VI. В поисках истины

Утро в Большом зале наступило не просто торжественно, а с ослепительным величием, словно древний замок, уставший от долгих месяцев мрака и стужи, решил одним махом стряхнуть с себя оцепенение зимней сонливости. Заколдованный потолок, который мы привыкли видеть зеркалом хмурой, свинцовой шотландской облачности, сегодня преобразился до неузнаваемости. Он сиял пронзительной, почти хрустальной голубизной — тем редким оттенком неба, который бывает только в конце февраля, когда воздух становится прозрачным и звонким. Редкие перистые облака, похожие на мазки белой акварели, застыли высоко в вышине, почти неподвижные, не смея закрывать собой бледный диск солнца. Его лучи, пока еще лишенные настоящего летнего жара, но уже наполненные пьянящим обещанием скорой весны, пронзали высокие стрельчатые окна. Свет лился внутрь неудержимым потоком, разбиваясь о грани витражей и рассыпаясь мириадами золотых, янтарных и багряных бликов по истертым временем каменным плитам пола и полированным дубовым столешницам четырех факультетов. Атмосфера в зале была пропитана уютом и сытостью. В воздухе густым облаком витал сладковатый, пряный аромат тыквенного сока, смешанный с запахом поджаренных до золотистой корочки тостов, растопленного масла и свежей, только что из печи, сдобной выпечки. К этому гастрономическому букету примешивался едва уловимый, но отчетливый запах тающего снаружи снега — аромат озона и мокрой коры, вестник оттепели. Мириады пылинок, потревоженные движением сотен мантий, танцевали в косых столбах света, создавая полную иллюзию волшебного золотого дождя, медленно оседающего на плечи учеников. Этот необыкновенный свет менял всё вокруг: лица студентов, обычно бледные и сонные, казались свежее и румянее, смех за столами звучал звонче и рассыпчатее, а привычная утренняя суета — звон приборов, шуршание пергаментов — приобретала оттенок радостного, почти праздничного предвкушения. Казалось, что сама природа, проникая сквозь толстые стены Хогвартса, шепчет каждому о неизбежных переменах, о том, что колючий холод наконец отступает, уступая место чему-то новому, волнующему и теплому. Я сидела за столом Слизерина, немного отстраненная от общего шума, и лениво помешивала серебряной ложечкой остывающую овсянку. Есть не хотелось, но я наслаждалась этим редким моментом спокойствия, наблюдая, как в вязкой каше тонет кусочек масла. Это было хрупкое затишье, возможность собраться с мыслями перед началом учебного дня. Однако мое уединение было недолгим — пространство рядом со мной внезапно пришло в движение, воздух сгустился, наполнившись знакомыми ароматами дорогого парфюма и морозной свежести. — Как насчёт прогуляться до Хогсмида? Драко возник словно из ниоткуда. Он опустился на скамью слева от меня с грацией породистого хищника, абсолютно уверенного в своей территории и праве на неё. Его движения были плавными, но в них сквозила властность. Не дожидаясь моего ответа и совершенно игнорируя десятки глаз, устремленных на нас, он наклонился ко мне. Демонстративно, с тихим влажным звуком, он чмокнул меня в щеку, но не отстранился сразу, а чуть задержался губами у самой скулы, словно пробуя кожу на вкус. Этот жест был больше, чем приветствие — это была метка. Его рука по-хозяйски обхватила мою спину, создавая защитный барьер, а длинные пальцы, украшенные фамильным перстнем, слегка коснулись моих волос, пропуская шелковистые пряди между фалангами и легонько потягивая их, вызывая приятную дрожь вдоль позвоночника. — Только если мы зайдем в «Сладкое королевство» до того, как его оккупируют третьекурсники, — раздался низкий, бархатный голос с другой стороны, от которого по коже пробежали мурашки. Теодор занял место справа от меня. В отличие от Малфоя, он действовал менее размашисто, без театральных эффектов, но куда более интимно и глубоко. Под прикрытием тяжёлой дубовой столешницы, скрытой от посторонних взглядов длинной скатертью, его колено плотно, до боли приятно прижалось к моему бедру, мгновенно передавая тепло своего тела. Его горячая ладонь накрыла мою руку, безвольно лежащую на столе рядом с тарелкой, и его пальцы ловко переплелись с моими в тесный замок, большим пальцем поглаживая мою кожу. Он с невозмутимым видом поднес к губам фарфоровую чашку с черным кофе, делая глоток, и бросил на меня взгляд из-под густых полуопущенных ресниц. В этом тягучем взгляде плескалось что-то такое, от чего, казалось, температура вокруг стола Слизерина мгновенно повысилась на несколько градусов, заставляя забыть о прохладе каменного зала и остывшем завтраке. С того момента, как шепотки о нашей порочной связи перестали быть тайной и превратились в главную сплетню замка, воздух вокруг нас, казалось, наэлектризовался. Парни, словно сговорившись, объявили негласную, но жестокую войну за право обладания — соревнование, в котором я была главным призом, а зрителями — вся школа. Мои робкие попытки установить границы приличий были смяты и отброшены их высокомерной чистокровной уверенностью. Им было плевать на правила; они жаждали продемонстрировать, кому именно я принадлежу. Это был спектакль, пропитанный тёмной чувственностью, где каждый жест был пронизан властью и голодом. Тео действовал как тень, опасная и вездесущая. В библиотеке, скрытой полумраком стеллажей, он не просто проходил мимо — скользил сзади, накрывая меня своим телом. Его рука, горячая и тяжёлая ложилась на мою талию, пальцы впивались в ткань мантии, почти касаясь ребер, а грудь прижималась к моей спине так плотно, что я чувствовала гулкие удары его сердца. Его шепот, опаляющий шею, заставлял меня забывать, как дышать, превращаясь в сладкий яд. Драко же предпочитал более агрессивную тактику. Завидев Поттера или любого другого, кто смел задержать на мне взгляд дольше секунды, он превращался в разъяренного дракона, охраняющего свое сокровище. Он рывком притягивал меня к себе, впиваясь в губы поцелуем — глубоким, жадным, почти причиняющим боль. Это была не нежность, а метка, публичное клеймо, от которого у меня вспыхивало смирение, а в глазах Избранного читалась смесь шока и бессильной злости. Но чаще всего они смыкали кольцо. Мы шли по коридорам, и я чувствовала себя пленницей двух хищников, зажатая между их плечами. Они вели меня под руки, гордо подняв головы, и толпа расступалась перед нами, словно перед некоронованными монархами, чья власть держится на страхе и восхищении. — Ты сегодня невыносимо красива, Ракель, — горячий шёпот Драко опалил чувствительную кожу за ухом, заставляя меня вздрогнуть. Его пальцы скользнули по моему плечу, очерчивая линию ключицы под тканью. — Этот оттенок зелёного идеально подчеркивает твою бледность. — Малфой, держи себя в руках и прекрати раздевать мою девушку глазами, — лениво, но с угрожающими нотками протянул Тео. Его хватка на моей ладони усилилась до боли, напоминая стальной капкан. — Ты забываешь условия нашего перемирия: по чётным дням её внимание, её улыбки и всё остальное принадлежит мне. — Я, кажется, не подписывала контракт на то, чтобы быть вашим переходящим трофеем, — фыркнула я, пытаясь сохранить остатки независимости, хотя предательский румянец и дрожь в теле выдавали меня с головой. Внутри разливалось тягучее тепло от осознания того, что эти двое — самые желанные и опасные парни Слизерина — готовы перегрызть глотки всему миру ради меня. — О, дорогая, ты — не трофей, — ухмыльнулся Драко, сверкнув глазами с хищным прищуром. — Ты — наше знамя, наша навязчивая идея и наша сладкая погибель. Он потянулся за зеленым яблоком, но его взгляд, полный обещания, оставался прикованным к моим губам, словно он выбирал, что именно попробует на вкус следующим. — Мерлин, меня сейчас стошнит от этого переизбытка тестостерона, — театрально