Арка XXI. Глава 165. Утрата

Сьюзен и Джастин спустились с колесницы на землю. Они держались за руки, чтобы поддержать друг друга. Оба они были бледные, усталые и испуганные. На их фоне, Теодор, спрыгнувший с колесницы, с яркой улыбкой и полный энергии — невероятно их раздражал. Теодор посмотрел на пуффендуйцев, довольно хмыкнул и сказал чуть насмешливым, но гордым тоном: — Отличная работа, — и признавая их вклад в дело, но с тонким намеком на то, что без него, они бы просто бегали по школе. Их желания он естественно не учитывал. Сьюзен и Джастин подняли на него красные глаза, безмолвно посылая его куда подальше. — Пойдемте. Мне не терпится рассказать отцу и дедушке о том, как я вел колесницу и о своих свершениях! — воскликнул Теодор, буквально лучась от энергии и радости, которая переполняла его. Новый щит вокруг школы нельзя было уничтожить извне. Не все понимали, как он был создан и кем — но знающие, хоть и верили в этот щит, они также волновались за создателя щита. Все войско Хогвартса собралось в школе: раненых отправляли в лазарет, а мертвых (чьи тела не успели трансфигурировать от черных магов) собрали в Большом зале. Небо над Большим залом было пасмурным, беззвездным — словно наступают сумерки. Хотя время шло к обеду. Теодор вошел в Большой зал с остальными, когда услышал душераздирающий крик: — МОЙ СЫН! ЭТО МОЙ СЫН!!! Улыбка на лице Теодора застыла, превратившись в некую гримасу, в беспорядочный набор эмоций. Его глаза застыли. Взгляд смотрел в никуда. А в голове гудел один лишь вопрос: "Это голос дедушки?". И если это голос его дедушки — о каком сыне он кричит? кого он оплакивает? что с его сыном? Вскрик Сьюзен за спиной и тяжелый вздох Джастина взорвались в его мозгу, словно усиленные в сотни, нет, в тысячи раз. Эти звуки, эти крики, этот плач, голоса — все это начало его злить. Ярость поднималась к глотке. Боковым зрением он заметил… ОН ЗАМЕТИЛ!… он отвернулся… он не хотел смотреть… НО ОН ЗАМЕТИЛ!… На долю секунды — и этого хватило — он заметил дедушку, что сидел на коленях, прижимая к себе чье-то тело. ОН ЗАМЕТИЛ! — знакомые волосы, знакомую одежду, знакомые руки. Он слышал крики и плач сестер Гринграсс — и молился, чтобы они плакали по кому-то другому. Молился, чтобы эти хладнокровные, безупречные сестры плакали не по… — Теодор… — Джастин коснулся его плеча, голос его был полон действующего на нервы беспокойства. ЕМУ НЕ НУЖНО БЕСПОКОЙСТВО. И он повернулся к нему. Он посмотрел на него красными от ярости глазами. Но не мог ничего ответить. Его тело казалось одеревенело. Потеряло силы. Ноги налились свинцом. А голова словно чугунная, давила ему на плечи, на спину. Руки почему-то подрагивали. А сердце билось с отчетливым звуком, отдающим в ушах. А глаза Джастина становились шире, в них читался страх. — Ничего. Не. Произошло. Вдруг выплюнул из себя Теодор, глядя на Джастина, только на него, главное не оборачиваться, главное не смотреть на… — Ничего не произошло. Повторил Теодор. Джастин молчал. — Еще ничего не закончилось. Продолжал говорить Теодор. — Война не закончилась. Мы еще не победили. Теодор вздрогнул, сжимая плечи, когда услышал крики дедушки. Николас Нотт никогда так не кричал (может кричал, когда умерла жена… но тогда Теодор еще не родился). — Ты отрицаешь это… — понял Джастин. — Нет, — не согласился Теодор. Но Джастин был прав. И Теодор это знал. Теодор Нотт, как и все Нотты — сдержанный в эмоциях человек. Для него эмоции лишь инструмент, лишь волны в мозгах, лишь помощник в магии — но никак не что-то главное. Он безусловно умен и интеллектуально развит. Его интеллект это сила. Его наблюдательность это дар. Его логика это оружие. Теодор рванул с места. Вышел из Большого зала широкими шагами. Кто-то звал его, несколько голосов. Но он не стал останавливаться. Он побежал. Подальше отсюда. Подальше от Большого зала. Выше. Выше. Ступенька