Глава 2. Три дня

      Её разбудила не птичья трель, не доносящийся с улицы гул голосов и не ласковые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь щели в ставнях. Нет. Лейв проснулась от тишины. Это была не та привычная, уютная и сонная тишина утра, а густая, тяжёлая и зловещая. Она висела в воздухе, как предгрозовая туча, давящая и безмолвная, нарушаемая лишь леденящими душу звуками — прерывистым, хриплым кашлем, доносящимся то из одного, то из другого дома, и сдавленными стонами, в которых читалась неподдельная, выворачивающая наизнанку боль.       Сердце Лейв тревожно забилось, а грудь сдавило от дурного предчувствия. Она резко поднялась с постели, и солома под овечьей шкурой неприятно заскрипела. Накинув первую попавшуюся тунику и не утруждая себя обувью, она босиком выскочила на улицу, настежь распахнув тяжёлую дубовую дверь.       То, что она увидела, заставило её кровь похолодеть в жилах. Солнце, вчера такое тёплое и светлое, заливающее остров мягкими лучами, сегодня еле выглядывало из-за серых туч, освещая жуткую картину. Деревня, обычно кишащая жизнью с самого рассвета, была пустынна. На улице не было ни души. Не было слышно привычного гула разговоров или звонкого смеха. Никто не выгонял яков из стойла и не ковал метал в кузне. Воздух, обычно наполненный свежими ароматами хвои, солёного морского бриза и дыма от печей, был тяжёлым и спёртым. Он пропах кислым потом, рвотой и чем-то ещё, сладковато-гнилостным, болезненным, что щекотало ноздри и вызывало приступ тошноты.       «— Папа...» — пронеслось в голове единственной спасительной мыслью, и Лейв, не раздумывая, рванула к Залу Народа, стоявшему на небольшом возвышении в центре поселения — туда, где её отец каждое утро проводил собрания, устанавливая задачи на предстоящий день.       Массивная дверь в Зал была не заперта. Лейв влетела внутрь, и её охватила могильная прохлада. Очаг был пуст и холоден, факела на стенах не горели. Ей едва удалось разглядеть в этом мраке знакомую фигуру отца и ещё трёх викингов. Бледный цвет их кожи выделялся в общем мраке Зала. Кто-то без сил лежал на большом дубовом столе, кто-то сидел, схватившись за грудь и сотрясаясь от утробного кашля.       Её отец сидел, уперевшись лбом в сцепленные руки. Его могучая спина, всегда гордо выпрямленная, сейчас была сгорблена, будто на неё взвалили неподъёмную скалу. Его лицо, обычно румяное и излучающее неукротимую силу и энергию, было серым и болезненным. На его висках блестели капельки холодного пота, а глаза были закрыты.       — Папа! — её собственный голос прозвучал слабо и испуганно, эхом разнесясь в зловещей тишине Зала.       Он медленно, с неимоверным усилием поднял голову. Глаза его были мутными, с лихорадочным, нездоровым блеском. Увидев её, он попытался улыбнуться своей широкой, яркой улыбкой, но из этого вышла лишь болезненная гримаса, исказившая его знакомые черты.       — Пикси... — его голос был хриплым, в нём не осталось и следа былой мощи. — Всё... всё в порядке, дочка. Просто лихоманка какая-то… Чтоб её Один побрал. Ничего страшного, — и он зашёлся приступом оглушительного кашля.       Но Лейв не была маленькой девочкой, которую можно успокоить сладкой ложью. Она чувствовала — это была не обычная лихоманка. Нечто куда более страшное и беспощадное витало в воздухе, коснувшись людей её острова.       Не слушая его, она выбежала обратно на улицу, вбегая на улицы деревни, и тут же чуть не столкнулась с высокой, худощавой фигурой. Это был старейшина племени — Орвар. Старый викинг, обычно неторопливый и спокойный, как старый дуб, сейчас метался между домами. Его длинные седые волосы были всклокочены, а на лице отражалась лишь усталость, смешанная со страхом. Морщинистые руки, державшие охапку высушенных трав и глиняных кувшинов, отчаянно тряслись. Он шатался на ходу, опираясь на посох, и Лейв с ужасом поняла — ему тоже невероятно плохо. Он был на ногах лишь силой воли и долга.       — Орвар! — вскрикнула она, подхватывая его, когда старейшина в очередной раз пошатнулся. — Что происходит? Что это за болезнь?       Он остановился, и взгляд его тусклых глаз, полный безмерной усталости, горя и странной отрешённости, пронзил её насквозь.       — Беда пришла, дитя, беда, — просипел он, и его дыхание было хриплым и свистящим, будто в его груди скреблись десятки крошечных когтей. —Будто сам Один проклятие на нас наслал... Все... все свалились, один за другим, как подкошенные.       И тут осознание обрушилось на Лейв всей своей чудовищной тяжестью. Она огляделась, внимательнее вглядываясь в окружающий её кошмар. Она была единственным здоровым человеком в деревне. Единственной, кто стоял на ногах, чьё дыхание было ровным, а тело не горело в невидимом огне. Каким-то образом она была единственной, кого не коснулось внезапное проклятие.       И в ней, дочери вождя, потомке великих воинов, чья кровь текла в её жилах, проснулся не страх, а яростное, отчаянное желание бороться. Всё её естество восстало против этой невидимой, коварной напасти. Она не могла просто стоять и смотреть, как родные ей люди мучаются от боли.       — Я буду помогать! — заявила она твёрдо, почти вырывая из ослабевших рук старейшины половину трав. — Говори, что делать!       Орвар, не в силах спорить и, вероятно, видя в её глазах тот же огонь, что горел когда-то в глазах её отца, лишь молча кивнул и, шатаясь, побрёл к следующему дому, указывая ей жестом следовать за собой.       Так начался её личный ад. Она бегала по опустевшей деревне, входя в дома, где ещё вчера кипела жизнь. Казалось, так будет всегда. Однако теперь все лежали в постелях или просто на полу, не в силах даже пошевелиться. Их тела пылали невыносимым жаром, лица были покрыты липким, холодным потом, а кожа с каждым часом становилась всё более зелёной, приобретая мёртвый оттенок. Она поила их водой, которую сама же принесла с горного водопада, клала на их воспалённые лбы тряпки, пыталась влить в пересохшие, потрескавшиеся губы горькие отвары из тех самых трав, что собирала вчера, не зная, что они пригодятся так скоро.       Уже к середине дня стало ясно — никакие травы и отвары не помогают. Людям становилось всё хуже.       Потом она вошла в дом к Ларсу — коренастому рыбаку с доброй, морщинистой улыбкой, который ещё прошлым утром весело смеялся, принимая принесённый ему мёд, — и застыла. Теперь он лежал на голом полу возле очага, в котором не тлело ни единого уголька. Его тело было скрючено в неестественной позе, словно он застыл в последней судороге. Глаза были широко открыты и смотрели в потолок, остекленевшие от ужаса и боли. Он не дышал. Воздух в хижине был тяжёл и сладок от запаха смерти.       Лейв стояла на пороге, не в силах сдвинуться с места и отвести взгляд. В памяти всплыл образ: он, смеясь, качал её, маленькую, на своём плече, а она визжала от восторга. А теперь он лежит без движения, а тело охвачено смертью от неизвестной болезни.       Её ноги стали ватными, а в ушах зазвенело. В этот момент в дверном проёме возникла тень Орвара. Старейшина посмотрел на тело Ларса, и по его морщинистому, осунувшемуся лицу прокатилась судорога глубочайшего отчаяния и признания поражения. Он тяжело, с присвистом выдохнул, и его плечи сгорбились окончательно, будто под грузом невыносимой истины, которую он не мог больше отрицать.       — Бич Одина... — прошептал он, и его шёпот прозвучал как приговор. — Это Бич Одина, дитя... Нет от него спасения… — и измученный старейшина опустился на колени.       И в этот момент земля ушла у неё из-под ног, только она услышала эту новость. Казалось, все в деревне уже поняли это. Последние искры надежды, тускнеющие в глазах людей, сменяла леденящая душу покорность и принятие неминуемого конца. Они знали, что это значит. Они слышали легенды, передаваемые шепотом у костров, о том, как болезнь уничтожала все самые могучие поселения в прошлом. Они знали, что Бич не щадит ни стариков, ни детей, ни могучих воинов.       — Нет! — крикнула Лейв, и её голос сорвался на истерическую, почти детскую ноту. Она сжала в кулаке кувшин с отваром так, что глиняные стенки треснули, и осколки до крови впились в ладони, а тёмная жидкость лекарства стала сочиться сквозь её пальцы, смешиваясь с кровью. Ей было всё равно. — Нет, это не может быть правдой! Мы должны бороться! Я найду другие травы, я пойду в лес, я... я что-нибудь придумаю! Обязательно придумаю!       