III. Глава 23.1 Клинок Юмэй

С той поры А-Шэй больше не видела Фу Чжумэя. Через пару дней после их последней встречи она наведалась в «Серебряную монету», однако там ей сказали, что молодой слуга забрал свою черепаху и был таков. — Бессердечный сопляк! — шмыгая носом, ворчал хозяин таверны. — Сбежал не попрощавшись. Знал бы я, что Сяо Фу уволится, дал бы ему в дорогу хоть горстку серебра. В голосе старика слышалась неподдельная печаль. Раз Сяо Фу ушел без объяснений, значит, что-то случилось. Все-таки он знаток боевых искусств. Стоит войти в цзянху и, сколько ни мечтай, жить спокойно и мирно уже не получится. Может, и хорошо, что он ушел. Лоян — беспокойное местечко близ столицы, тут немудрено встретить каких-нибудь головорезов. Если Сяо Фу искал мирной жизни, ему точно стоило уехать отсюда подальше. А может, ей и самой пора покинуть Лоян и вернуться к господину Тану. С тех пор, как они расстались на горе Хаоюнь, в ее сердце поселилась тревога. Тан Лицы — сложный и непредсказуемый человек. Как угадать, что у него на душе? Возможно, ее внезапный отъезд причинил ему боль…  но она не могла его понять, и остаться с ним тоже не могла. В глубине души А-Шэй хотела, чтобы кто-нибудь другой позаботился о его здоровье. Господин Тан... вы слишком сложны, вас слишком трудно понять. Неужели вы не замечаете? Чем сильнее вы вязнете в своих мыслях, тем только больше мучаете других. Хуже того, у вас нет сил справиться с самим собой. Господин Тан, Чи Юнь мертв. О чем вы думали, когда убивали его?

* * *

Густой белый туман все еще витал над горой Хаоюнь, придавая ей таинственный и неземной вид. Тела Чи Юня и двух старейшин горы Мэйхуа предали огню и отправили пепел на родину, чтобы воины, наконец, обрели покой. И знаменитые на весь цзянху герои теперь лежали в сырой земле. Тан Лицы, раненый в битве, уединился, чтобы восстановить силы. Новости о несчастье, постигшем Союз мечей, застали Шао Яньпина на пути в Шаолинь, и потрясенный мастер Шао немедленно повернул назад. Чэн Юньпао глубоко сожалел о своем злополучном путешествии в Долину знаменитых лекарей. Дун Хуби и Мэн Цинлэй тоже поспешили вернуться из Лояна. Все беспокоились за Тан Лицы, но молодой глава дома Ванцяо выглядел невозмутимым, словно ничего и не случилось. — Стой! Кто идет? — гаркнул ученик, охранявший задние ворота замка Шаньфэн, приметив на дороге спотыкающегося путника. — Здесь нельзя просто так шататься. Путник застыл как вкопанный: — Я ищу… одного человека. Ученик оглядел его с головы до ног. Некогда белая одежда бродяги позеленела от мха, волосы растрепались, и, судя по всему, он был совсем молод. — Кто тебе нужен? — Тан... Тан... — Путник запнулся и замолчал на полуслове. Ученик нахмурился: — Ты ищешь дядюшку Тана, который с кухни? Помню, он говорил, что к нему приедет помогать племянник. Так это ты? Ну заходи. Путник, похоже, растерялся, и стражник позвал: — Эй, Тан! Дядюшка Тан, твой племянник приехал! К воротам подошел старик лет шестидесяти и, прищурившись, посмотрел на мнущегося у ворот путника: — Давненько я не бывал на родине… Уже и племянника не узнаю. Как звали до замужества твою матушку: Ли или Цзян? Парень растерянно захлопал глазами: — Мою матушку? Ее фамилия была Лин... Старик вдруг расплылся в широкой улыбке и закивал: — Ну точно, точно! Совсем запамятовал. Жену моего третьего брата звали Лин. Помню, Лин совсем девочкой была, когда я уезжал. А сын-то уже вон как вымахал! Прошло не меньше двадцати лет с тех пор, как я в последний раз захаживал домой. Проходи, не робей! Дядюшка Тан позаботится о тебе, ха-ха-ха! С этими словами он втащил путника во двор и нежно потрепал его по щеке: — Бедняга! Кажется, тебе пришлось нелегко. Юношей в грязной одежде был, конечно же, Фу Чжумэй. Видя искреннюю радость старика, Сяо Фу не смог признаться, что он вовсе не его племянник. Он только неуклюже взъерошил волосы и что-то пробормотал себе под нос. — Как тебя зовут, сынок? — спросил дядюшка Тан. — Сяо Фу. Старик расхохотался: — Тан Сяофу — отличное имя! С сегодняшнего дня будешь работать со мной на кухне. Мастер Шао — добрый человек, он позаботится, чтобы с тобой хорошо обращались. Фу Чжумэй не нашел, что ответить, а старик Тан уже потащил «племянника» на кухню, ознаменовав начало его новой жизни в роли замкового слуги по имени Тан Сяофу.