закатил глаза Блейз, толкнув локтем Селесту. — Трэверс, как ты выживаешь в одной комнате с эпицентром этого разврата? Эти двое окружили её такой плотной аурой собственничества, что там, наверное, даже воздух пропитан феромонами. — Заткнись, Забини, и не завидуй, — Селеста подмигнула мне, с интересом наблюдая за тем, как рука Тео медленно ползет выше по моему бедру под столом. — Дай людям насладиться своей властью. В конце концов, это самое захватывающее шоу в Хогвартсе за последние сто лет. Эта хрупкая, почти осязаемая идиллия, сотканная из запретных прикосновений и сладкого чувства триумфа, рассыпалась в одно мгновение. Словно кто-то задул свечу в тёмной комнате. Внезапно нахлынувшая тень упала на наш стол, отсекая нас от солнечного света, льющегося из высоких окон, и превращая золотистые блики на кубках в тусклый металл. Рядом с нами, словно соткавшись из мрака и могильного холода подземелий, выросла высокая фигура в черном. — Мисс Уизли. Голос Северуса Снейпа прозвучал не громко, но он перекрыл гул Большого зала с эффективностью опущенной гильотины. Этот тон напоминал скрежет могильной плиты, сдвигаемой с места. Декан Слизерина застыл перед нашим столом, возвышаясь над нами подобно черному ворону-вестнику беды. Его руки были скрещены на груди, скрывая кисти в широких рукавах мантии, а чёрные глаза — две бездонные шахты, лишенные всякого тепла — буравили меня взглядом, в котором невозможно было прочесть абсолютно ничего. Ни осуждения, ни поддержки — лишь пугающая пустота опытного окклюмента. Веселье за столом Слизерина было срезано как ножом. Тишина расползалась от нас кругами, захватывая соседние скамьи. Я почувствовала, как изменилась атмосфера вокруг моих защитников. Драко медленно, с грацией потревоженного хищника, убрал руку со спинки скамьи, но не отодвинулся ни на дюйм. Напротив, его плечо напряглось, касаясь моего, словно он готовился принять удар. Тео же среагировал иначе: его пальцы, переплетенные с моими, не разжались, а лишь чуть ослабили хватку, превращая любовное пожатие в жест молчаливой, стальной поддержки. — Вас ждёт директор, — бесстрастно, растягивая гласные, произнес Снейп. Его взгляд скользнул по Драко, затем по Тео, словно фиксируя их близость ко мне, и снова вернулся к моему лицу. — Просил передать, что в молодости он питал особую слабость к сливочной карамели. Пароль. Это был пароль от горгульи, охраняющей вход в башню директора. Внутри всё сжалось в тугой, ледяной узел, но внешне я не позволила себе даже вздрогнуть. Годы жизни среди змей научили меня главному: никогда не показывай страха перед хищником, даже если этот хищник — твой декан. — Какой повод, профессор Снейп? — я выпрямилась, моментально напуская на себя маску ледяного высокомерия. Мой подбородок вздернулся, а губы сжались в тонкую линию. Не дожидаясь ответа, мои глаза, словно ведомые шестым чувством, метнулись через весь зал к столу Гриффиндора. И, конечно же, я нашла их. Гарри Поттер и Гермиона Грейнджер. Они даже не пытались скрыть своего интереса. Поттер смотрел исподлобья, сдвинув брови в выражении праведной тревоги, а Грейнджер нервно теребила край рукава, но в её взгляде читалось мстительное удовлетворение отличницы, которая наконец-то «настучала» учителю. — Без понятия, мисс Уизли, — шелковисто отозвался Снейп, вырывая меня из пучины гнева. В его бархатном баритоне проскользнула едва уловимая нотка — не то предупреждение, не то насмешка над ситуацией. — Однако будьте предельно осторожны в… формулировках. Насколько мне известно, директору Дамблдору сегодня утром совой было доставлено письмо от вашей матушки. Весьма, надо сказать, объёмное и эмоциональное. Полагаю, состоится… небольшая душевная беседа. Твари. Ярость, горячая и ослепляющая, вспыхнула в груди. Они всё-таки сделали это. Не сумев «спасти» мою душу своими жалкими проповедями и морализаторством в коридорах, они решили ударить в самое больное место — через семью. Хотя, зная матушку, подозреваю, что инициатива могла исходить от неё, а эти двое лишь радостно подливали масла в огонь, строча доносы в Нору о моем «падении». Воздух вокруг нас сгустился до предела. Драко напрягся всем телом, его бледные пальцы сжались в кулак на столешнице так, что костяшки побелели. Я чувствовала, как в нём закипает чистокровная спесь — он был готов вскочить прямо сейчас и высказать всё, что думает о семействе Уизли, их кричащих манерах и методах воспитания, которые посмели нарушить наш покой. Тео издал тихий, змеиный выдох сквозь зубы, его глаза потемнели, став жесткими и колючими, как осколки обсидиана. Я накрыла руку Драко своей ладонью, слегка сжав. «Не сейчас. Не здесь». Он дернулся, но подчинился, хотя в его серых глазах бушевала буря. — Спасибо, декан, — кивнув, я медленно встала из-за стола. Никакой суеты. Никакой паники. Мои движения были выверенными и плавными. Я чувствовала спиной тяжёлые взгляды своих парней — их аура собственничества и защиты окутывала меня плотным коконом, придавая сил. Я знала, что этот разговор был неизбежен, как смена сезонов. Рано или поздно нарыв должен был вскрыться. — Давно пора было решить этот вопрос, — добавила я тихо, больше для себя, чем для Снейпа. Солнце всё так же безмятежно заливало Большой зал, играя на стенах и предвещая скорую весну, но для меня этот день только что превратился в поле битвы. Я расправила плечи, поправила мантию несуществующим движением, стряхивая невидимую пыль, и вздернула подбородок ещё выше. Я развернулась и направилась к выходу из Большого зала. Стук моих каблуков по каменному полу отдавался гулким эхом в наступившей тишине. Сотни взглядов жгли мне спину — любопытные, злорадные, испуганные. Но я шла сквозь них, как королева сквозь строй подданных, направляясь на эшафот, который собиралась превратить в трибуну. Я — Ракель Уизли, которая выбрала свой путь, и никто — ни Дамблдор, ни Гриффиндорский дуэт, ни даже собственная мать — не заставят меня свернуть с него. Винтовая лестница, скрытая за каменной горгульей, вращалась медленно и монотонно, унося меня всё выше, прочь от шумных коридоров замка. Этот бесконечный, тошнотворный подъем казался путешествием в иной мир — на вершину одинокой башни, отрезанной от реальности, где время текло по своим, искаженным законам. Сама горгулья, охранявшая проход, отпрыгнула в сторону с неохотным, скрежещущим звуком, словно камень протестовал против моего присутствия, неодобрительно пропуская меня в святая святых Хогвартса. Когда дверь наконец отворилась, на меня обрушилась волна тепла и странных звуков. Кабинет Дамблдора всегда напоминал мне не место работы величайшего мага столетия, а безумную лавку старьевщика, одержимого мистикой, или внутренности исполинских, безнадежно сломанных часов. Это было круглое, просторное помещение, залитое закатным солнцем, но оно казалось давяще тесным, вызывая приступ клаустрофобии из-за немыслимого обилия вещей. Стены были плотно увешаны портретами предыдущих директоров и директрис. Завидев меня, они тут же притворились спящими: кто-то демонстративно всхрапнул, кто-то поправил ночной колпак, но я кожей чувствовала на себе десятки внимательных, колючих, оценивающих взглядов из-под полуопущенных век. Они были шпионами, безмолвными свидетелями, ловящими каждое мое движение. Повсюду — на шатких, кривоногих столиках, на полках, грозящих обрушиться под тяжестью фолиантов — царила механическая жизнь. Жужжали шестеренки, мерно тикали маятники, свистели крошечные поршни и выпускали разноцветные кольца дыма серебряные приборы самых причудливых форм. Назначение этих механизмов было известно, пожалуй, одному лишь хозяину кабинета, но их нескончаемая какофония создавала тревожный фон, мешающий сосредоточиться. Воздух здесь был