лёгким прищуром. — В настоящем сражении тебе никто не даст времени прицелиться, встать в красивую позу и подумать о том, как сильно тебя бесит эта слизеринская девчонка с голосом банши. Он отошел на несколько шагов назад, и воздух вокруг него неуловимо изменился. Если секунду назад передо мной стоял расслабленный парень, то теперь пространство сгустилось, стало наэлектризованным, пахнущим озоном и опасностью. — Давай проверим, чему ты научилась на самом деле. Дуэль. До первого касания или обезоруживания. У меня мгновенно пересохло в горле. Весь боевой запал куда-то испарился. — Ты серьёзно? — мой голос предательски дрогнул. — Ты один из лучших Дурмстранга, ходячая энциклопедия боевой магии. А я неделю назад научилась не ронять палочку при виде соплохвоста, и то только потому, что он был привязан. Это будет не дуэль, а избиение младенцев. — А ты не будь младенцем, — его губы изогнулись в той самой невыносимой ухмылке, от которой хотелось одновременно ударить его чем-то тяжелым и взять за руку. — Тридцать секунд. Продержись против меня полминуты, и я признаю, что Хогвартс чего-то стоит. Время пошло! Он не стал ждать сигнала, поклона или моей готовности. Понятие «джентльменство», видимо, осталось где-то в библиотеке Хогвартса. Без всякого предупреждения Стефан резко взмахнул палочкой, и в меня полетел плотный фиолетовый сгусток. Я едва успела выкрикнуть Протего, инстинктивно отпрыгивая в сторону. Щит завибрировал от чудовищного удара, по руке прошла болезненная отдача, и меня отбросило на пару футов. Не успела я восстановить равновесие, как он сделал короткое движение кистью, и трава под моими ногами мгновенно покрылась коркой льда. — Двигайся! — рявкнул Стефан, посылая следующее заклятие, которое просвистело в дюйме от моего уха. — Не будь мишенью! Ноги, Уизли! Я заскользила, махая руками, как ветряная мельница во время урагана, и каким-то чудом увернулась от жалящего луча. Страх сменился злостью. Ах так? Значит, играем по-грязному? Ну держись, Поляков. — Ступефай! — крикнула я, вкладывая в заклинание все свое раздражение и желание стереть эту самодовольную улыбку с его лица. Красный луч устремился к нему, прямой и быстрый, но Стефан даже не сдвинулся с места. Он просто лениво, почти скучающе отбил заклятие в сторону, словно отмахнулся от назойливой мухи. — Слабо! Ещё! Вкладывай корпус! Следующие двадцать секунд превратились в размытое, хаотичное пятно. Я крутилась волчком на обледенелой траве, ставила щиты, которые лопались под его напором, как мыльные пузыри, и отчаянно пыталась контратаковать. Я использовала всё, что приходило в голову: Риктусемпра, Экспеллиармус, и даже в панике попробовала то самое Перфринго, которое разнесло пень. Стефан двигался с грацией хищного кота — скупые, пугающе точные движения, никакой суеты. Он не атаковал в полную силу, а играл со мной, загоняя, как дичь, заставляя тратить силы и ошибаться. — Двадцать пять секунд! — крикнул он сквозь свист заклятий, и в его голосе слышался неподдельный азарт. — Неплохо, Ракель, очень неплохо! Но ты открываешь левый бок! Я инстинктивно дернулась влево, пытаясь закрыться щитом, и в ту же секунду поняла, что попалась на простейшую, детскую уловку. Это был обманный маневр. Я сделала именно то, что он хотел. Глаза Стефана сверкнули торжеством, и он сделал резкий, вспарывающий воздух выпад палочкой снизу вверх. — Эверто Статум! Мир перевернулся. В буквальном смысле. Земля и темнеющее небо поменялись местами. Невидимая сила оторвала меня от травы, прокрутила в воздухе, как тряпичную куклу, и с глухим стуком приложила спиной о землю. Воздух с шумом покинул легкие. Палочка вылетела из руки и печально укатилась куда-то в темноту кустов. Я осталась лежать, глядя в небо, где начинали проступать первые звезды. Грудная клетка ходила ходуном, лёгкие горели огнем, а мантия наверняка была безнадежно испачкана землей, травой и моей гордостью. — Тридцать две секунды, — раздался спокойный, даже будничный голос прямо надо мной. Поле зрения перекрыл высокий силуэт. Стефан стоял, загораживая звезды, и задумчиво крутил в руках мою палочку. Выглядел он возмутительно бодрым — ни капли пота, дыхание ровное, будто он просто вышел на прогулку, а не швырял людей по поляне. — Ты сжульничал, — простонала я, не делая попыток встать, потому что мир все ещё слегка покачивался. — Ты сказал про левый бок, чтобы я открылась. Это подло! — Я использовал тактику, — парировал он с невозмутимым спокойствием. — В реальном бою нет понятия «честно», рыжая. Есть победители и есть… те, кто лежит на траве и жалуется звёздам. Он наклонился и протянул мне руку. Я секунду колебалась, рассматривая его широкую ладонь и размышляя, не утянет ли он меня в еще одну ловушку. Но потом все-таки вложила в неё свою. Рывок был сильным — он поднял меня так легко, будто я весила не больше того пера, которое мы левитировали на первом курсе. Но вместо того, чтобы отпустить, когда я оказалась на ногах, он продолжил движение. Резко, властно он притянул меня к себе вплотную. Я врезалась в его грудь с глухим звуком, словно птица в оконное стекло, и замерла. Дыхание перехватило — не то от удара, не то от возмутительной близости. Мы стояли так тесно, что между нами не проскользнул бы и пикси. Сквозь плотную ткань его мантии и свою собственную, безнадежно испорченную одежду я чувствовала жар, исходящий от его тела. Он был горячим, как печка, что казалось совершенно несправедливым, учитывая, что меня всё ещё била мелкая дрожь от холодной земли и пережитого полета. Моя палочка всё ещё была зажата в его кулаке, небрежно опущенном вниз. Стефан, казалось, вообще забыл, что держит мое единственное оружие. Или, что ещё хуже, просто понимал, что сейчас оно мне не понадобится. Наглец. Его свободная рука легла мне на талию — уверенно, фиксируя меня на месте. Словно я была трофеем, который он только что выиграл в какой-то варварской лотерее. Хотя, если честно, удерживал он меня весьма кстати: мои ноги, превратившиеся в желе, предательски подгибались, и без этой опоры я бы, вероятно, снова рухнула к его ногам, чего мое эго точно не пережило бы. — Ты злишься, — констатировал он. Это был не вопрос, а утверждение факта, причем произнесенное с таким спокойствием, будто он комментировал погоду, а не тот факт, что я сейчас готова испепелить его взглядом. В его голосе не было ни грамма раскаяния, ни намека на извинения. Он смотрел мне в глаза с какой-то новой, пугающей интенсивностью, от которой по спине побежали мурашки. — Ты швырнул меня в грязь, Поляков! — прошипела я, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе горла, мешая нормально дышать. — Буквально. Лицом в мох. У нас в Британии, знаешь ли, это не считается признаком хороших манер. Обычно парни начинают с цветов или хотя бы с предложения понести сумку, а не с дуэли! Стефан чуть склонил голову набок, и непослушная прядь волос упала ему на лоб, придавая ему обманчиво мальчишеский вид. Но глаза в сумерках казались почти чёрными безднами. — У нас говорят: «Милые бранятся — только тешатся», — произнес он на русском. Звучало это рычаще, непонятно и почему-то очень интимно. Заметив моё озадаченное выражение лица (я как раз пыталась понять, не было ли это заклятием вечного молчания), он перешел на английский, понизив голос до хриплого, вибрирующего шепота: — Влюблённые ссорятся только для развлечения. Драка — это тоже страсть, рыжая. Просто выраженная иначе. Более… честно. Я открыла рот, чтобы возмутиться такой дикой трактовке событий. Я хотела сказать, что страсть — это когда тебе не приходится выплевывать травинки изо рта, и потребовать свою палочку немедленно назад, чтобы заколдовать ему брови в зелёный цвет. Но я не успела издать ни звука. Стефан наклонился и накрыл мои губы своими. Это был не робкий, сладкий первый поцелуй, о котором пишут в тех дурацких романах для девочек, что тайком читают в спальне по ночам. О нет. Это было прямое продолжение дуэли — настойчивое, горячее и требовательное нападение. Стефан целовал так же, как колдовал: уверенно, бескомпромиссно, сметая любую защиту и не оставляя путей к отступлению. Его рука на моей талии сжалась крепче, почти до боли, прижимая меня к себе так сильно, что границы между нами стерлись. Я почувствовала, как гулко и мощно бьется