за ступенькой. Мимо других людей. Мимо беспорядочных тел. Мимо руин, камней и хаоса. Мимо затихшего после смерти замка. Прочь от криков. Прочь от горечи. Прочь от скорби. Прочь от правды. От правды, которая ему совсем не нравилась. …его отец не мог умереть… И если он этого не видит — значит этого нет. Значит он еще жив. …даже если не рядом с ним, но жив. И пока жива эта мысль, это убеждение, эта проклятая эмоция, эта ложь и эта правда — все будет хорошо. Теодор оступился, не видя дороги и упал лицом вниз на каменный пол. Руки испачкались в пыли и крови. Теодор лежал на земле, закрыл лицо грязными руками, сжал зубы, зажмурил глаза и тихо заскулил в тишине. Он впился ногтями себе в лицо, закусил губу до крови, сжал ноги, приподнимаясь над полом и ударил головой в пол. Руки заболели. Вокруг была тишина. Но он сжимался в себя, пытаясь исчезнуть, пытаясь заглушить ту боль, которая рвалась из него, которую он не хотел выплескивать. ПОТОМУ-ЧТО ОН ЖИВ. Его отец жив. Где-то далеко. Где-то не тут. Но жив. И пока он верит в это — все будет в порядке. Он выдержит. Но Теодор не мог себе соврать. Он никогда себе не врал. Он всегда был предельно честен с самим собой. Со своими эмоциями. Со своими воспоминаниями. Он всегда был уверен в свои убеждения, принципы. Но сейчас все пошло к черту. Проклятые чувства. Проклятое сердце. Проклятый мозг. Проклятые слезы. Проклятая боль. Почему ему было так больно? Он хотел сожрать себя, свое сердце, свои мозги — чтобы не чувствовать, чтобы не думать, чтобы не вспоминать ту сцену с дедушкой и телом… “ААААААААААААААААААААААААААААААААААА”. Теодор впечатал руки в лицо, из сжатых пальцев текли слезы. Из губ вырывалось скуление. Тело качалось из стороны в сторону, словно он пытался выбросить воспоминания из головы. Но лучший способ — который он знал, поможет — он не использовал. Он не притронулся к палочке. Его руки крепко сжимали лицо. Словно хотели перекрыть себе воздух. Голова нещадно болела. В ушах звенело. Слезы душили. Было больно. “Мой отец умер”. *** Когда Гарри шагнул через порог Большого зала — мир вокруг него словно треснул, расколовшись на "до" и "после". Еще мгновение назад он радовался тому, что битва закончилась, многие враги пали, а магический щит снова появился вокруг школы. Все казалось закончилось. Но теперь, те отголоски чего-то светлого и счастливого начали меркнуть, столкнувшись с реальностью. Воздух в Большом зале был пропитан запахом крови и чего‑то ещё, чего он не мог назвать. Место, где только вчера они сидели и ужинали, где воздух полнился ароматами вкусной еды. А голоса, хоть и обеспокоенные, звучали резво, громко, живо. Все это словно было не с ним. Волшебный потолок Большого зала был темным и беззвездным. Из окон не лился яркий солнечный свет. Свет факелов дрожал, отбрасывая неровные тени на неподвижные тела, устилавшие пол. Он застыл на месте, и время будто замедлилось. Он зашел с Уизли. Но словно погрузился в океан людей, полных утраты и боли. Он услышал знакомый голос. Дафна громко плакала, сидя на коленях у тела Таддеуса Нотта. Таддеус лежал на полу, у него была открытая рана на груди — Гарри на долю секунды подумал и ужаснулся своим мыслям, потому-что рана Таддеуса была странной. Его сердце словно вырвали и вставили обратно. Молли рядом с ним в ужасе ахнула. Артур громко вздохнул. Рон поспешил к Дафне. Гарри увидел, как они обнялись. Гарри увидел старого мужчину с седыми волосами, Ньют Скамандер, рядом с ним на полу сидел его внук, которого Гарри встретил во время битвы на метлах — мистер Скамандер держал в руках чье-то тело, прикрыв своей мантией. Но из мантии проглядывала рука молодой девушки. Недалеко, прямо на полу, у стены сидел Энтони и тихо плакал. Гарри увидел знакомую пурпурную мантию — Дедалус Дингл был мертв. Эммелина Вэнс закрыла ему глаза и заплакала. В Большой зал зашли профессор