* * *

Комната Тан Лицы располагалась далеко от кухни, на другом склоне горы, покрытом еще более густым туманом. В последнее время, пока он восстанавливался от ран, даже Шао Яньпин редко его видел, не говоря уже о дядюшке Тане. Одна Цзыюнь наведывалась к Тан Лицы чаще прочих. Трижды в день она приносила молодому господину еду и чай, однако он почти с ней не разговаривал. Фу Чжумэй три раза вежливо постучал в дверь. Внутри было тихо. Он заглянул в узкую щель: Тан Лицы стоял у стола, заложив правую руку за спину, а левой что-то писал. Фу Чжумэй крепче сжал чашу с лекарством и затаил дыхание. А-Ли всегда был талантлив: знал каллиграфию, живопись, играл на музыкальных инструментах, читал, танцевал, говорил на нескольких языках, занимался спортом… Кажется, любая наука давалась ему без труда, и всем он владел в совершенстве. Другое дело Фу Чжумэй… который умел только петь. И все же… — Кто там? — прозвучал из комнаты знакомый голос. Придерживая чашу с лекарством, Фу Чжумэй, согласно этикету, остался ждать под дверью разрешения войти. Приятный голос и изящная стать — А-Ли совсем не изменился. В прежние дни никто бы не посмел утверждать, что Фу Чжумэй поет лучше него. Сяо Фу вздохнул… — Кто там? — не открывая дверь, мягко повторил Тан Лицы. После долгих колебаний Фу Чжумэй, наконец, осторожно ответил: — Это я. Едва он договорил, как дверь со скрипом распахнулась, и прямо перед ним возник Тан Лицы. От неожиданности Фу Чжумэй уставился него широко раскрытыми глазами, и только и смог выдавить из себя: — Я… Больше он ничего сказать не успел: дверь с грохотом захлопнулась перед его носом. Фу Чжумэй застыл как столб. Что за странности? Почему А-Ли сначала открыл дверь, а потом тут же захлопнул? Может, он не хочет его видеть? — А-Ли... — нерешительно начал Фу Чжумэй. — Гм… знаешь, я — просто болван. Ты наверняка все еще ненавидишь меня и не хочешь разговаривать. Но… недавно я услышал о тебе ужасные новости и подумал… решил… что, даже если ты меня ненавидишь, я должен тебя проведать. Тебе очень тяжело? Раны серьезные? Ответа из комнаты не последовало. Фу Чжумэй приподнялся на цыпочках, вглядываясь в щель, но разглядеть ничего не смог. Он попытался снова: — Я так давно тебя не видел. Как ты? Ты меня сейчас напугал — я едва успел тебя разглядеть. В ответ по-прежнему лишь тишина. Постояв еще немного, Фу Чжумэй уже стал тревожиться: — А-Ли, лекарство остынет, и дядюшка Тан будет меня ругать. Послушай… давай, я прикрою лицо и войду? Или закрой глаза, чтобы не видеть меня и не изводить себя попусту. Фу Чжумэй вытащил из кармана платок и торопливо обмотал им голову. — Я вхожу. Придерживая  чашу с лечебным отваром, он осторожно открыл дверь и шагнул в комнату. Тан Лицы, будто не замечая его, стоял спиной к двери и что-то писал. Фу Чжумэй потерянно застыл посреди комнаты с остывающей чашей в руках. Прошло не менее часа. И лишь когда Тан Лицы испещрил весь лист изящными витиеватыми мазками, Сяо Фу набрался смелости: — А-Ли, лекарство остыло. Тан Лицы с улыбкой обернулся: — Вот же дурак… Я закрываю дверь, и ты не смеешь войти; я начинаю писать, и ты боишься лишний раз вздохнуть. Столько лет прошло, а ты все такой же мямля. Его вежливый тон и