XVI. Недуг

Чейз прижал запястье к носу — его обонятельные рецепторы сходили с ума среди «кустов» цветов. Он сомнительно осмотрел пышные бутоны, не в силах остановить взгляд хотя бы на одном. Он не любил выбирать цветы. Дело вовсе не в трудности оказать даме приятный жест. Как уже давно известно, Чейз не переносил навязчивые запахи — первая причина. Он совершенно не понимал, почему цветы для многих приятно пахли. По его мнению, некоторые благоухали настолько несносно, что легче было застрелиться, чем провести с «прекрасным» цветком пару часов в одной комнате. Ему было сложно разобраться во всём этом радужном мракобесии — вторая причина. Цветы были разными. Славно, что в цветочных магазинах обычно находились доброжелательные флористы, готовые оказать помощь. На этот раз Чейзу повезло. Ему согласились помочь. — Госпожа Рэйвен предпочитает многие цветы, но это далеко не банальные розы. — Дейзи критично оглядела красные бутоны. — Я бы сказала… у неё нет любимых цветов. Госпожу в таких знаках внимания, скорее, привлекает значение или символизм, ежели сами цветы. Чейз не очень довольно опёрся на один из костылей. — Если бы я хоть что-то понимал в эстетике и художественных метафорах, — признался он. Маленькая женщина оглянулась на него, лукаво прищурив глаза. — Ну да, ты не похож на романтика. Радуйся, у тебя есть я. Дейзи засуетилась среди предложенного ассортимента цветов. — Хорошо. Давай заставим тебя подумать. — В каком плане? — не понял Чейз. — С чем госпожа Рэйвен у тебя ассоциируется? Можешь называть всё, что придёт в голову. Будем отталкиваться от твоего представления. Чейз призадумался, уставившись перед собой. С чем у него ассоциировалась такая женщина, как Рэйвен? — Красная помада. Дейзи усмехнулась, но ничего не сказала, давая ему волю продолжить. — Чёрный лебедь и вонючие духи. — «Вонючие духи», — с искренней забавой передразнила его женщина. — Надеюсь, ты не говорил ей этого в лицо. Ещё?.. Может, она вызывает у тебя определённые чувства? Или ты можешь выделить её конкретные качества? Чейз почувствовал себя так, словно оказался на допросе. Он никогда не думал, что такие простые вопросы поставят его в замешательство. — Зрелость, — уверенно начал он, — и надёжность. Я испытываю к ней огромное уважение. Дейзи хмыкнула в знак того, что услышала. — Ещё нежность. Женщина замерла и удивлённо повернулась к нему. — Ты испытываешь к госпоже Рэйвен нежность?.. — Нет, — нахмурился в недоумении Чейз. — Я имел в виду ассоциацию. Она нежная в моём представлении. — Напугал, — с облегчением выдохнула Дейзи, хватаясь за грудь. — Что ж, неплохой образ. Значит, нам нужно что-то взрослое и изысканное. Хм… Женщина внимательно оглядела цветы и вдруг загорелась известной только ей идеей. — Гляди, чёрные лилии. — Женщина представила ему бутоны с вытянутыми чёрно-багровыми лепестками. — Чем тебе не чёрный лебедь с красной помадой? Лилии славятся значением чистоты и невинности, однако, как мне кажется, тёмный цвет добавляет данному сорту ауру загадочности. Чейз визуально оценил лилии, находя их недурными. Остроконечные лепестки определённо подходили статной женщине вроде Рэйвен. — Они хороши. — Хороши-то хороши, но ты про ценник не забывай. Чёрные лилии дорогое удовольствие, — качнула головой Дейзи на этикетку на одном из бутонов. Чейз скептично взглянул на спутницу и твёрдо сказал: — Я возьму их. Дейзи спрятала улыбку, отвернувшись, и невесомо коснулась стебля одной из лилий. — Зои, окажешь услугу? — крикнула она.