Макгонагалл, поддерживая профессора Снейпа, а за ними шел профессор Дамблдор. Они выглядели не очень хорошо. Но были целы и живы. Гарри смотрел вокруг и все ему казалось странным, сюрреалитистичным — особенно Невилл, плачущий в объятиях родителей; горько рыдающая Нарцисса Малфой, обнимала Беллатрису Лестрейндж; Рабастан Лестрейндж плакал над телом обезглавленного и обезображенного тела старшего брата; Рафаэль Лестрейндж еле держался на ногах. Он увидел Римуса, что подошел к вошедшим в зал Тонксам и горько покачал головой Теду. Нимфадора взяла Андромеду за руку и что-то ей сказала. Андромеда отошла от дочери, застыла, увидев Беллатрису и подбежала к сестрам. Нарцисса увидела ее и позвала: — Сестра! — Нет, Белла, нет, — заплакала Андромеда, гладя по руке холодной Беллы. — Как же так… Как же Бен? А как же Бен? Как ты могла умереть? Гарри услышал как кто-то зовет его. Это была Гермиона, она держала в объятиях Живоглота. Сычик на ее голове улетел к Рону. — Гарри… С тобой все хорошо? — спросила Гермиона. — Да… — тихим голосом ответил Гарри, отвернулся и начал искать других знакомых. Мастера стояли рядом с Дамблдором. Макгонагалл подошла к Андромеде, успокаивая женщину. Он услышал как родители Седрика спрашивают у профессора Стебль, уставшей, но живой, где Седрик. Рядом с ними он увидел женщину и мужчину, похожих на Чжоу. Услышав ответ профессора Стебль, они убежали. Блейз сидел со сломанной метлой рядом с Финниганами. Там же был и Дин, он сидел прямо на земле, усталый, позволяя перевязывать себе руки. Симус стоял рядом с раненым отцом, и дрожал от страха, совсем бледный. Его мама успокаивала его, приговаривая: — Он поправится. Все будет хорошо Уизли подошли к сестрам Гринграсс и Лестрейнджам. Гарри видел, как Фред сел у тела Долохова и опустил голову. Николас Нотт ворвался в Большой зал и с криком: — МОЙ СЫН! ЭТО МОЙ СЫН! — подбежал к телу Таддеуса. Он увидел, как Теодор ушел. Как Джастин и Сьюзен попытались его остановить. — Где Терри? Как он? — услышал он голос Майкла. — В лазарете, — ответила Парвати, сестры Патил были все в пыли, а Парвати и вовсе покрыта ранами. — Тебе нужно в лазарет, — сказала Лаванда подруге. — Луна в лазарете, сказала, что поможет с ранами Эрни, — услышал он профессора Флитвика, кажется он отвечал Джинни. Гарри стоял и смотрел вокруг себя. Атмосфера в Большом зале душила его. Он был слишком наивен? Безрассудно уверен? Слишком надеялся на чудо? На что? Но что теперь? Все разбилось. Смерть пришла. Многие умерли. Его друзья могли погибнуть. Он мог погибнуть. *** Волан-де-Морт кажется зашел в Большой зал последним. И тут же начал искать Рафаэля, его крик до сих пор отзывался в голове, напоминая тот страх, что захватил его на доли секунды несколько минут назад. К счастью, он увидел Рафаэля — тот был жив. — Рафаэль! — с беспокойством подбежал к нему Том. Рафаэль повернулся, ослабшими ногами отошел от тела старшего сына. Увидев Тома, Рафаэль странно спокойным голосом и с пустым выражением лица прошептал ему, хватая Тома за плечи: — Том, они умерли, — тихим, слишком тихим голосом сказал Рафаэль, глядя прямо на него. — Я не смог спасти их… Том открыл рот, чтобы ответить, но тут тело Рафаэля стало тяжелым — Лестрейндж словно потерял все силы, которые держали его все это время, как только встретил Тома. Его лицо застыло. Глаза опустели. Том удержал его в вертикальном положении. — Рафаэль…? Голова Рафаэля качнулась назад, Том приподнял его, и тогда голова Рафаэля упала ему на грудь и весь он упал на него. Том застыл. — Рафаэль? Он попытался разбудить его, привести в чувство, но тело Рафаэля полностью обмякло. — Рафаэль! — закричал Том, не замечая, как его голос дрогнул от страха. — Рафаэль! Ронвальд подошел к нему, протянул руку к лицу Рафаэля у груди Тома и тяжело вздохнул. — Он не дышит… — Что?! — озверевшим голосом спросил у него