густым, спертым, тяжелым для дыхания. Он был насквозь пропитан запахом старого, крошащегося пергамента, тающего пчелиного воска и какой-то неуловимой, тошнотворно-сладковатой гнилью. Возможно, так пахла сама концентрированная древняя магия, запертая в этих стенах веками, а может быть, это был запах увядающей жизни великого волшебника, чей срок подходил к концу. Неподалеку от входа, на золотом насесте, нахохлившись, сидел Фоукс. Величественный феникс выглядел болезненно и жалко: его огненные перья потускнели и осыпались, словно осенняя листва, а в черных бусинках-глазах читалась глубокая, почти человеческая усталость и тоска. — Директор, вызывали? — мой голос прозвучал сухо и жестко, разрезая вязкую тишину, наполненную тиканьем приборов. Альбус Дамблдор восседал за своим массивным дубовым столом, напоминавшим неприступную баррикаду из шатких стопок книг, древних свитков и мерцающих артефактов. Он выглядел старее, чем я помнила, словно за последние недели годы взяли над ним двойную плату. Его лицо избороздили новые глубокие морщины, превратив кожу в подобие старого пергамента, серого и безжизненного. Но самым страшным, притягивающим взгляд магнитом, была его правая рука. Она безвольно покоилась на столешнице — почерневшая, словно обугленная в адском пламени, скрюченная и мертвая на вид плоть. С каждым днем проклятие захватывало всё больше здоровой ткани, и этот вид вызывал во мне сложную смесь физического отвращения и мрачного, холодного удовлетворения. Даже великие не вечны. — Здравствуйте, мисс Уизли, — старик медленно поднял голову. Его пронзительно-голубые глаза сверкнули поверх очков-половинок с той самой привычной, обволакивающей мягкостью, которая всегда казалась мне фальшивой до тошноты, как дешевая позолота на медной безделушке. — Проходите, не стойте в дверях, прошу вас. Чаю? Едва он произнес это, в воздухе поплыл насыщенный аромат бергамота, исходящий от изящного фарфорового чайника, расписанного узорами. Чайник тут же взмыл в воздух и с услужливой навязчивостью подлетел ко мне, готовый наполнить невидимую чашку. — Нет, благодарю. Завтрак был плотный, — отрезала я, даже не взглянув на парящую посуду. Внутри сработал сигнал тревоги, вбитый в подкорку годами скрытной жизни. Я подозревала, и не без оснований, что у Дамблдора никогда нельзя ничего ни пить, ни есть. Сыворотка правды, безобидное зелье доверия или просто снотворное — я не верила в его светлый образ доброго дедушки. Я прошла вперед и опустилась на жесткий деревянный стул напротив него, стараясь держать спину идеально ровно. Демонстративно положив руки на стол ладонями вниз, я замерла. Это был жест открытости для простаков — «смотрите, мне нечего скрывать», но для знающих язык тела это была поза готовности к немедленной атаке или защите. — Может, лимонных долек, девочка моя? — он невозмутимо протянул мне хрустальную вазочку с ярко-желтыми леденцами. Их приторный, химический запах ударил в нос, вызывая желание чихнуть. Мне стоило огромных усилий удержать лицо и не скривиться от этой наигранной, почти издевательской заботы. Я натянула на губы вежливую, но ледяную улыбку, не затрагивающую глаз: — Откажусь, сэр. Перейдем к делу? Сегодня суббота, хотелось бы посетить с друзьями деревню, пополнить запасы перьев и сливочного пива. Время не ждет, а выходные коротки. Дамблдор тихо вздохнул, медленным, нарочито плавным движением убирая хрустальную вазочку обратно на край стола. Стекло звякнуло о дерево, и этот звук показался мне оглушительным в вязкой тишине кабинета. — Ах, эта молодость, вечно куда-то спешите… — он покачал головой с видом снисходительного мудреца, и его длинная серебристая борода качнулась в такт, словно маятник, отсчитывающий уходящее время. — С возрастом, Ракель, начинаешь с пугающей ясностью понимать, что надо было наслаждаться каждым моментом, проведенным с близкими. Особенно семьёй. Эти нити, связывающие нас, так легко рвутся и так трудно сплетаются вновь. Я молчала, сохраняя абсолютную неподвижность. Мой взгляд, тяжёлый и пустой, скользнул по его здоровой руке, затем переметнулся на почерневшую, мертвую кисть, и, наконец, впился в его глаза. В этот момент я выстраивала в голове ментальный барьер — гладкую, безупречную ледяную стену, кирпичик за кирпичиком, как учил меня Драко долгими вечерами в Выручай-комнате. «Представь холод. Представь пустоту. Никаких эмоций, только лёд». Дамблдор не прочтет меня. Не сегодня. Не сейчас, когда я научилась прятать свою душу глубже, чем он мог представить. — Я думаю, мисс Уизли, вам стоит вернуться в Нору, — мягко, но с ощутимым стальным нажимом произнес он, переплетая здоровые пальцы с жуткой, обугленной плотью проклятой руки. Этот жест казался гротескным символом его двойственной натуры. — Ваша семья поступила… скажем так, опрометчиво, наговорив лишнего в тот вечер. Молли очень переживает, места себе не находит. Артур подавлен. Все мы люди, не так ли? Эмоции порой берут верх над разумом, заставляя нас говорить жестокие вещи. Но это не значит, что дети должны сбегать из дома, хлопать дверьми и жечь мосты, оставляя за спиной пепелище. — А я думаю, директор, что это не ваше дело, уж извините за прямоту, — мой голос стал на несколько градусов ниже, вибрируя от сдерживаемой ярости. — Семейные дрязги рода Уизли никоим образом не касаются учебного процесса или безопасности школы. — Ничего, моя дорогая, я могу понять твою защитную реакцию и твои чувства, — он проигнорировал мою грубость с невыносимым, всепрощающим спокойствием, которое бесило больше, чем открытый крик. — Обида — горький яд, разъедающий душу изнутри. Но любовь… любовь часто затмевает разум, особенно если это первая, пылкая юношеская любовь к таким сложным молодым людям, как юный мистер Малфой и мистер Нотт, не так ли? При упоминании их имен внутри всё натянулось, как перекрученная гитарная струна, готовая лопнуть и хлестнуть по лицу. Он знал. Конечно, старый паук всё знал. Скитер раструбила об этом на весь магический мир, превратив мою личную жизнь в фарс на страницах «Пророка», но слышать эти имена из уст Дамблдора было сродни осквернению. — Хотя, насколько мне известно, Теодор официально принял главенство рода, — продолжил Дамблдор задумчиво, глядя куда-то сквозь меня, словно обсуждая виды на урожай или перемену погоды. — Довольно редкое событие среди действующих студентов, такая тяжёлая ответственность на столь юных плечах… Жаль, искренне жаль, что Корвус Нотт отбыл в мир иной при таких трагических обстоятельствах. К сожалению, последние его годы были нелегкие, полные тёмных заблуждений и ненависти. Но даже Пожиратель Смерти, запутавшийся во тьме, не заслуживает такой ужасной кончины, оставляя единственного ребёнка справляться с этим грузом в одиночку. Я моргнула, сохраняя каменное, непроницаемое выражение лица, но глубоко внутри, там, где не достать легилименции, я рассмеялась — зло, хрипло и торжествующе. Жаль? Ему жаль Корвуса? Чудовище, которое превратило жизнь Тео в ад? Я прекрасно знала, почему старый Нотт мёртв. Я знала каждую деталь. Теодор убил его. Убил собственного отца, хладнокровно превратив его в бесформенный кусок мяса, когда узнал, что Корвус в Отделе Тайн направил палочку на меня с намерением разорвать на части (что, собственно, у него почти получилось). Я помнила тот день до секунды: едкий запах озона, ослепляющие вспышки заклятий, его безумный хохот где-то на фоне и перекошенное безумием лицо Корвуса, который был готов уничтожить «предательницу крови» во имя чистоты расы. Прошел почти год, а я до сих пор чувствовала фантом той боли и, одновременно, жар благодарности Теодору. — Спорно, профессор, — холодно парировала я, глядя директору прямо в переносицу. — Есть люди, которые просто не заслуживают жить. Их