***

Тысячи голосов и звон бокалов смешались в одну кучу, давя на барабанные перепонки. В глазах пестрили вычурные платья дам. В стороне хихикали зрелые женщины, чуть поодаль стоял юный скрипач, тянущий унылые ноты смычком. Вокруг него восторженно переговаривались самопровозглашённые критики и ценители искусства. Пахло сладостью и бурлящим в прозрачных бокалах шампанским. А ещё — людьми. Чейз морщился в неприметном углу. Он занял место на бархатном кресле, отставив костыли в сторону. На коленях лежал красиво обёрнутый в чёрную крафт-бумагу букет из багровых лилий. При оформлении флористом на него снизошло внезапное озарение, и он попросил добавить веточек с чёрными листьями, что удачно бросились ему на глаза. Ему далеко до искусствоведа, но лилии, обрамлённые густой чернотой, казались ему полной композицией, в идеале соответствующей будущей её обладательнице. Дейзи нашла его решение креативным — дала добро. Рэйвен перед тем, как уйти днём в свой творческий уголок, назвала лишь время выступления — больше ничего. Чейз чувствовал себя потерянно. Его пригласили на мероприятие, и не простое — творческое. Он счёл должным выглядеть прилично, и Дейзи охотно оказала ему услугу, когда он задал пару уточняющих вопросов, как проходят «вечера искусства». Дейзи была единственным человеком, кого он хорошо знал из окружения Рэйвен. Она иногда заходила на чай и делилась сплетнями. Чейз не препятствовал общению женщин — у него появилось понимание, что он теперь жил не один. Да, это его дом, но всё же жителей в нём было несколько, поэтому и ему иной раз приходилось идти на уступки. Дейзи посоветовала ему выглядеть культурно — так, словно он пришёл на балет. Чейз её совет принял к сведению, поэтому с горем пополам отыскал в шкафу приличную рубашку свинцового оттенка и строгие брюки. Он так давно никуда не наряжался — не было повода. Его проблемы с передвижением не помешали ему постирать вещи и идеально их выгладить. Ему хотелось соответствовать Рэйвен, а эта виртуозная женщина наверняка не позволила бы себе простецкий образ в важный вечер. Мария всё это время внимательно за ним следила, а под конец сказала, что он «вновь стал красивым». Чейз правда старался не обижаться — дети выражали свои мысли не всегда корректно. Чейз не знал, насколько хорошая идея оставлять Марию одну поздним вечером, но девочка заверила его, что совсем ничего не боится и вообще ей только в радость побродить по дому в одиночестве. Чейз взял с неё слово, что она будет весь вечер писать или рисовать и в случае чего позвонит ему или маме первым делом. В зале было душно. — Не хотите чего-нибудь выпить? — заметил его один из юных официантов, склоняясь в его сторону. Чейз растерянно отмахнулся, однако быстро подобрался: — У вас не будет воды? — Просто воды?.. Чейз кивнул, косясь на разноцветных гостей. — Минуту. Сейчас принесу, — понял его официант, исчезая в ворохе платьев. Вскоре свет стал меркнуть. Чейз понял, что выступление должно начаться с минуту на минуту. Гости разом стихли. Чейз задержал дыхание в томительном ожидании. Сцену озарил один из софитов, и на ней оказалась она — Рэйвен. Женщина снова не постеснялась оголить красивые плечи и подчеркнула пышную грудь. Кровавый бархат оттачивал женские изгибы. Он лоснился до самого пола, придавая женщине вид одновременно дерзкий и изящный. На шее было причудливое колье — цепь из гематита и красный акцент, который для него остался природы неизвестной. «Да, эта женщина любит красный», — подумал он. Его губы искривились в едва заметной ухмылке, когда он приметил красную помаду. Зал разразился овациями, и Рэйвен улыбнулась, статно вышагивая по сцене на чёрных каблуках. Вскоре она остановилась у края, и зал снова погрузился в тишину. Женщина поднесла микрофон к губам, и Чейз уловил малозаметную дрожь её запястья. — Честно, — начала она естественно, — когда я рассылала приглашения, то и представить не могла, что на них откликнется так много знакомых людей. Безгранично рада видеть каждого. Пожалуй, время начинать… В этот день родился один прекрасный человек, который некогда подарил известный театр чудесной пианистке музыкальной династии Хэммомиль. Многие наверняка догадались, о ком я сейчас говорю. Верно. О моём отце. — Женщина приобрела вид серьёзный и в то же время несколько опечаленный. Чейз в интересе наклонил голову в сторону. — Он был талантливым драматургом, сценаристом, поэтом, критиком. Совместил изыск Англии с американской свободой. Отец был настолько харизматичным человеком, что даже моя гордая матушка не устояла и переехала ради него в США. В зале кто-то посмеялся, и Рэйвен криво улыбнулась. Она слегка тряслась. Чейз испытал странное желание подойти к ней и утешить — хотя бы поддержать одним