Том. — Что значит не дышит? Рафаэль! Рафаэль! Том начал тормошить его и вдруг застыл, когда коснулся чего-то холодного — он посмотрел вниз и увидел кровавую рану в боку Рафаэля. Кровь была черной. Отравленной. — Он мертв, — безжизненным тоном сказал Ронвальд и его голос неожиданно достиг Рабастана. Рабастан резко поднял голову и посмотрел на Рафаэля. — ОТЕЦ! — закричал Рабастан, словно раненый отчаянный зверь. Как зверь, оставшийся совсем один. Крик его был так силен, что одно это заставило сердца всех сжаться от боли. Боль и горе вновь наполнили сердца людей, услышавших Рабастан — те, кто пытался сдержаться, в конце концов не справились и заплакали. Они злились, не знали что делать и ослабленными осели на пол, с криками начав бить по земле. Фред, что сидел на полу недалеко от тела Долохова, повесив голову. Поднял голову, посмотрел на Рабастана. Закрыл глаза и начал плакать. Том Певерелл держал в руках обмякшее тело Рафаэля, когда Рабастан подбежал к нему и вцепился в тело отца. В ту же секунду его обступили со всех сторон, пытаясь успокоить. Горе Рабастана было слишком сильно — за один день он потерял трех членов своей семьи и остался совсем один. Он потерял отца, брата и сестру. И никто, ни за что не свете не посмел бы упрекнуть его в этом. Они могли лишь держать Рабастана, в ярости рванувшего вперед, с рычанием бешеного зверя, желающего разорвать зубами своего врага. — Рабастан! Нет! — закричал Римус, удерживая его со спины. — Лестрейндж, послушай меня! — пытался вразумить его Кингсли. — Ты ранен и ослаб. Ты не сможешь справиться с ними. Тебя убьют. — Держите его! — закричала Андромеда, яростно вытирая слезы и подходя к ним. — Не отпускайте. Собравшиеся вокруг Рабастана невольно оттеснили Певерелла от Лестрейнджей. Но сам он смотрел на окровавленную руку — на кровь из раны Рафаэля и впал в ступор. И вдруг крепко сжал руку с кольцом воскрешения — посмотрел куда-то в сторону и его глаза резко расширились. Дыхание замедлилось, словно он задыхался. Тогда он словно он прозрел, потому-что увидел их призраки. Взгляд невольно опустился на черное кольцо. И на миг он возненавидел это кольцо, захотел стереть его в порошок, не бросать, держать при себе, нет, уничтожить, выбросить, нет, нельзя его терять — иначе он больше никогда их не увидит. Том резко отвернулся, разжимая руки. Блеклые тени исчезли. Рабастан все еще кричал. В конце концов, Северус Снейп, сжимая зубы, то ли от раздражения, то ли от душевной боли — коснулся палочкой головы Рабастана и тот тут же обмяк, теряя сознание и падая в руки Римуса. — Спасибо… — прошептала Андромеда. Северус покачал головой. — Он мог натворить бед. — Знаю. Кингсли вздохнул, закрывая лицо рукой и сжал зубы, сдерживая слезы. Сегодня погибло слишком много людей. Не только здесь, в Хогвартсе, но и в Министерстве, в других городах. Большой зал утопал в горе и слезах. Амикус Кэрроу, что не смог забрать тело сестры — голем на его глазах размазал ее по земле — встал и дрожащим от страха и паники голосом, довольно громко закричал: — Лестрейнджи погибли! И Долохов тоже! На что рассчитывать нам, если умерли сильнейшие воины? Мы все умрем! Мы умрем! Крики Кэрроу напугали других, кто-то начал шептаться, плакать. В Большом зале поднялся гул. Люциус Малфой закричал: — ТИШИНА! Зал тут же замолк, уставившись на него. Малфой выглядел не так, как всегда — всколоченные, грязные волосы, кровь на одежде, раны на руках и шее. В руках он все еще сжимал меч. И выглядел устрашающе. Люциус вперился в Кэрроу яростным взглядом и прошипел: — Прекрати разводить панику! — Лучше тебе молчать, Амикус, — сказал обманчиво спокойным голосом Клаудиус, вторя Люциусу. Его взгляд был холоден и ядовит. — Иначе я заставлю тебя заткнуться. Вальтер подошел к нему, оттащил подальше от остальных и довольно грубо припечатал к стене. Но несмотря на его действия, голос Вальтера Мальсибера оставался спокойным, он говорил медленно и вкрадчиво: — Даже если ты напуган, оставь это при себе и разберись с этим. Не смей наводить панику. Все и так напуганы и в отчаянии. Ты хочешь, чтобы наше войско пало из-за отчаяния? Этого ты хочешь? Кэрроу испуганно завертел головой: — Нет! Я просто...