существование — ошибка мироздания. Дамблдор чуть сдвинул очки-половинки на крючковатый нос, и его взгляд поверх линз стал пугающе пронзительным, словно рентген, просвечивающий меня насквозь. Исчезла маска доброго дедушки, передо мной сидел могущественный волшебник, победивший Грин-де-Вальда. — Вы так считаете, мисс Уизли? Столь категорично? — А вы считаете, что убийца, маньяк и садист, который годами истязал собственную семью, ломал психику сына и был готов убивать детей ради метки на руке, заслуживает жизни? — я подалась вперед, вцепившись пальцами в подлокотники стула. — Или ваше легендарное всепрощение не знает границ разумного и распространяется даже на тех, кто давно потерял человеческий облик? — Все мы совершаем ошибки, мисс Уизли, — тихо, почти шёпотом ответил он. В его голосе звучала вековая, нечеловеческая печаль, от которой сводило зубы. — Важно лишь то, как мы учимся на них и учимся ли вообще. Смерть — это не выход и не наказание, это лишь конец возможности искупить вину. Никто не рождается монстром, Ракель. И отнимая жизнь, мы берем на себя функции, доступные лишь Богу. Он посмотрел на меня так глубоко и проницательно, что на секунду сердце пропустило удар, сбившись с ритма. Мне показалось, он знает всё: и про тот страшный выбор Тео, и про Паркинсон, которую я безжалостно подставила под удар, чтобы защитить свои секреты и наше шаткое положение, и про истинные обстоятельства смерти Корвуса, скрытые от авроров. Но я — слизеринка. Моя душа давно закрыта на замок, а ключ выброшен в Чёрное озеро. Никак не выдав своих чувств, я лишь небрежно, почти лениво пожала плечами, откидываясь на жесткую спинку стула: — Не знаю, профессор. Философия — не мой конек. Я ещё не совершала того, о чём буду жалеть перед лицом вечности. Моя совесть чиста, как первый снег. — Даже уход от семьи? — тут же, словно атакующая змея, нанес он быстрый и точный удар в самое уязвимое место. Это было последней каплей. Контроль треснул. Я резко встала, с шумом отодвинув стул, и уперлась ладонями в край его заваленного хламом стола, нависая над ним и глядя сверху вниз. — Семьи? — я выплюнула это слово, как гнилую вишневую косточку. — Семьи, которая считает меня шпионкой, грязным предателем семьи и игрушкой Пожирателей только потому, что я посмела мыслить иначе? Потому что я полюбила не тех, кого они хотели бы видеть в своем пряничном, приторно-правильном кукольном домике? Семьи, которая шлёт мне вопящие громовещатели с проклятиями, вместо того чтобы хоть раз, хоть в одном письме просто спросить, как я себя чувствую и жива ли я вообще? Вы называете это семьей, профессор? Потому что я называю это клеткой, из которой мне посчастливилось сбежать. Я шумно, со свистом втянула воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как адреналин горячей волной бьет в виски, заглушая тиканье многочисленных часов. Сердце колотилось о ребра так яростно, что, казалось, этот звук мог разбить хрупкие стеклянные приборы на полках. Я перевела дух, пытаясь унять дрожь в руках, но злость — холодная, расчетливая, слизеринская злость — требовала выхода. — Директор, — начала я, и мой голос, поначалу глухой, с каждым словом наливался сталью. — Вы ведь сами всегда говорили Поттеру, да и не только ему, о великой, всепобеждающей силе любви. Вы строили на этом всю свою философию, убеждая нас, что это самая древняя, самая мощная магия, единственная сила, способная опалить Тьму и поставить её на колени. Я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию, бросая вызов самому могущественному волшебнику Британии. — Не думаете ли вы, что это лицемерие чистой воды — проповедовать любовь как высшее благо с высоких трибун, но тут же осуждать её, брезгливо морщиться и называть «ошибкой», как только выбор падает на кого-то с зелёным галстуком? — Я горько усмехнулась. — Мы не выбираем, кого любить, профессор. У нас нет каталога с характеристиками и гарантийными талонами. Чувства просто приходят, как шторм, сметая доводы рассудка. И если моя так называемая «ошибка» — это любовь к людям, которые готовы ради меня перевернуть мир, пойти против своих отцов или даже умереть, то клянусь Мерлином, я буду совершать эту ошибку снова и снова, пока дышу. Тишина, последовавшая за моими словами, была не просто отсутствием звука. Она была плотной, физически ощутимой и тяжелой, словно кто-то накинул душное ватное одеяло на всю комнату, разом заглушив реальность. Серебряные приборы перестали жужжать и выпускать дым, даже портреты бывших директоров замерли в своих рамах, притворяясь спящими, но внимательно ловя каждое слово. Фоукс, сидевший на жердочке, перестал чистить свои огненные перья. Он медленно склонил голову набок, и его черный глаз-бусина смотрел на меня с пугающим птичьим интересом, будто оценивая степень моей дерзости или отмеряя время до моей гибели. Благожелательная, вежливая улыбка медленно, словно воск под огнем, сползла с лица Дамблдора. Но она не исчезла бесследно, а трансформировалась в выражение глубокого, скорбного и всепрощающего понимания — в ту самую маску мученика, которая раздражала меня больше всего на свете. Он смотрел на меня не как на равную, не как на врага, а как на неразумного, больного ребёнка, который тянет пухлые ручки к красивому, яркому, но смертельно ядовитому цветку. — О, как пылко… — тихо произнес он. Его голос стал глубже, утратив ту наигранную бодрость, с которой он предлагал мне лимонные дольки. Теперь в нем звучала усталость прожитых лет. — Юности свойственен радикализм, Ракель. Вы видите мир в контрастных, чёрно-белых тонах, где любовь — это абсолютное, неоспоримое благо, а любые предостережения и опыт старших — это предрассудки и абсолютное зло. Он тяжёло вздохнул и медленно сцепил пальцы рук перед собой на столешнице. Здоровая, живая рука легла поверх обугленной, мертвой кисти, словно пытаясь согреть уничтоженную проклятием плоть, или же спрятать это напоминание о собственной слабости. — Я действительно говорил о силе любви, и вы правы, напоминая мне об этом. Я не отрекаюсь от своих слов. Любовь — это магия, превышающая все, что мы знаем. Но вы, моя девочка, путаете любовь с ослеплением. — Дамблдор чуть подался вперед, и свет от свечей отразился в стеклах его очков-половинок холодным, хирургическим блеском. — Любовь — это свет, безусловно. Но даже свет может быть настолько ярким и неистовым, что выжигает сетчатку, ослепляет, не позволяя заметить кинжал, уже занесенный за вашей спиной той самой рукой, которую вы так стремитесь сжать. Он замолчал, давая мне время осознать сказанное, но я лишь сильнее сжала челюсти. — Вы говорите о «зелёном галстуке» так пренебрежительно, словно это простой элемент одежды, случайный выбор цвета, — продолжил он мягко, но в каждом слове чувствовалась твердость камня. — Но факультет Салазара — это не просто цвет ткани и не просто гостиная в подземельях. Это определенный склад ума. Это философия жизни, где амбиции всегда, слышите меня, всегда ставятся выше привязанностей. Это искусство выживания любой ценой. Дамблдор сделал паузу, позволяя словам повиснуть в спертом, пахнущем травами и старой бумагой воздухе кабинета. — Вы утверждаете, что они — мистер Малфой, мистер Нотт — готовы ради вас умереть? — в его бархатном тоне проскользнула едва уловимая скептическая нотка, острая и тонкая, как игла. — Красивые слова. Романтичные. Слизеринцы — непревзойденные мастера красивых слов, широких жестов и театральных клятв, когда им это выгодно, когда ставки не слишком высоки. Но история, к сожалению, учит нас другому. Взгляд директора стал жёстким, почти безжалостным: — Когда тьма сгущается по-настоящему, когда небо затягивает не грозовыми тучами, а меткой Волдеморта, когда выбор стоит между «погибнуть