II. Глава 18.2 Скрытые печали

— Лекарство еще не доработано, — прикрыв чашу ладонью, предупредил Лю Янь и мрачно продолжал: — Подумай как следует. Без него ты, возможно, протянешь еще несколько дней или даже месяцев. А если выпьешь, то не исключено, что умрешь на месте. Выбирай — доживать остаток дней без надежды на спасение или умереть прямо сейчас? Туань-эр удивленно округлила глаза. — А может быть, я не умру, а наоборот вылечусь? Разве не для этого существует лекарство? Ты был так уверен в себе — не мог же ты ошибиться? Лю Янь убрал ладонь и отвернулся. — Тогда пей. Юй Туань-эр помедлила. — Прежде чем я выпью, скажи — на кого ты на самом деле сердишься? Лю Янь вздрогнул. — О чем ты? — Мне просто интересно, — не отступала девушка. — А если я умру, выпив лекарство, то никогда этого не узнаю. — Я не сержусь, — после долгого молчания отрезал Лю Янь. — Неправда! — воскликнула Туань-эр. — Раз не сердишься, то почему не ешь? — Я не сержусь, — холодно повторил он. — Просто… вспомнил кое-кого. — И кого же? — Свою служанку, — медленно проговорил Лю Янь. Напряженное молчание повисло в воздухе. Наконец Туань-эр тихо переспросила: — Служанку? Лю Янь кивнул. — Она… она… — Туань-эр не договорила, возмущенная такой несправедливостью. Что особенного в этой служанке? Почему Лю Янь о ней вспомнил? — Наверное, она была красивее меня? — Именно, — холодно кивнул Лю Янь. — Гораздо красивее. А кроме того, мягче и послушнее. Я мог бы дать ей пощечину, если захочу. Ее жизнь была в моих руках. Вы с ней совсем не похожи: ты постоянно выводишь меня из себя. — Я пытаюсь быть с тобой мягче, но из-за этого ты только сердишься, — возразила Туань-эр. — А еще ты пустоголовая и упрямая, а она была умна… — Ты когда-нибудь обучал ее боевым искусствам? — вдруг спросила Туань-эр. — Нет, — удивился вопросу Лю Янь. — А меня обучал! — торжествующе объявила Туань-эр. — И был добр ко мне! — Она просто не разбирается в боевых искусствах… — начал Лю Янь, но заметив, что они отвлеклись, оборвал себя: — Пей, наконец! Туань-эр взяла чашку, но не торопилась подносить ее ко рту. — Боишься? — усмехнулся Лю Янь. Девушка покачала головой. — Просто подумала, увижу ли я маму после смерти? — Ничего ты не увидишь. Просто умрешь и все. Хватит терять время на пустые разговоры. Тяжело вздохнув, Туань-эр залпом осушила чашу. Лю Янь внимательно наблюдал за девушкой, но по ее лицу ничего нельзя было понять. Выпив лекарство, Туань-эр снова села на пол. Несколько минут они молча смотрели друг на друга. Ничего не происходило. — Значит, это все-таки не яд, — спокойно заключил Лю Янь. — Прекрасно. Юй Туань-эр ощупала плечи и лицо: — Странно… Я ничего не чувствую. Лю Янь вынул из рукава носовой платок и достал из-под глиняного чана еще одну чашу. Смочив платок раствором, он склонился и прижал мокрую тряпицу к лицу Туань-эр. — Не шевелись, — велел он. — Это надолго? — послушно замерла Туань-эр. — Ведь ты еще не поел. Почему-то ее вопрос вызвал у Лю Яня досаду. — Не думай, что, раз ты выпила лекарство и осталась жива, значит, можно расслабиться. Беспокойся лучше о себе. Туань-эр затихла. Длинные белые пальцы Лю Яня легли на ее лицо. Из-под платка выглядывало его худое