касанием. Рэйвен почти ничего не рассказывала о своих родителях. Лишь интересные мелочи, если выпадал удачный случай. — Месяц назад меня посетила меланхолия. Я затосковала по былым временам. Но вы наверняка понимаете, что тоска обычно вызвана вещами, которые больше никогда не вернёшь. Я вспомнила свой дебют. Своих родителей. И на меня снизошло вдохновение. Я сама не заметила, как за две недели на нотном стане сымпровизировала несколько мелодий. Считаю это чудом, ведь я так давно ничего не сочиняла. Поэтому этот вечер имеет право называться мемориальным. Зал вновь захлопал в ладоши. Чейз запоздал с реакцией, поэтому неловко прижался к стене. Он не имел практически никакого отношения к её воспоминаниям, и всё же — она его пригласила. Рэйвен продолжила: — Вместе с моими коллегами, профессиональными музыкантами, мы поставили концерт. Особую благодарность хочу выразить мистеру Данте, что позаботился о вашем комфорте. — Сухие аплодисменты. Рэйвен ярко улыбнулась кому-то из зрителей. — Я Вас вижу. Здравствуйте. А теперь приступим к представлению. Желаю всем хорошо провести вечер в нашем уютном уголке. Гости оживились, провожая Рэйвен за кулисы. Сцена ожила. Полилась живая музыка, сыгранная скрипачами, контрабасистами, трубачами и даже барабанщиками. Чейз смотрел на это с некоторым неверием. Если так подумать, это всё — дело рук Рэйвен. Женщина собрала всех в одном месте, оформила зал, сочинила музыку. Разумеется, этого всего не получилось бы без других людей, что пошли на сотрудничество с ней, но ведь инициатором всего выступала именно она. На одной из композиций Рэйвен заняла место у рояля. Она опустила паучьи пальцы на клавиши и заиграла — легко и просто, следуя такту коллег. Партия фортепиано звучала как исповедь — нечто в нотах заставило Чейза расслышать за пеленой красивого звука тяжёлую печаль и мрак. Эта чёрная ипостась словно вырывалась из Рэйвен через музыку. Он поморщился, чувствуя её волнение на расстоянии. Женщина делилась сокровенным. «Нет ничего лучше искусства, выраженного через боль и страдания, — поделился с ним однажды одной мыслью Фокусник. — Оно самое искреннее. Такое искусство не следует стандартам и канонам, оно может звучать как нескладная партия скрипки в оркестре, но, между тем, если напрячь слух… можно расслышать тихий треск страстного сердца». Чейз, признаться, в тот момент этому высказыванию не придал весомого значения — он всегда был далёк от искусства. Но сейчас, прожив больше года под одной крышей с поистине творческим человеком, до него дошёл истинный смысл. Чувства и эмоции абстрактны. Они стали для мира чем-то естественным, но для творцов — нет. Эти люди воспевали любовь и ненависть в стихах, сравнивали их с огнём и льдом, плакались в операх и сражались на дуэли, защищая искусство. Разное отношение и разный взгляд. Рэйвен не нужно говорить. Она способна показать. Взгляд упал на быстро суетящиеся над клавишами руки. Целый год эти тонкие руки таскали его, перевязывали его раны и утешали в моменты отчаяния. Целый год эта женщина терпела все его истерики и проблемы с головой. Целый год она потратила на то, чтобы вытащить его из грязи и хотя бы частично поставить на ноги. Целый год она была рядом. Чейз опустил глаза, разглядывая свои ноги, обтянутые деликатной тканью. Когда зал погрузился в тишину, зрители взорвались, крича и хлопая в ладоши. Рэйвен поклонилась вместе с главной скрипкой выступления и спустилась вниз, уступая место другому исполнителю. Чейз вышел из тени. Рэйвен нашлась в округе почитателей. Незнакомец, ближе к пожилому возрасту, вручил ей букет белых пионов, и женщина, неловко посмеявшись, чуть склонилась перед ним в знак благодарности. — Жаль, что Амелия оказалась крайне упёртой. Она пропустила взаправду прекрасное выступление. К слову, в Вашей игре заметен её почерк, — услышал Чейз отрывок слов зрелого гостя. Рэйвен посерьёзнела, поправляя лепестки одного из цветов. — Матушка женщина принципов. Я ожидала, что она не примет приглашение. Как ни крути, я — позор династии абсолютного слуха. — Вы самокритичны, милая, — несогласно вздохнул собеседник. Чейз хотел было отступить и не мешать Рэйвен выслушивать дифирамбы от почитателей её творчества, однако женщина некстати заметила его. Чёрный взгляд впечатался в него с каплей удивления, но, между тем, в глубине вспыхнула искра радости. — Простите, мистер Данте, я отлучусь, — выпалила она. Мужчина напирать не стал, легко избавил пианистку от своего общества. Рэйвен протиснулась сквозь мимо блуждающих прекрасных девиц и растерянно остановилась перед ним, прижимая букет пионов к груди. Она выглядела так, словно её переполняли чувства и они встали у неё комом в горле. Её взгляд ненароком упал на чёрные лилии, и Чейз неловко протянул