Она не помнила, как сорвалась с места и как снова оказалась у своего дома. Она бежала к отцу, к последнему оплоту, источнику надежды, который должен был всё исправить, найти выход, как он всегда это делал.       Но он ждал её, стоя у порога, с трудом удерживаясь на ногах и опираясь всем весом о косяк двери. За несколько часов, прошедших с утра, он словно иссох изнутри, будто болезнь высасывала из него жизнь с невероятной скоростью. Кожа на его лице стала зелёной и натянулась, обнажив скулы, губы потрескались и побелели, а в глубине потухших глаз плескалась лишь бездонная усталость, боль и... твёрдая, непоколебимая решимость.       — Лейв, — его голос был тихим, едва слышным шепотом. — Остановись.       — Но, пап, я могу помочь! Я найду... я... — она пыталась говорить, но слова путались и цеплялись друг за друга, а горячие слёзы снова подступили к горлу, застилая взгляд.       — Не надо, дочка… Хватит… — он кашлянул, и это был ужасающий, разрывающий грудь звук, полный боли, от которого собственное сердце Лейв разрывалось на куски. Нет! Не может её отца, великого воина и вождя, сразить какая-то болезнь!       Но при новом кашле его тело содрогнулось, и он, не удержав равновесия, с глухим стуком тяжело опустился перед ней на одно колено. Его могучие руки, дрожащие от слабости, с трудом поднялись и бережно, с бесконечной нежностью взяли её лицо. Пальцы, обычно такие твёрдые и уверенные, способные переломить хребет кабану, согнуть железо или сжать рукоять топора в смертельной схватке так, что та разлетится в щепки, сейчас были ледяными и беспомощными.       — Лейв. Послушай меня очень внимательно, ладно? Ты должна уйти в лес, милая.       — Нет! — закричала она, перебивая его, и слёзы наконец хлынули ручьём, оставляя на грязных щеках белые полосы. — Я не оставлю тебя! Я не оставлю вас всех! Я буду бороться! Если постараться, уверена, можно что-нибудь сделать, и тогда-...       — Нет, дочка, нет, — он смиренно покачал головой, и в его глазах тоже выступили слёзы. — Пойми, милая, уже поздно. Ты должна уйти. На три дня, ровно на три дня, и тогда всё закончится. Это приказ твоего вождя. И... — его голос дрогнул, надломившись, — и последняя просьба твоего отца. Я не смогу... я не смогу спокойно уйти в Вальхаллу, если умрёшь и ты. Пожалуйста, Пикси... Прошу...       Он назвал её детским прозвищем, и от этого в груди у Лейв что-то разорвалось, рассыпалось на тысячи острых осколков и впилось в самое нутро глубоко в груди. Она пала на колени перед ним, цепляясь за его кожаную куртку, умоляя, рыдая, прижимаясь к его груди, чувствуя, как его сердце бьётся неровно и часто. Но он был неумолим, как могучая скала, о которую разбиваются волны. Он обнял её, и его объятия были такими слабыми, а тело горячим, как раскалённый металл в кузнечном горне, что от этого ей сделалось только больнее.       — Живи, моя Пикси, — прошептал он ей в волосы, мягко целуя её в макушку. — Живи ради меня. Помни наш остров. Помни нас. Я буду приглядывать за тобой…       Она почувствовала, как его руки разжимаются. Последний приток сил, позволивший ему сказать эти слова, покинул его. Он медленно, почти плавно опёрся спиной о косяк двери, его взгляд был устремлён на неё, полный бесконечной нежности, гордости и бездонной скорби.       Лейв вскочила на ноги. Она больше не могла этого выносить. Вид его угасающей силы был больнее любой физической раны. Она развернулась и побежала прочь, не оглядываясь. Потому что знала — если обернётся и увидит его фигуру, одинокую и обречённую на пороге их дома, у неё не хватит сил, не хватит духа выполнить его последнюю волю. Она бежала, и ветер свистел в ушах, смывая звуки её рыданий, а её босые ноги сами несли её в сторону спасительного, тёмного леса, прочь от знакомой ей деревни, где смерть забирала всех её родных.       Лес, всегда бывший ей другом, вторым домом, полным тайн и красок, встретил её неестественной, гробовой тишиной. Даже птицы, обычно не прекращающие свои бесконечные трели, казалось, умолкли, почуяв смерть, нависшую над островом. Даже насекомые и те не жужжали в траве. Лейв добежала до самой опушки почти на другом конце острова, и её ноги наконец подкосились, предав её. Она рухнула на мягкий, влажный мох, не в силах сделать ни шагу дальше. Всё её мужество, вся ярость и энергия, что двигали ею всё утро, покинули её, оставив после себя лишь холодную и бездонную пустоту.       