просто... Никого не волнует смерть моей сестры. Ее убили эти гнилые черные маги. Но никого это не волнует… — А смысл? — холодно спросил Вальтер. Кэрроу заткнулся, широко раскрыв глаза от страха, ощущая внутри жгучую обиду за сестру и за себя. — Кажется мне, что ты не доверяешь Милорду, Амикус. Кэрроу тотчас побледнел. Он знал — Вальтер невероятно предан Милорду. Даже когда тот исчез, Вальтер залег в тень, и продолжал работать по плану Милорда, ожидая его возвращения. И искал способы найти его вместе с Ноттом. Они все это знали. Вальтер не потерпит предателей. И поэтому, Кэрроу был в ужасе. — Я бы никогда… — промямлил Амикус. — Не смей подвергать сомнению планы Милорда. Он никогда не проигрывает. Кэрроу закивал головой. Вальтер устало вздохнул от вида этого жалкого мага и отвернулся. Но для Амикуса все выглядело иначе: вздох Вальтера показался Амикусу гильотиной — то, с каким звуком он выдохнул воздух из легких, из носа, то, с каким взглядом он отвернулся от него, то, каким усталым и незаинтересованным он выглядел. Безразличным. Это была печать смерти. И это испугало его. Он напрочь забыл про сестру, про ее смерть, про несправедливость, про боль и горечь — осталось лишь одно: страх. Амикус отошел к стене, скрываясь в тени огней, сжимаясь и становясь меньше. Пытаясь спрятаться. Пытаясь сбежать. В его голове роились мысли. И он посмотрел на свою левую руку. *** Гарри нахмурился, но не обратил внимания на ссору Мальсибера и Кэрроу, хоть и разозлился из-за обвинений Амикуса. Он поискал глазами Волан-де-Морта и не нашел. В какой-то момент он ушел и никто кажется этого не заметил. Гарри отошел от друзей, махнув им рукой, прося остаться и вышел из Большого зала, на ходу доставая карту. Волан-де-Морт метался у дверей к задним дверям, что вели в квиддичное поле. Гарри быстро прибежал туда и увидел его. Волан-де-Морт беспокойно шагал из стороны в сторону. Он снял кольцо Певереллов с пальца и спрятал в карман, словно спасаясь от чего-то бегством. Внутри него что-то клокотало, и он не понимал ЧТО — поэтому он ходил, поэтому дергался, поэтому двигался, чтобы хоть как-то выплеснуть это что-то. — Мне нужен воздух, — сказал Волан-де-Морт, отворачиваясь от Гарри и смотря на дверь. — Мне нужно наружу. Мне душно. Надо подышать, надо успокоиться, надо… — Волан-де-Морт, — позвал его Гарри, побежав за Волан-де-Мортом. Волан-де-Морт вышел на задний двор школы, издалека виднелись два уцелевших кольца квиддичного поля и башни зрителей. Справа раскинулись высокие темные деревья Запретного леса. Волан-де-Морт крутился из стороны в сторону, вдыхая воздух. Он посмотрел на Гарри, и словно увидел спасителя, учителя и спросил, требуя ответа: — Почему мне так больно? Я не ранен. Я не болен. Так почему здесь так больно? — он сжимает грудь, вперившись взглядом красных глаз в Гарри, с отчаянием ожидая ответа. — Почему, Гарри? Почему больно? Что это? Что это? Я не понимаю! Я не понимаю, что со мной!!! — Ты чувствуешь, — голос Гарри был тих, но Волан-де-Морт его услышал. — Что? — раздраженно, неверяще, пренебрежительно спросил Волан-де-Морт, покачал головой и усмехнулся. — Нет. Чувства здесь. В голове. А у меня болит здесь, Гарри, у меня болит сердце. — Это чувства. Тебе больно. Ты потерял… — Нет! Я не подвержен этим глупым чувствам. Я не заложник этой плебейской напасти. Я выше этого. Я выше всего этого! И я — никого не терял! Гарри ощутил сердечную боль, видя как глаза Волан-де-Морта наполняются слезами, как голова его полнится болью, а сердце сжимается от утраты. Он выглядел