запястье и гладкое крепкое предплечье прекрасных очертаний. Как жаль, что Туань-эр не видела лица Лю Яня до того, как его изуродовали. Может быть, когда-то оно было таким же красивым, как и его руки? И в то же время белизна этих рук отливала пепельным, словно пережженный в печи фарфор. Щека понемногу согрелась под ладонью Лю Яня, и Туань-эр моргнула. Мягким прикосновением Лю Янь заставил девушку закрыть глаза. Скоро и векам стало тепло. Туань-эр стала размышлять, доживет ли она до завтра. Какие теплые у него пальцы… Наверное, он все-таки по своему добрый человек, просто почему-то хочет, чтобы о нем думали плохо. Прошло столько времени, сколько нужно, чтобы наполовину сгорела палочка благовоний, и, наконец, Лю Янь убрал платок. Старое морщинистое лицо Юй Туань-эр ничуть не изменилось. Она по-прежнему сидела с закрытыми глазами. — О чем это ты замечталась? — холодно спросил Лю Янь. — Ты все такая же, как и прежде. Туань-эр открыла глаза, встала и посмотрела на себя в бронзовое зеркало. В зеркале отражалось старое морщинистое лицо, но почему-то ей было совсем не обидно. Туань-эр похлопала себя по щекам и неожиданно сказала: — Знаешь, я думаю, что ты не такой уж плохой человек. Ты вовсе не конченый негодяй, как считает брат Шэнь. Лю Янь развернулся и отъехал в кресле. — А теперь уходи. Завтра утром приноси для компресса свой платок. Если лекарство слишком горькое, попроси Фан Пинчжая купить тебе конфет. Туань-эр послушно хмыкнула и, поддавшись порыву, добавила: — Но я хочу, чтобы ты сам купил мне конфет. Лю Янь на мгновение замер, однако ничего не ответил. — Уходи. Туань-эр вышла и закрыла за собой дверь. Ее переполняла радость, и с лица не сходила широкая улыбка. Возле двери, теребя веер, околачивался Фан Пинчжай. — Гм, — сказал он. Туань-эр, все еще улыбаясь, обернулась. — Знаешь, похоже, у него сегодня очень хорошее настроение! Фан Пинчжай почесал затылок. — Эээ… вот как?.. Впрочем, не важно. Эх, Фан Пинчжай, ты же всегда хотел стать непобедимым, и нет ничего зазорного в том, чтобы найти себе учителя. Что же ты мнешься? Откуда сомнения?.. Оборвав себя на полуслове, он зашел в кабинет: — Братец Хэй, несмотря на свой свободолюбивый нрав, я уже давно служу тебе верой и правдой. Когда ты обучишь меня технике «Убийство звуком»? Лю Янь сидел лицом к стене и, кажется, улыбался. За долгие недели знакомства Фан Пинчжай еще никогда не видел его таким. Он попробовал обогнуть кресло, чтобы лучше разглядеть эту улыбку, но не смог пробраться к нему. Да и непросто было разглядеть что-то на этом изувеченном лице. Поэтому Фан Пинчжай лишь картинно взмахнул веером и провозгласил: — Братец Хэй, ты же сам видишь мою бесконечную преданность и тягу к знаниям! Обучи меня, наконец! Лю Янь усмехнулся. — «Убийство звуком» не всякому дано. Если твоя единственная цель — убивать людей, ты ничему не научишься. — Вот как? — рассмеялся Фан Пинчжай. — Какую же цель надо себе поставить, чтобы достичь твоего уровня, братец Хэй? — Цель не нужна, — спокойно ответил Лю Янь. — Не нужна? — удивился Фан Пинчжай, подходя ближе. — Какой интересный подход! Да полно, неужели ты не дашь мне попробовать? Вдруг во мне погибает талант, который