Она лежала в высоких папоротниках и рыдала. Рыдала до тех пор, пока в горле не встал давящий ком, а глаза не опухли и не перестали различать окружающий мир. А потом просто лежала, уставившись в серое, безразличное небо, простиравшееся меж тёмных вершин сосен. Ей было всё равно. Абсолютно. Пусть её найдут кабаны. Пусть прилетит дракон и сожрёт её без остатка. Пусть земля разверзнется и поглотит её. Ей было нечего терять. Её мир умирал там, в деревне, и она была лишь его бренным, одиноким эхом, затерявшимся среди деревьев, маленьким и беспомощным.       Прошёл может час, может два. Время потеряло смысл. В какой-то момент она услышала шорох. Сухой, осторожный хруст ветки под чьей-то тяжестью. Она медленно, почти нехотя, повернула голову, не испытывая ни страха, ни любопытства. Ничего. Из-за ствола старой, покрытой мхом сосны появился дракон. Тот же дракон, которому она помогла вчера. Его фиолетово-жёлтые, переливающиеся на скудном свету крылья были плотно сложены за спиной. Красные, как раскалённые угли, глаза пристально смотрели на неё, не моргая. Лейв закрыла глаза, ожидая удара зубов, жала или всепоглощающего пламени. Она почти надеялась на это. Это будет не самая ужасная смерть.       Но вместо этого она почувствовала тёплое, шершавое прикосновение к своей мокрой от слёз и грязи щеке. Она испуганно открыла глаза. Дракон стоял над ней, склонив свою большую, странную голову, и осторожно, почти нежно, тыкался в неё мордой, издавая тихий, утробный, успокаивающий рокот. В его алом взгляде не было ни угрозы, ни голода, ни злобы. Он будто чувствовал её боль и пытался забрать её.       И тогда плотину Лейв снова прорвало. Вся боль, всё отчаяние, вся беспомощность, всё горе, которое она пыталась сдержать, нашло свой выход. Она обвила руками его мощную, чешуйчатую шею, прижалась лицом к прохладной, твёрдой броне и зарыдала, уже не от отчаяния, а от странного, хрупкого, немого утешения, которое он ей предлагал. Она рыдала, а он стоял, не двигаясь, лишь тихо урча, и этот глубокий звук отзывался вибрацией во всём её теле.       В какой-то момент дракон лёг рядом с ней, обернув свои три гибких, смертоносных хвоста вокруг её сжавшегося тела, словно живым барьером, защищающим её от всего мира, и согревая её своим большим, тёплым телом.       Он оставался с ней все три дня. Три долгих, нескончаемых дня и три холодных, звёздных ночи он был её единственным спутником. Он грел её своим телом, когда её начинала бить нервная дрожь и зубы выбивали частую дробь. Иногда он улетал — она слишком ушла в себя, чтобы чётко это понимать, но она слышала шум его крыльев — и возвращался, держа в острых, но удивительно аккуратных клешнях гроздь сочных лесных ягод или мелкую дичь. Он тыкался мордой в её руку, мягко подталкивая, пока она, почти в забытьи, не съедала хоть немного ягод — к дичи она не притрагивалась, да и сырой не смогла бы съесть, даже если бы захотела. Он приносил ей воды из ближайшего ручья, держа её в небольшом углублении в коре дерева, которую он где-то нашёл, а когда она делала несколько слабых глотков, он вновь сворачивался вокруг неё, создавая кокон. Он преданным стражем её горя, и в его молчаливой заботе она нашла силы не сойти с ума окончательно, не позволив пустоте поглотить себя целиком. На четвертый день, когда первые лучи солнца, пробившиеся сквозь хмурые тучи, окрасили вершины деревьев в золотистые цвета, Лейв поднялась. Её тело ныло от неподвижности, одежда была мятой и грязной, волосы спутаны в колтуны. Но её лицо было бледным и окаменелым, лишённым всяких эмоций. Даже слёз, и тех больше не было. Они полностью закончились, оставив после себя лишь безразличие. Глаза, некогда сиявшие беззаботным весельем и любопытством, теперь были сухими и пустыми, как два озера, скованные толстым, непроницаемым льдом. Она не глядела на своего молчаливого защитника, но чувствовала его взгляд на себе. И, не говоря ни слова, пошла обратно в деревню, медленно ступая по сырой земле и спотыкаясь о торчащие корни деревьев.       