приветливый взгляд совершенно сбивали с толку. Невозможно было понять: рад он встрече или, наоборот, показывает, что ни во что не ставит Фу Чжумэя. Фу Чжумэй долго подыскивал ответ и, наконец, нерешительно спросил: — А-Ли, ты наконец-то простил меня? — Конечно нет! — мгновенно взорвался Тан Лицы. — Я тебя ненавижу! Пораженный внезапной переменой, Фу Чжумэй притих, как цикада в зимнюю пору. В следующий миг лед в глазах Тан Лицы растаял, и он мягко улыбнулся, словно распустившийся цветок солнцу: — Но все равно я рад, что ты зашел меня навестить. От быстрых смен его настроения у Фу Чжумэя закружилась голова. Он озадаченно уставился на Тан Лицы и, тяжело вздохнув, спросил: — А… как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — спокойно ответил Тан Лицы. — Врешь! — не раздумывая, выпалил Фу Чжумэй. Тан Лицы нахмурился: — С чего ты взял? Фу Чжумэй поставил лекарство на стол. — Ты всегда лжешь с таким лицом, что правдивее некуда. А твоя правда, наоборот, обычно звучит как ложь. Тан Лицы вновь помрачнел. Чувствуя его злость, испуганный Фу Чжумэй притих и не стал продолжать дальше. Потянулись минуты тишины. Наконец, Тан Лицы отложил кисть, повернулся к Фу Чжумэю и невозмутимо продолжал: — Как ты здесь оказался? Я так долго искал тебя, но ты как сквозь землю провалился. Я думал, после смерти Фан Чжоу, ты порвал со мной все связи, решив, что нам больше никогда не следует встречаться. Фу Чжумэй помотал головой: — Нет... все было не так. После... после того, что случилось с Фан Чжоу, я понял, что ты не виноват. Разве я мог обвинять тебя? Я прекрасно знаю, как сильно ты им дорожил. — Вот как... — на губах Тан Лицы появилась улыбка. — А знаешь ли ты, как умер Фан Чжоу? Он был еще жив, а я вырезал его сердце. Ты хоть представляешь, как это больно, когда у тебя вырывают сердце, пока ты еще дышишь? Я сказал, что забираю сердце, чтобы спасти его. И он поверил, несмотря на боль. Он терпел и позволил мне себя разрезать. Я вскрыл ему грудную клетку. Кровь была повсюду! Ты представляешь, сколько там было крови? Он умирал и благодарил меня, он верил, что я его спасу! Благодарил! Вдруг Тан Лицы рассмеялся: — Ха-ха-ха... и знаешь, что с ним стало? Его разрубили на восемь частей и бросили в гнилом гробу на съедение червям. В его глазах кишат и извиваются личинки: белые, черные… ха-ха-ха... — А-Ли! — Фу Чжумэй с силой тряхнул Тан Лицы за плечи. — А-Ли! Хватит об этом думать! Тан Лицы оттолкнул его, и Фу Чжумэй растянулся на полу. Тан Лицы пошатнулся, но дикий смех его не отпускал. — Ха-ха-ха… ха-ха-ха… и Чи Юнь… ха-ха-ха… Я размозжил его голову флейтой, и когда он свалился, в угасающем взгляде читалось желание придушить меня… Фу Чжумэй вскочил. — А-Ли! Тан Лицы задыхался от смеха, дрожа всем телом, а потом внезапно покачнулся и рухнул навзничь. Фу Чжумэй едва успел его подхватить. На долю секунды Тан Лицы впал в забытье, но быстро пришел в себя. С трудом поднявшись на ноги, он яростно закричал: — Вон отсюда! Уйдите все от меня! «Все?». Фу Чжумэй крепко держал Тан Лицы за руку. Что же еще он увидел в этих глазах? Неужели А-Ли жил в этом безумии день за днем совсем один? Притворялся, что ничего не случилось, а сам переживал смерть двух близких