рождается раз в столетие! Лю Янь медленно развернул кресло. — Чтобы освоить «Убийство звуком», надо для начала уметь на чем-нибудь играть. Ты умеешь? — Играть? — Фан Пинчжай задумчиво возвел глаза к потолку. — Конечно… хотя нет, погоди… Не умею. Лю Янь прикрыл глаза. — Тогда это пустой разговор. Фан Пинчжай походил из угла в угол и вдруг воскликнул: — Зато я умею петь! — Неужели? — поднял ресницы Лю Янь. — Тогда спой, я послушаю. Фан Пинчжай охотно затянул: Бьет барабан, гремят раскаты, Довольны утки и цыплята, На волнах лотосы зажглись, В канавах свиньи разлеглись. Он пел громко и неумело. Звук разносился во все стороны. Листья за окном задрожали, Линь Бу в другой комнате подавился рисом, а Юй Туань-эр вскрикнула от неожиданности. С грехом пополам допев детскую песенку, Фан Пинчжай взмахнул веером: — Ну как? — Неплохо, — коротко ответил Лю Янь. — Ты шутишь? — удивился Фан Пинчжай. — Вовсе нет, — покачал головой Лю Янь. Он впервые посмотрел своим безразличным взглядом прямо в глаза Фан Пинчжаю. — Возможно, ты и в самом деле талант, который рождается раз в столетие. Фан Пинчжай опешил. Он не мог поверить, что, наконец, приблизился к мечте. — Я и в самом деле так хорошо пою? Ну-и-ну! А я-то всегда считал, что мое пение могут слушать только камни — и то, только потому, что у них нет ног, чтобы сбежать. — Ты поешь уверенно и с чувством, и хотя делаешь много ошибок, их вполне можно исправить… — спокойно пояснил Лю Янь и рассмеялся: — Ха-ха-ха, если я обучу тебя «Убийству звуком», вполне возможно, что когда-нибудь ты убьешь для меня одного человека. — Его глаза неожиданно сверкнули. — Даю тебе шесть месяцев на то, чтобы освоить какой-нибудь инструмент. Если не успеешь, пеняй на себя. — Всего шесть месяцев? — рассмеялся Фан Пинчжай. — Это не шутки. Только за что мне лучше взяться? Сказать по правде, когда я играю на гуцине — в окрестностях воют призраки, когда берусь за флейту — вешаются сами боги, а от звуков моей пипы тонут рыбы и падают с неба птицы. Честное слово, таким способом я погубил немало мелкого зверья. — Когда инструмент не подходит, он будет плохо звучать, а без нормального звука нет мелодии, — невозмутимо заметил Лю Янь. — С твоими способностями стоит попробовать барабаны. — Барабаны? — притворно схватился за грудь Фан Пинчжай. Лю Янь кивнул и закрыл глаза. — Барабан — это тоже инструмент, и освоить его будет непросто. Довольный Фан Пинчжай залихватски покрутил веером. — Ты и в самом деле научишь меня играть на барабанах? — Если ты готов работать, то научу. Фан Пинчжай кивнул. — Я никогда не имел с ними дела. Думаю, будет интересно. Я готов. — Тогда ищи барабан, — взмахнул рукавом Лю Янь. — Начнем через месяц. Исполненный надежды, Фан Пинчжай вышел из кабинета. Линь Бу уже попросил Ру Ма убрать со стола. Глядя на сияющие лица Юй Туань-эр и Фан Пинчжая, поэт невольно подумал, что же за необычный все-таки человек братец Хэй. Даже искалеченный, изуродованный, лишенный духовной силы, без денег, без семьи и без влияния, он мог по-прежнему вдохновлять людей. Когда у него поднималось настроение, все поневоле начинали улыбаться. На Линь Бу это тоже действовало: он поймал себя на том, что и сам улыбается.