его сердце о мою грудную клетку — так же бешено, как мое собственное, выдавая его с головой. Значит, воин Дурмстранга тоже не железный? В голове вспыхнул фейерверк, по яркости и хаосу превосходящий любое изобретение Фреда и Джорджа. Весь мой сарказм, всё возмущение и планы мести мгновенно испарились, вытесненные одной-единственной мыслью: «Мерлин, как же он хорош». Я забыла про грязь на мантии, про предстоящий Турнир, про то, что мы стоим у всех на виду возле Чёрного озера, где нас мог увидеть любой случайный прохожий или даже Снейп. Вся логика полетела к чертям. Я судорожно вцепилась пальцами в лацканы его мантии, комкая дорогую ткань, и подалась навстречу, отвечая на поцелуй с той же яростью, с какой минуту назад пыталась его проклясть. Я нашла в себе силы оторваться от него только тогда, когда лёгкие начали гореть огнём, требуя кислорода. С судорожным вдохом я отпрянула назад, упираясь ладонями в его твёрдую грудь, и тут же, не давая ему опомниться, стукнула кулаком по плечу. Не то чтобы сильно — скорее обидно. — Ты невыносим! — выдохнула я, пытаясь привести в порядок мысли и растрепавшиеся волосы одновременно. — Это что, такая дурмстранговская тактика? Сначала Эверто Статум, потом унижение в грязи, а в качестве фаталити — поцелуй? Это против правил честной игры, Поляков! Это вообще… мародёрство! Нельзя красть первый поцелуй у девушки, которую ты только что победил. Это дурной тон, даже для варвара с севера! Я ждала, что он усмехнется, снова отпустит какую-нибудь колкость или, чего доброго, опять попытается меня схватить. Но улыбка медленно сползла с лица Стефана. Он перехватил мою руку, которой я собиралась нанести второй «карательный» удар, но не сжал ее, а бережно накрыл своей ладонью, удерживая на весу. Его лицо стало серьёзным, почти мрачным, и в этой внезапной перемене было что-то, что заставило меня заткнуться на полуслове. — Я знаю, что ты думаешь, Ракель, — тихо сказал он. Его большой палец медленно оглаживал костяшки моих пальцев, отвлекая меня от сути разговора. — Я знаю, что говорят твои друзья в гостиной Слизерина. Что мы, русские, — ненормальные. Дикие. Что у нас снег вместо мозгов, а тёмная магия вместо крови. Он сделал шаг ближе, вынуждая меня задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — И я знаю, что они говорят обо мне лично. Что я коллекционирую победы не только на дуэлях. Что такой парень, как я, хочет от такой девушки, как ты, только одного. Развлечься перед отплытием, поставить галочку и забыть. Я хотела фыркнуть и сказать, что меня мало волнует мнение сплетников, но промолчала. Потому что, честно говоря, именно это мне и твердили Нотт с Малфоем не так давно. — Это не так, — твёрдо произнес Стефан, и его взгляд буквально пригвоздил меня к месту. — Ты не трофей, рыжая. И я не играю. Ты… — он на секунду запнулся, подбирая слова на чужом языке, а потом, махнув рукой, сказал просто и как-то пугающе искренне: — Ты мне в душу запала. По-настоящему. Я никого не встречал, кто мог бы так ярко гореть и не сгорать. Тишина повисла между нами, тяжелая и звенящая. Моё сердце, которое только начало успокаиваться, снова сделало кульбит. «В душу запала» звучало старомодно, пафосно и… чертовски приятно. Я нервно хихикнула, пытаясь сбить этот градус драматизма, пока мои щёки не превратились в помидоры окончательно. — Ну… ты тоже вроде ничего, — пробормотала я, отводя взгляд в сторону Запретного леса. — Немного грубый, слишком самонадеянный и мантию мне испортил. Но целуешься неплохо. Может, ты мне даже немного нравишься. Совсем чуть-чуть. Стефан уже открыл рот, видимо, собираясь развить успех, но я выставила перед собой указательный палец, останавливая его. — Но не обольщайся, Поляков. Я не думаю, что нам нужно что-то серьёзное. Его брови поползли вверх, выражая искреннее недоумение. — Почему? Только не говори, что твоё сердце занято кем-то вроде того слизеринца, который постоянно кривит личико при виде меня. — Нет, моё сердце свободно, спасибо, что спросил, — фыркнула я. — Дело в логике, Стефан. В сухой, скучной логике. Через две недели Турнир закончится. Ты взойдешь на этот свой мрачный