Она шла, и её ноги были тяжёлыми, будто скованными из стали. Каждый шаг давался с неимоверным усилием. Чем ближе она подходила к деревне, тем громче в её ушах звучала та самая, уже знакомая, зловещая тишина. Но на этот раз она была мёртвой. Не слышно было ни кашля, ни стонов боли, ни крика чаек, парящих над морем, ни даже привычного, успокаивающего шума ветра в кронах. Он, казалось, тоже замер, не в силах нарушить неподвижный, леденящий душу покой этого места.       Она не смотрела по сторонам, когда вошла в деревню. В нос ударил гнилой, трупный запах, но она продолжала медленно идти вперёд. Прямо в родной дом. Она не могла заставить себя смотреть на другие дома, на улицы, где она выросла. Её взгляд был прикован к одной-единственной точке.       Дверь в её дом была приоткрыта точно так же, как она её оставила. Она вошла внутрь. Воздух здесь был неподвижным и спёртым, пахнущим гнилью и тлением. Её отец сидел за столом, склонив голову на сложенные руки. Казалось, он просто уснул, сражённый усталостью после долгого дня, каким она иногда находила его вечерами. На этот раз она знала, что это не так. На его лице застыло выражение не боли и ужаса, а глубокой, бездонной печали и усталости. Рядом с ним на столе, аккуратно свёрнутый, лежал свиток пергамента, а рядом с ним его боевой кинжал в красивых кожаных ножнах с орнаментом, сделанный по его личной просьбе. Кинжал, знакомый ей с самого детства, с рукоятью из красивого рога, отполированного до блеска тысячами прикосновений его сильной руки.       На оставленной записке знакомым отцовским почерком было выведено: «Пикси. Прочти это, когда придёт время. Ты поймёшь, когда настанет нужный момент».       Она знала, что сейчас это время ещё не пришло. В её душе была лишь пустота, и никакие слова не могли её заполнить. Она действовала автоматически, её движения были точными и лишёнными эмоций. Она бережно взяла записку, спрятав её в прочный кожаный мешочек на поясе, а рядом прикрепила тяжёлый, знакомый до последней зазубринки кинжал. Теперь это было всё, что у неё осталось у неё от отца. Вес этих двух предметов на поясе казался тяжелее всей Небесной Скалы.       Накинув на плечи старый отцовский плащ, она взяла стоящие в углу у двери лук и колчан, повязала их на пояс, вышла из дома и, не оглядываясь на пустые, навечно замершие улицы, направилась к утёсу, что гордо высился над морем, уходящим в бесконечную, серую даль.       Она услышала ставшее уже знакомым хлопанье крыльев, а затем и сам их обладатель опустился на землю рядом с ней, опустив голову, чтобы коснуться её руки. Лейв машинально погладила его шершавую чешую, опустив глаза на дракона, который смотрел на неё в ответ, а после снова перевела взгляд на бескрайнюю даль океана и закрыла глаза, полной грудью вдыхая морской воздух.       — Я не могу остаться здесь… — тихо прошептала она.       Дракон, словно поняв её, тихо уркнул и пригнул своё тело к земле, почти касаясь животом травы. Лейв перевела на него усталый взгляд и какое-то время просто неотрывно смотрела на него, не выражая никаких эмоций.       — Думаешь? — наконец пробормотала она.       Тот снова уркнул, слегка встряхнувшись и подставляя свою могучую спину ближе к ней. Тогда Лейв ещё раз вдохнула воздух, и, наконец решившись, забралась на спину дракону, разделившему с ней её горе. Немного поёрзав, она нашла удобное положение между костяными пластинами на его шее и оглянулась назад. В последний раз провела взглядом по родному, но теперь уже мёртвому острову, по смутным очертаниям домов, по тёмному силуэту Небесной Скалы и по безмолвному лесу. Она больше не чувствовала тоски или боли. Лишь холодная, безжизненная пустота теперь навсегда поселилась в её душе и осела в ней тяжким грузом.       Затем она снова повернулась вперёд, на бескрайнее и неизвестное, а потому пугающее небо.       — Полетели.       И его сильные крылья оторвали их от земли. С каждым их взмахом Лейв чувствовала, как удаляется всё дальше и дальше от родного края, оставляя позади лишь тишину и пепелище былой жизни.