героем ради любви» и «выжить предателем, переступив через любимых», ваши избранники слишком часто выбирают второе. Инстинкт самосохранения у них в крови. И я боюсь, девочка моя, боюсь за тебя, что когда этот момент настанет, ваша любовь станет не щитом, как ты надеешься, а тяжёлой цепью на шее, которая утащит тебя на дно вместе с ними. Я почувствовала, как внутри закипает холодная ярость. Он снова делал это — судил нас по лекалам Гриффиндора, по стандартам, неприменимым к нашему миру. — Директор, вы забываете одну очень важную деталь, — мой голос прозвучал тихо, но отчетливо, разрезая его нотации. — Вы разговариваете не с потерянной гриффиндоркой. Вы разговариваете со слизеринкой. Шляпа отправила меня на этот факультет шесть лет назад не по ошибке и не ради шутки. Она прекрасно знала, что делает, увидев в моей голове то, что вы отказываетесь замечать. Я выпрямилась во весь рост, расправив плечи, и посмотрела на него с тем самым высокомерием, которому так долго училась у чистокровных. — Да, Ракель, — кивнул он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на капитуляцию перед неизбежным фактом. — И я не в праве, как и кто-либо другой, осуждать Шляпу за этот выбор. Я никогда не одобрял вражду между факультетами, хотя, признаюсь, порой мне кажется, что мы проводим сортировку слишком рано… Но быть слизеринцем — не значит быть обреченным на тьму. Вопрос лишь в том, хватит ли у вас сил остаться собой, когда те, кого вы считаете своей стаей, начнут охоту. Слова Альбуса Дамблдора о «стае» и «охоте» повисли в воздухе тяжелым, удушливым туманом. Он снова пытался манипулировать, мягко давить на жалость, взывая к моему прошлому, которое я старательно выжигала из памяти последние несколько лет. Я чувствовала, как внутри натягивается струна терпения — тонкая, звенящая, готовая вот-вот лопнуть. Его снисходительный тон, этот взгляд поверх очков, полный «отеческой» заботы, от которой сводило скулы, — всё это вдруг стало невыносимым. Я поняла, что этот разговор ходит по кругу. Он не слышит меня, потому что не хочет слышать. Для него я всё еще маленькая девочка, запутавшаяся в темноте, которую нужно вывести за руку к свету. К его свету. Я резко подняла руку, прерывая его на полуслове. Жест вышел грубым, непозволительным для ученицы, но мне было плевать. — Директор, извините, но у меня больше нет времени слушать ваши нотации, — произнесла я, и мой голос прозвучал пугающе ровно, словно треск льда на зимнем озере. Я увидела, как его брови чуть дрогнули в удивлении, но не дала ему вставить ни слова. Мне нужно было закончить это здесь и сейчас. Оборвать все нити, связывающие меня с теми, кто считал предательством мой выбор факультета, а не свои поступки. — Передайте, пожалуйста, Молли и Артуру, что я от своих слов, в отличие от них, не отказываюсь, — продолжила я, намеренно не называя их «мамой» и «папой». Эти слова застряли бы в горле колючим комом. — Дочери у них больше нет. Дамблдор открыл было рот, его лицо омрачилось тенью искренней боли, но я лишь холодно, почти скучающе добавила: — А теперь, если позволите, я все же хочу успеть в Хогсмид до обеда. Приятно было пообщаться, сэр. Это была ложь. Ничего приятного в этом разговоре не было, и мы оба это знали. Это была вежливость дуэлянта, кланяющегося перед тем, как нанести смертельный удар. Я круто развернулась на каблуках, так, что мантия взметнулась черным крылом, и направилась к массивной дубовой двери. Каждый шаг отдавался глухим стуком в тишине кабинета, отсчитывая секунды моего ухода. Я уже протянула руку к бронзовой ручке, ощущая холод металла пальцами, когда его голос, лишенный прежней бархатистости, резкий и полный тревоги, остановил меня, словно заклятие оцепенения. — Ракель, я очень надеюсь, что вы знаете, что делаете! Я замерла, не оборачиваясь. — Не совершите ошибку, молю вас, — продолжал он быстро, торопливо, словно боялся, что я исчезну прямо сейчас. — Вам придется, хотите вы или нет, выбирать сторону в этой войне. Хочу, чтобы вы знали: Орден Феникса поддержит вас. Там вас ждет семья и друзья. Я криво усмехнулась, глядя на тёмное дерево двери. — Стоит ли увлеченность двумя юными волшебниками вашей сломанной жизни? — голос Дамблдора стал тише, проникновеннее. — Если вы встанете среди рядов Пожирателей, назад дороги не будет. Метка обеспечит вам путешествие в самую бездну. Подумайте о себе, мисс Уизли. Слова о Метке упали тяжелыми камнями. Бездну? Он пугает меня бездной, не понимая, что я уже давно смотрю в неё, и бездна смотрит в меня в ответ — серыми глазами Драко и проницательным взглядом Тео. Он называет это «увлеченностью», сводит всё к подростковой влюбленности, отказываясь видеть преданность, спаянную общей опасностью и общим пониманием мира. Он предлагал мне безопасность клетки под названием «Орден», где я всегда буду чужой, подозрительной, «той самой, что встречалась с врагами». Нет. Мой выбор был сделан не сегодня и не вчера. Я медленно выдохнула, чувствуя, как окончательно исчезают последние сомнения. Он так и не понял. Я не ищу спасения. Я ищу силу, чтобы защитить то, что мне дорого. И если для этого придется шагнуть в бездну — я шагну туда с гордо поднятой головой. Я нажала на ручку двери, распахивая её настежь. Свежий воздух с винтовой лестницы ударил в лицо, вымывая запах лимонных долек и древней пыли. — До свидания, директор. Не дожидаясь ответа, я переступила порог и захлопнула за собой дверь, отсекая себя от его мудрости, его предупреждений и его света. Впереди была винтовая лестница, ведущая вниз, во тьму подземелий, где меня ждали. И это было единственное, что имело значение.

***

— Значит, Чаша Пуффендуя у Беллатрисы в сейфе? — вопрос повис в воздухе, тяжёлый и вязкий, как грозовые тучи за окном. Я сделала маленький, намеренно медленный глоток кофе, который был щедро, почти наполовину, разбавлен дорогим выдержанным коньяком. Горячая, терпкая жидкость, пахнущая дубовой бочкой и жареными зернами, обожгла горло, но это была не боль, а живительное, необходимое сейчас тепло. Оно мгновенно разлилось по венам, разгоняя кровь и вытесняя ту промозглую, пробирающую до костей сырость, которую я, казалось, впитала каждой порой кожи, пока добиралась по вересковым пустошам до точки аппарации, а затем к спрятанному порт-ключу. Я опустила чашку на блюдце с тихим звоном и задумчиво забарабанила пальцами по идеально отполированной поверхности стола красного дерева. В темном лаке отражались отблески камина, искажая наши силуэты. Я вглядывалась в лицо Нарциссы, пытаясь прочесть то, что скрывалось за её ледяной маской. Мы расположились в малой гостиной того самого уединенного особняка на скалистом берегу Ла-Манша, который принадлежал семье Ноттов. Именно здесь, под неумолчный рев свинцовых волн, разбивающихся о скалы, и тоскливые крики чаек, я провела первые дни после своего побега из Норы на то роковое Рождество. Те дни были самыми страшными — наполненными неопределенностью и страхом погони, — но одновременно и пьяняще освобождающими. Теперь, вернувшись сюда спустя несколько месяцев, я поймала себя на мысли, что это суровое, продуваемое ветрами место казалось мне странно родным. Это было моё убежище. Здесь толстые каменные стены не давили, как в Норе или на Гриммо, а надежно защищали от внешнего безумия. Воспоминание о том, как организовывалась эта встреча, вызвало у меня кривую усмешку. Тео и Драко проявили категоричность, граничащую с клинической паранойей, когда узнали о моём намерении поговорить с леди Малфой с глазу на глаз. «Никаких кафе, Ракель, и уж тем более никаких прогулок в Лютном, — заявил тогда Малфой, нервно крутя на пальце фамильный перстень, словно тот жл ему. В его серых глазах плескалась тревога, которую он тщетно пытался скрыть