корабль, который наверняка пахнет смолой и сыростью, и уплывешь обратно в Дурмстранг. А я останусь здесь, зубрить зельеварение. Я вздохнула, глядя на него уже без улыбки. — Я не хочу, чтобы мои первые отношения превратились в переписку с полярной совой, которая будет долетать до меня раз в месяц с сосульками на клюве. Отношения на расстоянии — это для трагических героинь в книжках, а я планирую прожить жизнь весело и без лишних драм. Так что давай оставим всё как есть: ты — загадочный русский, я — девушка, которая почти тебя победила, и никаких разбитых сердец на пристани. Идёт? Парень рассмеялся. Это был не злой смех, а низкий, грудной рокот, от которого по моей спине снова пробежали мурашки — предательницы, явно играющие за команду противника. — Логика, значит, — протянул он, качая головой. — Ты расписала нашу жизнь, как партию в волшебные шахматы, Уизли. Только вот ты забыла, что фигуры иногда ходят не так, как ты ожидаешь. Он отпустил мою руку, но не отошёл. Вместо этого скрестил руки на груди и прислонился плечом к стволу ближайшего дуба, выглядя при этом раздражающе уверенно. — Во-первых, полярные совы — отличные почтальоны. Они выносливее ваших нежных сипух и долетают быстрее. Во-вторых, ты упускаешь одну маленькую деталь в своих расчетах. Я учусь на предпоследнем курсе. Я моргнула. Эта информация как-то прошла мимо меня. Наверное, я была слишком занята разглядыванием его скул во время общих ужинов в Большом зале. — И что это меняет? — настороженно спросила я. — Всё, — просто ответил он. — Через год я свободен. Никаких наставников, никаких экзаменов по Тёмным искусствам в минус сорок. Я волен ехать куда угодно. И знаешь, я давно думал о смене климата. Север — это прекрасно, но иногда хочется пожить там, где лето длится дольше двух недель. Он обвел взглядом окрестности Хогвартса, будто уже прикидывал цены на недвижимость в Хогсмиде. — Британия — интересный вариант. Странная еда, слишком много чая, но… здесь есть определенные перспективы. Я могу приехать сюда. Жить, работать, совершенствовать свой английский. Пока ты будешь доучиваться, я буду рядом. Не через море, а на расстоянии полёта на метле. У меня отвисла челюсть. — Ты… ты переедешь в другую страну? Ради девушки, с которой знаком семь месяцев? — Ради девушки, которая мне нравится, — поправил он без тени иронии. — Русские долго запрягают, Ракель, но быстро едут. Если я решил, что мне что-то нужно, я это не отпущу. Но, — он поднял ладони, останавливая мой готовый вырваться протест, — я не собираюсь тебя душить своим присутствием. Его взгляд смягчился. — Я услышал тебя. Никаких драм. Никаких обязательств, от которых тебе хочется сбежать. Если ты не хочешь быть со мной сейчас — я не стану настаивать. Я умею ждать. В конце концов, охота требует терпения. — Охота? — возмущенно переспросила я. — То есть я все-таки дичь? — Ты — вызов, — усмехнулся Стефан. — Самый сложный из всех, что мне попадались. Давай договоримся так: мы просто друзья. Друзья, которые пишут друг другу письма. Я буду рассказывать тебе о снегах и медведях, ты мне — о своих зельях и сплетнях Слизерина. А через год… посмотрим. Он протянул мне руку — широкую ладонь с мозолями от древка метлы и рукояти палочки. — Друзья? Без драм и разбитых сердец на пристани. Просто Стефан и Ракель. Я смотрела на его руку, чувствуя, как моя хваленая логика с треском проигрывает его упрямству. Это была ловушка. Самая очевидная, наглая и красивая ловушка в мире. Согласиться — значит дать ему шанс. Отказаться — значит выглядеть трусихой. Я вздохнула, понимая, что уже проиграла эту битву, даже не достав палочку. — Ты сумасшедший, Поляков, — проворчала я, вкладывая свою ладонь в его. — И самоуверенный наглец. — Знаю, — он сжал мои пальцы, но вместо рукопожатия вдруг наклонился и быстро, почти невесомо коснулся губами костяшек, глядя мне прямо в глаза. — Но именно это тебе во мне и нравится. Немного. Совсем чуть-чуть. — Иди к чёрту, — беззлобно буркнула я, чувствуя, как лицо снова заливает краска. — Обязательно, — кивнул он, выпрямляясь. — Но сначала я провожу тебя до замка. Друзья ведь не бросают друзей в лесу, верно?