людей и в одиночку боролся с потоком галлюцинаций… — Посмотри на меня! Это я — Фу Чжумэй. Здесь нет никого, кроме меня. Кого ты видишь? Тан Лицы стиснул руку Фу Чжумэя своей ледяной потной ладонью. — Перестань думать об этом, — повторил Фу Чжумэй. — Ты сведешь себя с ума! Тан Лицы вздрогнул и затих. Немного погодя он поднял руку, наполовину прикрыл свое лицо и прошептал: — Попроси их уйти. — Их? — не понимая, о ком он говорит, переспросил Фу Чжумэй. — Они все ушли. Здесь никого нет, только я. Тан Лицы резко втянул воздух, медленно опустил руку и посмотрел на Фу Чжумэя долгим взглядом: — Уходи. Я устал. — А-Ли... — Фу Чжумэй взял чашу с лекарством, но Тан Лицы выхватил ее и швырнул на пол. Жидкость выплеснулась, оставив на полу выжженное черное пятно. Фу Чжумэй оцепенел. — Убирайся! — рявкнул Тан Лицы. Фу Чжумэй встал, не сводя глаз с расползающегося по полу черного пятна. — Хорошо, хорошо, я ухожу. Главное... оставайся в постели и не вставай. На полу яд. Казалось, Тан Лицы пропустил мимо ушей упоминание о яде. Откинувшись на спинку кровати, он внезапно схватил Фу Чжумэя за рукав, притянул к себе, и, четко выговаривая каждое слово, зашептал на ухо: — Послушай меня. Я никогда не прощу тебя, а ты никогда не простишь меня. Фан Чжоу мертв из-за меня.  Чи Юнь мертв, и убил его я. Это моя вина, и никто не смеет в этом сомневаться. Всякий в этом мире волен ненавидеть меня. Помнишь свой удар? Помнишь этот шрам? Ты ненавидишь меня… Ты все еще ненавидишь меня, как и в день, когда погиб Фан Чжоу… Ха-ха-ха… Я убиваю братьев и друзей — кого угодно! Давайте, умирайте, чего вы ждете! — А… А-Ли... — заикаясь, пробормотал Фу Чжумэй, не находя слов. Внезапная вспышка гнева Тан Лицы спутала его мысли. — Я... Тан Лицы отпустил его и отвернулся. — Я устал, уходи. Или, может, хочешь остаться и переспать со мной? Фу Чжумэй уставился на Тан Лицы круглыми глазами. Очаровательная улыбка и мягкий тон его голоса никак не вязались с ледяным и убийственным взглядом. — Я ухожу… Я ухожу, А-Ли. Он медлил, оглядываясь на Тан Лицы и не зная, как ему помочь. Помолчав, он пробормотал: — Перестань думать об этом. Фу Чжумэй убрал с пола отравленное лекарство и вышел из комнаты. Когда закрылась дверь, Тан Лицы лег на кровать. Он закрыл глаза, глубоко вздохнул, положил правую руку на лоб и провалился в сон.

* * *

Погруженный в раздумья, Фу Чжумэй шел, безучастно глядя перед собой. «А-Ли все такой же… выносит сверх пределов возможного. Он взвалил на себя слишком много… так много, что, кажется, уже давно исчерпал все силы. Но даже если А-Ли сломается, то все равно никогда не сдастся, верно? Вот почему он кажется таким сильным, несокрушимым…». Фу Чжумэй слышал, что родители А-Ли были баснословно богаты. Поговаривали, что А-Ли стал продуктом генной инженерии. С помощью тщательного скрининга клеток доктора подобрали самую удачную комбинацию генов родителей, улучшили экспрессию определенных ДНК, а затем нашли суррогатную мать. И все потому, что отцу А-Ли нужен был лишь идеальный сын, а мать не хотела терпеть боль при родах. Фу Чжумэй никогда не мог понять, что чувствовал А-Ли, зная об этом. Однако самому ему на месте Тан Лицы было бы нелегко жить с таким знанием.