за высокомерием. — Слишком много глаз, слишком много ушей. Сейчас нельзя доверять даже теням. Если кто-то увидит тебя с моей матерью — неважно, наши или орденцы, — вопросы возникнут у обеих сторон конфликта. И ответы им не понравятся». Теодор, как всегда немногословный и собранный, молча поддержал друга кивком и просто вытащил из кармана мантии старинную статуэтку в виде бронзового ворона — порт-ключ, заранее настроенный на координаты этой прибрежной крепости. Его спокойствие действовало лучше любых истерик Драко. Теперь, когда мой семнадцатый день рождения остался позади, я официально считалась совершеннолетней по всем магическим законам. Я была свободна. Это слово перекатывалось на языке, сладкое и острое. Больше никакой Опеки, отслеживающей каждый взмах палочки. Никакого навязчивого, удушающего надзора Артура или Молли, которые своей заботой подрезали мне крылья эффективнее любых заклятий. Я стала самостоятельной боевой единицей, и осознание этого факта пьянило сильнее, чем элитный алкоголь в моей чашке. Но вместе с эйфорией пришла и тяжесть. Свобода принесла с собой ответственность, от которой нельзя было спрятаться за спинами взрослых, — ответственность за войну, в которую мы ввязались, и за жизни тех, кто доверился мне. Нарцисса сидела напротив меня, прямая, как струна, безупречная, как и всегда. Казалось, хаос внешнего мира не смел коснуться её облика. Её мантия глубокого цвета ночного неба идеально облегала стройную фигуру, подчеркивая аристократическую бледность кожи, а светлые волосы лежали волосок к волоску в сложной прическе, несмотря на то что снаружи бушевал штормовой ветер. И лишь если присмотреться очень внимательно, можно было заметить тонкие, еле видимые тени усталости, залегшие в уголках её холодных голубых глаз. Эти тени выдавали истинную, непомерную цену, которую она платила каждый день за свою опасную двойную игру между Лордом и совестью. — Да, милая, — женщина поджала губы, и в этом мимолетном жесте сквозило такое брезгливое отвращение к собственной сестре, смешанное с застарелой, отравляющей горечью, что мне стало не по себе. — К сожалению, она там. Чаша в сейфе Лестрейнджей. Гринготтс — это не просто банк, а крепость, построенная на крови и магии гоблинов. Есть лишь несколько теоретических способов достать эту гадость оттуда, и ни один из них не гарантирует выживания. Большинство вариантов требуют либо личного присутствия владельца сейфа, либо его магически заверенного, добровольного согласия. А гоблинов просто так не проведешь: они чувствуют ложь, ментальное вмешательство и оборотное зелье лучше, чем самые натасканные ищейки Министерства Магии. За окном ветер с новой силой швырнул горсть ледяного дождя в оконное стекло, заставив пламя в камине испуганно дрогнуть и отбросить длинные тени на стены. Я решительно отставила чашку в сторону и подалась вперед, опираясь локтями о стол, сокращая дистанцию между нами. — Нарцисса, давайте рассуждать логически, — мой голос стал твёрже. — Ведь пока Белла гниёт в Азкабане, юридически она считается полностью недееспособным гражданином, лишенным прав на управление имуществом, разве нет? — Эту мысль я крутила в голове последние пару дней, пытаясь найти брешь в броне. — Её палочка изъята и уничтожена или хранится в вещдоках, её гражданские права ограничены строгим режимом. Из ближайших родственников муж — Рудольфус, и деверь — Рабастан. Но они оба сидят в соседних с ней камерах, наслаждаясь обществом дементоров и теряя рассудок. Кто остаётся на свободе? Кто может представлять интересы рода? Я начала медленно загибать пальцы, перечисляя скудные, разбросанные по миру остатки древнего и некогда великого рода Блэк. — Остаётесь вы, Нарцисса. И Андромеда, — я запнулась на секунду, вспоминая миссис Тонкс. Женщину, так пугающе похожую на Беллу внешне — те же тяжёлые веки, те же тёмные кудри, — но совершенно иную внутри, наполненную светом и добротой, которых у Беллатрисы никогда не было. — Но Андромеда сейчас полностью поглощена восстановлением дома на площади Гриммо вместе с Сириусом. К тому же, будем честны: она слишком тесно и безнадежно связана с Орденом Феникса. Посвящать их в нашу тайну — значит своими руками поставить под удар всю операцию. Блэк и Люпин тут же начнут задавать вопросы, попытаются взять всё под свой «взрослый» контроль, а Дамблдор не упустит шанса вмешаться и разыграть свою партию. Нам это не нужно. Нам нужна тишина. Нарцисса слушала меня внимательно, не перебивая. Затем она грустно, едва заметно улыбнулась уголками губ, глядя на меня с почти материнской теплотой, от которой у меня внутри что-то сжалось. В этом взгляде не было и тени той раздражающей снисходительности, с которой на меня вечно смотрела Молли Уизли, искренне считавшая, что я не способна понять ничего сложнее рецепта пастушьего пирога или способов выведения гномов из сада. Нарцисса видела во мне не ребёнка. Она видела во мне равную. Игрока. — У тебя удивительно острый ум, Ракель. Ты рассуждаешь холодно, расчётливо — как истинная слизеринка, и поверь, это лучший комплимент, который я могу сделать в нынешние времена, — тихо, но весомо произнесла она, и я почувствовала, как гордость расправляет плечи. — Ты абсолютно права насчет Андромеды. Ей нельзя доверять такие вещи, и не потому что она плохая, а потому что это слишком опасно для неё самой и для нас. Знание умножает скорбь и риски. Что же касается юридической стороны… Она сделала паузу, изящно поправив манжету рукава. — Ты мыслишь верно, но забываешь одну деталь. Гоблины чтут золото и договоры выше законов Министерства Магии. Им плевать на Азкабан и решения Визенгамота. Но у рода Блэк есть старые, очень старые контракты с банком, заключенные ещё до того, как Лестрейнджи получили доступ к своему сейфу через брак. Я работаю над этим, Ракель, не переживай. Мне нужно найти лазейку в уставе наследования, которая позволит мне, как урождённой Блэк, заявить права на аудит содержимого сейфа Лестрейнджей под предлогом проверки семейных артефактов. Это займет время, но я справлюсь. Оставь Чашу на мне. Нарцисса сделала изящное, почти неуловимое движение рукой, поправляя безупречно накрахмаленную кружевную манжету. Этот жест был исполнен такого аристократического пренебрежения к трудностям, словно она только что стряхнула невидимую пылинку, а не обсуждала проникновение в самый охраняемый сейф магической Британии. Для неё проблема уже перешла из разряда «невозможно» в разряд «требует решения». — Что у нас остаётся? — её голос звучал ровно, как поверхность замерзшего озера. — Давай сверим наши карты, Ракель. Мы должны видеть всё поле боя целиком. Я медленно кивнула, отставляя чашку. В голове закрутились шестеренки, перемалывая факты, догадки и обрывки страшных тайн. Я начала мысленно перебирать этот проклятый список, от которого зависели не только наши жизни, но и само существование магического мира. — Дневник. Уничтожен на втором курсе, — начала я, загибая первый палец. Воспоминание о том годе было смутным, но отчетливым ощущением опасности. — Это мы знаем наверняка, Поттер лично проткнул его клыком василиска. Далее… Медальон Слизерина. Я невольно понизила голос, почти до шепота, и подалась вперед через стол, хотя в этом огромном, пустом доме, кроме нас и домовика, никого не было. Но стены имеют уши, а тени умеют слушать. — Теодор припрятал его до лучших времен, — произнесла я, чувствуя смесь тревоги и гордости за Нотта. — Я верю ему безоговорочно. Медальон надежно скрыт от Тёмного Лорда, возможно, под такими чарами, которые даже самому Волдеморту будет не под силу распутать быстро. — Разумно со стороны мистера Нотта, — одобрительно кивнула Нарцисса, и в её глазах мелькнуло уважение. — Теодор всегда был осторожным юношей, в