* * *

Лю Янь сидел в кабинете лицом к стене. За дверью царило веселье, а в его комнате жила лишь тишина. Спустя некоторое время в его сумбурных мыслях наступило краткое просветление. Лю Янь никогда не умел проникать в суть происходящего: чем больше он ломал голову, тем сильнее запутывался. Но иногда в жизни проходится думать. Когда он выступал с группой «Бронзовая флейта», все ценили его за вежливость, внимательность и доброту. Он был гитаристом с самой лучшей репутацией, любимцем СМИ. Однако никогда не отличался ни блестящим умом, ни решительностью. Он часто зацикливался на мелочах и легко поддавался чужому влиянию. Он всегда действовал импульсивно, полагаясь на удачу. Все в группе «Бронзовая флейта» знали о его недостатках, и он сам их прекрасно сознавал. Однако измениться не мог. Вот и сейчас — он согласился обучить Фан Пинчжая технике «Убийство звуком», а знал ли он, что за человек Фан Пинчжай? Он спас Юй Туань-эр, сам не понимая, что его к этому побудило. Если всерьез задуматься — во всем было виновато его мягкосердечие, от которого он так и не смог до конца избавиться. Он просто не умел говорить нет. Когда его просили о помощи, и он мог помочь, то мучился совестью, если отказывал. Вот такой он был человек — полная противоположность Тан Лицы. Лю Янь глубоко вздохнул. Теперь, когда он добился больших успехов с лекарством для Туань-эр и согласился обучать Фан Пинчжая, от сердца немного отлегло. Он смотрел на простую белую стену, и мысли бесцельно роились в голове, пока вдруг не всплыла одна, совершенно отчетливая: «Что с ней? Жива ли она?» Он прекрасно понимал, что без него А-Шэй беззащитна, однако поражение на горе Хаоюнь застало его врасплох. А теперь, сколько не тревожься, он больше не в силах никого спасти. Однако… в глубине души он был уверен, что Тан Лицы вмешается, потому что считает А-Шэй своей. Ведь он усыновил ее ребенка. Да, Тан Лицы обязательно ее спасет. Лю Янь не понимал, что Тан Лицы мыслит совершенно иначе, и у него есть свои мотивы спасать людей. А то, что он успел спасти А-Шэй — это просто счастливая случайность. Однако, надо сказать, интуиция редко подводила Лю Яня. Он не до конца понимал причины, но часто угадывал последствия. А-Шэй, скорее всего, будет искренне благодарна Тан Лицы за спасение. Белый лис всегда умел соблазнять женщин. В груди Лю Яня вдруг вспыхнул огонек гнева. Помнит ли его А-Шэй?.. Или все ее мысли теперь отданы ласковому, обходительному и заботливому лисьему демону? Неужели все, что она помнит о Лю Яне — это крики, пощечины и манипуляции, и ее сердце полно неприязни к нему? Может быть, А-Шэй решила, что он по своей воле бросил ее на растерзание ведьмам из салона Фэнлю, только чтоб помучить, и теперь она еще сильнее его ненавидит?.. Лю Янь медленно сжал руку в кулак. А-Шэй… «На самом деле… я никогда не причинять тебе страдания. Мучить тебя не доставляло мне ни малейшего удовольствия. Когда я забрал тебя из поместья господина Бинчуаня и насильно разлучил с ребенком, меня покорили вовсе не твое обаяние и красота… Просто я всегда хотел стать таким человеком, как ты, однако так и не смог». Он невидящим взглядом уставился в стену. «Ты мягкая и сдержанная, ты не держишь обиды за перенесенные испытания, всегда полна сочувствия к другим, однако способна спокойно оценить ситуацию со стороны. Ты умеешь стойко терпеть страдания. Пусть сил у тебя немного, я все равно невольно восхищаюсь тобой — даже завидую тебе. Я мучил тебя оттого, что не умел справляться с этой завистью… Возможно, живя с тобой, я бы научился твоему душевному спокойствию. Возможно, и ты поняла бы, что… мне тоже приходится нелегко. Поэтому, прошу тебя, не влюбляйся в Тан Лицы».