озлобленным, недоверчивым, раздраженным — опечаленным, горестным, скорбящим, потерянным. — Ответишь ты мне или нет?! — взорвался Волан-де-Морт. — Что со мной не так?! — Тебе больно! Твои друзья погибли! Их жестоко убили! — закричал в ответ Гарри, без злобы, пытаясь достучаться до него. — Тебе больно… И эта боль эмоциональная. Вот почему тебе трудно дышать, вот почему тебе больно. — Что? — переспросил Волан-де-Морт, замерев. — Я ничего не терял. Мой план прошел как надо. Мы уничтожили большую часть жалкой армии Бабенбергов. У нее остались только гарпии. Осталось лишь убить ее и на этом все. Мы победили! Мы победим! — радостно воскликнул Волан-де-Морт, безумно рассмеявшись, но в его глазах заблестели выступающие слезы. Гарри протянул руку, взял его за руку — Волан-де-Морт позволил ему притянуть себя в объятия. Гарри обнял его, мягко погладил по спине, поднял руку и начал гладить его по волосам. Волан-де-Морт продолжал смеяться. Твердая, нежная рука Гарри прижала его голову к своему плечу. И Волан-де-Морт резко затих. Плечи Волан-де-Морта задрожали. Он вцепился в мантию Гарри, больно сжал его руками и тихо заплакал. Гарри закрыл глаза. Его дыхание было спокойным. Волан-де-Морт слышал его и оно казалось ему умиротворяющим, его руки на спине и волосах были нежными, а объятия очень теплыми. — Я потерял их, Гарри, — прошептал Волан-де-Морт, его голос был глухим, но Гарри четко услышал его. — Я потерял их. Я не смогу их вернуть. Я не могу их вернуть. И это все из-за меня. У Гарри перехватило дыхание, он открыл рот и решительно сказал, крепко прижимая его к голову к своей шее, решительно шепча ему в ухо: — Ты не виноват. В этом нет твоей вины. Ты спас нас. Ты дал всем силу. Ты был прекрасен. Твоя тактика была безупречной, твои команды были безупречны. Если бы тебя не было, погибло бы больше людей. Поверь мне! — попросил Гарри. — Поверь мне, Волан-де-Морт. Между ними наступила тишина. Слезы Волан-де-Морта намочили плечо Гарри. Горло Гарри охрипло от чувств, но он не стал продолжать говорить. И они тихо обнимались, под звук ветра и тишины. Волан-де-Морт отпустил Гарри, вздохнул, оторвался от него и еще раз вздохнул. Гарри посмотрел на его лицо — оно было спокойным, словно он не плакал. — У тебя был план, — напомнил Гарри. — Да, — кивнул Волан-де-Морт, его глаза горели решимостью. — Пора его реализовать. Волан-де-Морт прижал кончик палочки к шее и открыл рот. В ту же секунду: везде, отовсюду, словно рядом — зазвучал высокий холодный голос. И он заговорил, обращаясь к Агнессе Бабенберг, гарпиям, черным магам, ко всем, — чтобы они все слышали его так ясно, будто он стоит рядом с ними, дыша им в спину, готовый нанести смертельный удар. — Вы храбро сражались, черные маги. Стервятники смогли собрать вас и попытались, признаю, превратить вас из разрозненных жалких тварей в сильных воинов. Я ценю ваше мужество, — усмехнулся он с издевкой и вновь вернулся к холодному тону: — — Но посмотрите, к чему привело ваше желание выйти на свет. Вы понесли тяжелые потери. Продолжайте, и все вы погибнете один за другим. Ваша кровь по всему Хогвартсу — такой беспорядок. Но Я милостив, — последние слова прозвучали почти мягко. — Я приказал своим войскам прекратить бой. Я даю вам час. Достойно проститесь с вашими мертвецами. Окажите помощь вашим раненым. А теперь я обращаюсь прямо к тебе, Агнесса Бабенберг. Ты позволила этим глупцам умирать за тебя, вместо того чтобы встретиться со мной лицом к лицу. Весь этот час я буду ждать тебя в Запретном лесу. Если по истечении часа ты не явишься ко мне и не отдашься в мои руки, битва начнется снова. И тогда у тебя не останется выбора, кроме как бежать и прятаться. Ты пряталась семьсот лет. И если таково будет твое желание — продолжай прятаться и убегать. В этом ты лучшая. Он ненадолго замолчал и произнес последние слова: — Итак, один час.