отличие от своего отца. Скрытность — лучшее оружие в нашей ситуации. А что насчет диадемы Кандиды Когтевран? — Мы ищем её в Хогвартсе, — я тяжело вздохнула, вспоминая бесконечные, изматывающие блуждания по Выручай-комнате. Перед глазами всплыли горы векового хлама: сломанная мебель, тысячи книг, пустые флаконы и забытые мантии. — Есть сильное, почти осязаемое предположение, что она спрятана там, где «всё спрятано». В той версии комнаты, куда студенты веками сносили запрещенные вещи. Драко прочесывает эти лабиринты мусора, когда выпадает возможность улизнуть с тренировок, а я пытаюсь сузить круг поисков, изучая историю школы и возможные маршруты Реддла. Это как искать иголку в стоге сена, который размером с замок и еще пытается тебя убить, но мы найдем её. Мы обязаны. — Итого три крестража под контролем или уничтожены. Чаша в банке — четвёртый, — подсчитала Нарцисса. Её длинные тонкие пальцы слегка сжались на ножке хрустального бокала с водой, и костяшки побелели, выдавая внутреннее напряжение. — Мы подходим к опасной черте. — Перед тем как произошла вся эта чудовищная, грязная ситуация с Уизли и статьей в «Пророке», — продолжила я, чувствуя, как при упоминании бывшей семьи внутри шевельнулся холодный, колючий гнев, смешанный с горечью предательства, — Поттер в порыве откровения рассказал мне кое-что важное. Я сделала паузу, давая словам вес. Воспоминание о том разговоре было ярким: Гарри, выглядевший таким потерянным, уставшим и напуганным грузом, взваленным на его плечи. — Они с Дамблдором занимаются глубоким, детальным изучением прошлого Тома Реддла. Они пытаются разгадать загадку количества крестражей, просеивая воспоминания, как песок сквозь сито. По словам Поттера, жуткий некроз руки Дамблдора, та чёрная, иссохшая плоть, — это не проклятие в чистом виде, полученное в дуэли. Это результат уничтожения Кольца Мраксов. Старик, видимо, не удержался, поддался искушению и надел его. Значит, ещё минус один. Уже о пяти мы знаем наверняка. В комнате повисла вязкая тишина. Только треск поленьев в камине и шум дождя, бьющего в стекла, нарушали это безмолвие. Мы обе понимали, что математика в данном случае — это не школьный предмет, а наука о выживании. Ошибка в расчетах означала смерть. — Сколько же их у него всего? — прошептала я, невидящим взглядом уставившись в тёмную жидкость в своей чашке, словно пытаясь увидеть там, на дне, ответ. — Пять крестражей и шестая часть души в нём самом? Нарцисса медленно подняла взгляд. В её холодных голубых глазах застыло выражение глубокого, почти физического отвращения и животного страха — эмоции, которые леди Малфой редко позволяла себе демонстрировать кому бы то ни было. — Я много думала об этом, Ракель. Наблюдала, — её голос стал тише, перейдя на доверительный полушепот. — Когда Он бывает в Малфой-мэноре… Он превратил наш дом в свой штаб, осквернив его своим присутствием. Но дело не только в нем. Его отношение к змее. К Нагайне. При звуке этого имени пламя в камине, казалось, метнулось в сторону. — Это не просто привязанность хозяина к питомцу или фамильяру, — продолжала Нарцисса, и её лицо исказила гримаса омерзения. — Это нечто более глубокое, противоестественное, извращенное. Он держит её при себе постоянно, кормит её своими жертвами, общается с ней на парселтанге, доверяет ей больше, чем кому-либо из своих верных Пожирателей, больше, чем Беллатрисе. Эта тварь обладает пугающим интеллектом и нечеловеческой жестокостью. Она смотрит на нас так, будто понимает каждое слово. — Живой крестраж? — меня передернуло от этой мысли, по спине пробежал холодок. — Доверить кусок своей бессмертной души живому существу? Это же безумный риск. Змея смертна, её можно убить, она может заболеть, умереть от старости… — Он считает себя бессмертным божеством, а её — прямым продолжением себя, — жёстко, с металлом в голосе ответила Нарцисса. — Я подозреваю, что змея Лорда, Нагайна, может быть шестым крестражем. Но это нужно проверить. И если это так… убить её будет сложнее, чем уничтожить любой неодушевленный предмет. Она — не просто змея. Она — оружие. Она всегда рядом с ним, скользит у его ног, защищенная мощнейшими чарами, которые он накладывает лично. Я откинулась на спинку мягкого кресла, чувствуя, как свинцовый груз полученной информации давит на плечи, прижимая к земле. Кольцо, Дневник, Медальон, Чаша, Диадема, Змея. И сам Лорд, стоящий во главе этого кошмара. Пазл складывался, но картина, которую он являл, была ужасающей в своей завершенности. — Значит, нам придется не только планировать ограбление века в Гринготтсе и перерывать вверх дном гигантский замок Хогвартс, — подытожила я, поднимая глаза и встречаясь прямым взглядом с матерью Драко. — Нам придется найти способ подобраться к самому Лорду. Подобраться достаточно близко, чтобы убить его змею, пока он будет смотреть нам в глаза. За окном сверкнула молния, на мгновение осветив бледное, но решительное лицо Нарциссы. — Мы справимся, — твёрдо произнесла она. В этот момент передо мной сидела не утонченная светская львица, привыкшая к балам и приемам, а разъяренная воительница, готовая сжечь мир дотла, чтобы защитить своё гнездо и своего сына. — У нас нет права на ошибку, Ракель. И у нас нет другого выхода. Нарцисса едва заметно дернула головой, словно физически стряхивая с себя невидимую паутину — липкий, холодный морок, который опустился на комнату при одном лишь упоминании проклятой змеи и осколков чужой души. Её плечи, до этого напряженные, как струны, чуть опустились. Она потянулась к изящному серебряному кофейнику, украшенному фамильной вязью, и темная, густая струя ароматного напитка полилась в тончайший фарфор. Комнату наполнил насыщенный, горьковатый запах свежемолотых зерен, мгновенно перебивший затхлый дух древней магии и смерти. Леди Малфой откинулась на спинку кресла, позволяя бархату принять вес её тела. Жесткие складки у губ разгладились, лед в глазах подтаял. Теперь она смотрела на меня не как главнокомандующий, оценивающий эффективность лейтенанта перед самоубийственной миссией, а с нескрываемым, чисто женским, почти хищным любопытством. — Хватит о смерти на сегодня, — мягко, но веско произнесла она. Уголок её идеально очерченных губ дрогнул, намечая едва уловимую полуулыбку, которая не коснулась глаз. — Мы достаточно отдали дань теням. Давай поговорим о живых. О тех, ради кого мы, собственно, всё это безумие и затеваем. Я вопросительно изогнула бровь, поднося чашку к губам. Первый глоток обжег небо, но эта горячая горечь была приятной — она возвращала чувство реальности. — Я давно хотела спросить тебя, Ракель, — начала Нарцисса. Её голос изменился: в нем зазвучали светские, обманчиво легкие, почти игривые нотки, словно мы обсуждали фасон новой мантии, а не судьбы мира. Однако голубые глаза оставались внимательными, цепкими, сканирующими меня до самого дна. — Чисто из… скажем так, антропологического, научного интереса. Как у вас всё это устроено? Изнутри? Вопрос застал меня врасплох. Я поперхнулась кофе, закашлялась, чувствуя, как жар приливает к щекам, но усилием воли быстро взяла себя в руки. Чашка с тихим звоном вернулась на блюдце. Салфетка коснулась губ. — Простите? — переспросила я с невинным видом, хотя прекрасно поняла, куда она клонит. — Ты, Драко и Теодор, — пояснила она, не давая мне шанса уйти от ответа. Нарцисса элегантно склонила голову набок, и свет люстры блеснул в её светлых волосах. — Я знаю своего сына лучше, чем кто-либо. Драко — Малфой до мозга костей, в каждой капле крови. А это значит, что он жуткий, патологический собственник. Всё, что он любит, всё, что он считает «своим», должно принадлежать ему безраздельно. Целиком. Полностью. Он не умеет делиться игрушками с раннего детства — устраивал истерики, если кто-то просто смотрел на его метлу. А уж людьми он не делится и подавно. Она сделала театральную паузу, наблюдая за моей реакцией, словно вивисектор за подопытным. — А Теодор… — Нарцисса задумчиво постучала ухоженным ногтем по подлокотнику. — Тео — настоящая тёмная лошадка. Он всегда был тихим, весь в себе. Нотты веками славятся своей замкнутостью, параноидальной скрытностью и холодным расчетом. Он не из тех, кто довольствуется вторыми ролями или объедками с барского стола, но и на ярко освещенную сцену никогда не лезет. И вот, парадокс: они оба крутятся вокруг тебя, как планеты вокруг солнца, создавая какой-то невероятный, противоестественный, невозможный альянс. Как ты справляешься с ними обоими? Как они до сих пор не перегрызли друг другу глотки из ревности или жажды власти? Я невольно улыбнулась, живо представив эту картину: два наследника древних родов, рычащие друг на друга. Вопрос был до неприличия откровенным, нарушающим все нормы чопорного этикета, но, учитывая, что пять минут назад мы буднично обсуждали расчленение души Тёмного Лорда, границы светских приличий казались чем-то эфемерным и смешным. — Это… сложная механика, Нарцисса, — честно ответила я, тщательно подбирая слова, чтобы не упростить, но и не усложнить суть. — Но именно потому, что они такие полярно разные, это и работает. Как шестерёнки, которые вращаются в разные стороны, но заставляют механизм двигаться вперед. Я задумчиво провела пальцем по золотому ободку чашки, воскрешая в памяти их образы, их голоса, их прикосновения. — Драко — это огонь, — начала я, глядя прямо в глаза его матери. — Ему жизненно необходимо внимание, восхищение, постоянное подтверждение его значимости и исключительности. Он вспыльчивый, яркий, сжигающий кислород вокруг себя, иногда невыносимо капризный. Ему нужно быть центром вселенной, солнцем, вокруг которого всё вращается. И я даю ему это ощущение. Я смотрю на него, и он чувствует себя королем. Но, Нарцисса, огонь не может гореть в вакууме. Ему нужен воздух. А Теодор… он как скала. Или как глубокая, тёмная вода в колодце. Нарцисса слушала предельно внимательно, слегка прищурившись, словно я диктовала ей сложнейшую алхимическую формулу, от которой зависела жизнь её рода. — Теодор не конкурирует с Драко за внимание публики или за внешний блеск, — продолжила я, чувствуя, как слова сами складываются в правильный узор. — Ему это просто не нужно, это ниже его достоинства. Там, где Драко требует громкого признания и аплодисментов, Теодору достаточно полного контроля и понимания сути вещей. Драко кричит и бьёт посуду, когда злится, выплескивая эмоции наружу. Теодор… Теодор закуривает, замолкает, уходит в тень и планирует. Драко — это чистый импульс, ярость момента. Тео — это стратегия на десять ходов вперед. Они идеально уравновешивают друг друга. Драко никогда в этом не признается, даже под пытками, но ему отчаянно нужен кто-то, кто будет стоять за его спиной, холодный и трезвый, и вовремя одергивать, когда его заносит на поворотах. А Тео… Теодору нужен кто-то живой, шумный и яркий рядом, чтобы окончательно не замерзнуть и не утонуть в своей внутренней тьме и одиночестве. — А ты? — тихо, почти шепотом спросила Нарцисса. — Какова твоя роль в этом странном триумвирате? — А я — точка равновесия, — усмехнулась я, чувствуя странную гордость. — И переводчик. Я перевожу бурные, хаотичные эмоции Драко на язык сухой логики для Тео, когда тот не понимает причин истерики. И перевожу холодные, безжалостные факты Тео на язык чувств для Драко, чтобы тот не считал друга бесчувственным сухарем. Драко — собственник, вы абсолютно правы. Но он доверяет Теодору так, как не доверяет больше никому, потому что они выросли вместе, они знают шрамы друг друга. К тому же, Теодор достаточно умен и хитёр, чтобы позволять Драко думать, будто он здесь главный и всё решает сам. Нарцисса вдруг тихо рассмеялась. Это был мелодичный, искренний смех, который мгновенно стер с её лица печать тревог и сделал её моложе на десять лет. В этом смехе было понимание и женская солидарность. — О, Мерлин, это так похоже на Нотта, — кивнула она, вытирая уголок глаза. — И так похоже на мужчин в целом. Позволять им думать, что они главные, пока мы держим штурвал — это величайшее искусство ведьмы, моя дорогая. Взгляд Нарциссы изменился, обретая глубину и вес, которых я раньше в нём не замечала. Это больше не был взгляд светской львицы, оценивающей выгодность партии, или строгой матери, ревниво оберегающей своё дитя. В её голубых глазах, обычно холодных, как зимнее небо, проступило что-то теплое, почти осязаемое — смесь искреннего уважения и затаенной благодарности. Она смотрела на меня так, словно только сейчас, в эту самую минуту, окончательно поняла, кто именно сидит перед ней. Леди Малфой сделала глубокий вдох, и её пальцы чуть сильнее сжали фарфоровую ручку чашки, выдавая внутреннее волнение, которое она мастерски скрывала от остального мира. — Знаешь, я боялась… до ужаса боялась, что Драко сломается под давлением всего этого кошмара, — призналась она. Голос её, обычно ровный и мелодичный, вдруг дрогнул, дав трещину. Она на мгновение отвела взгляд, словно стыдясь этой слабости. — Мой сын… он не боец по натуре, Ракель. Мы воспитывали его принцем, а не солдатом. Он слишком чувствителен, слишком остро всё воспринимает, хотя и прячет эту ранимость за маской надменности и ядовитого сарказма. Это его броня, но она такая хрупкая… Как тонкое стекло. Она снова посмотрела на меня, и в её глазах стояла та самая боль, которая знакома только матерям, знающим, что они не могут защитить своих детей от судьбы. — Я думала, что Тёмный Лорд, это задание, вся эта грязь и жестокость просто раздавят его. Превратят в пустую оболочку или сведут с ума. Но я смотрю на него сейчас и вижу перемены. Вот уже второй год мой сын растёт. Не просто взрослеет, а закаляется. Он становится мужчиной — жёстким, решительным, способным нести ответственность не только за себя. И я знаю, что это не только влияние обстоятельств. Это ты. Твоё присутствие, твоя вера в него… они дали ему тот стержень, которого ему не хватало. Слова Нарциссы повисли в воздухе, тяжелые и значимые. Я чувствовала, как внутри поднимается горячая волна решимости. Это не было просто комплиментом — это было признанием моей роли в жизни её семьи, допуском в святая святых. — Они оба — моя семья, Нарцисса, — произнесла я твёрдо, глядя ей прямо в глаза, чтобы она не усомнилась ни в едином слове. В моем голосе звенела сталь, которую невозможно подделать. — Драко и Теодор. Они часть меня, так же как я — часть их. И я клянусь вам: я не позволю никому навредить ни одному из них. Я перегрызу глотку любому, кто попытается их тронуть, будь то мракоборец или сам Тёмный Лорд. Пока я жива, они не будут одни. Нарцисса медленно выдохнула, и напряжение окончательно покинуло её позу. Она протянула руку через стол и накрыла мою ладонь своей — прохладной, узкой, унизанной фамильными перстнями. Это прикосновение было неожиданно мягким, почти интимным жестом доверия. — Я знаю, — тихо сказала она, и уголки её губ тронула слабая, но искренняя улыбка. — Я вижу это в твоих глазах. И именно поэтому я так рада, что ты на нашей стороне, Ракель. В этом хаосе, где каждый сам за себя, найти такую преданность — редчайший дар. Ты невероятно важна для них обоих. У вас сложился удивительный симбиоз, идеальное дополнение друг друга, где слабости одного перекрываются силой другого. Она чуть сжала мою руку, словно скрепляя негласный пакт. — Береги их, — добавила она шепотом, в котором звучала мольба. — А я постараюсь уберечь тебя. Потому что теперь я вижу: без тебя этот хрупкий баланс, на котором держится рассудок моего сына, просто рухнет.