их ей, резко забыв все слова. Рэйвен тихо прыснула и приняла ещё один букет, с любопытством рассматривая необычные цветы. Женщина вновь подняла глаза на него, и в них на этот раз горело нескрываемое счастье. — Ты пришёл. — Это звучало не как констатация факта, а как искренняя благодарность. Чейз кивнул, чуть сконфузившись её ярких эмоций. Женщина коснулась кончиками пальцев его локтя, словно не верила, что он правда стоял перед ней — криво и косо из-за костылей, но хоть так, чем никак. — Никогда не видела таких лилий, — разбавила неловкую заминку Рэйвен, когда поняла, что её гость потерялся в происходящем. — Спасибо. — Они тебе к лицу, — сухо выдал Чейз, чтобы не выглядеть безучастным. — Ты… то есть платье… красивое. — Он поджал губы, осознавая, насколько тупо звучал. — Давай забудем. Чувствую себя настоящим идиотом, — быстро подобрался он, пытаясь сдержать невозмутимое лицо. Рэйвен тепло улыбнулась и оставила невесомый поцелуй на острой скуле. На этот раз она пахла не бесящими его вишнями. Он рефлекторно принюхался, прильнув к ней ближе. Женщина, судя по всему, восприняла это за покушение. Она резко отстранилась. — Спокойнее, — отшутилась она. — Здесь важные гости. — Что за духи? — Понятия не имею. Дейзи поделилась, так как я свои случайно дома оставила, — спокойно пояснила Рэйвен. — Что? И эти дурно пахнут? — Напротив, — возразил Чейз, принюхавшись внимательнее. Цветочные нотки. И что-то грубое, но слабое — древесина или почва. — Тебе идёт этот аромат. Женщина хитро прищурилась, пряча улыбку за букетом чёрных лилий. — Поинтересуюсь у Дейзи названием. Рэйвен по-настоящему расцвела, а Чейз осознал одну важную вещь, чувствуя слабо знакомый ворох в груди.

***

Место в ФБР по-прежнему было под огромным вопросом. Он прошёл два раза медицинский осмотр. Его вынудили повторить психологическое тестирование, однако перед этим целую неделю его мучил психиатр. Врачу было наказано проконтролировать его, но Чейз за монотонными наставлениями слышал тайное предупреждение — психиатр не выглядел так, будто горел идеей сделать его причастным к делам федерального бюро. Чейз предупреждение проигнорировал. В итоге его кандидатуру рассмотрели. Решили дать шанс. Оправдает он его к концу курса переподготовки, Чейз уверен не был, но решил воспользоваться возможностью. Ему предлагали работу, причём ту, что соответствовала его вкусам. Грех отказываться. Чейзу никогда не думалось, что жизнь приведёт его в ФБР. С шестнадцати лет он рассчитывал только на работу детективом, и его это более чем устраивало. И продолжило бы устраивать, если бы не одно «но» в виде перелома позвоночника. Пару раз в неделю ему было наказано посещать занятия с первым потоком. Его не отнесли к какой-либо группе студентов, — он особый случай, — но даже так требовали серьёзности и прилежания. От некоторых дисциплин его освободили, другие давали наперёд, чем новобранцам. За ним был закреплён личный куратор, которого он едва ли видел вживую. Тот просто иногда ориентировал его в тонне нового материала и напоминал о сроках. По большей части его просвещали в детали предполагаемой новой работы, общие мелочи упускались, так как наставники рассчитывали на его образование и хороший опыт. Больше всего Чейз не понимал, зачем ему в его «скорую» программу впихнули лекции Вильдебрандт. Он не спорил с тем, что она освещала важные проблемы, но он по большей части был знаком с тем объёмом информации, который она давала студентам. На лекциях он обычно или расслабленно слушал её, периодически вставляя свои пять центов, если ему находилось что дополнить, или учил что-то другое, утыкаясь в тетрадь. Женщина быстро его запомнила, поэтому иногда оказывала честь обращаться лично к нему, если аудитория молчала. Чейзу казалось, что он её забавлял. Усилилась физическая нагрузка. Чейз боролся с непослушными ногами, тепля надежду вскоре действительно оставить костыли позади. Помимо этого, он пару раз попадал на тренировки в учебном корпусе. К нему там интереса питали почти никакого — просто давали волю делать всё, что по силам и душе угодно. Чейз, разумеется, дозволением пользовался, а не просто сидел и наблюдал за страданиями будущих агентов. Гоняли их беспощадно, Чейз даже искренне сочувствовал. На их месте легко мог оказаться он сам. Тень человека на листе резко высветилась перед глазами. Палец нажал на курок, и комнату оглушил выстрел. Точное попадание. В голову. Чейз невозмутимо открыл пустой магазин, ловко хватаясь за новые патроны. Тир — его старая страсть, и здесь, к счастью, ему доверили оружие. Берн счёл навык стрельбы полезным даже для калеки, оттого практика стояла у «пригретого щенка» в обязательном порядке. Чейз из любви выполнял больше плана. Стрельба помогала разгружаться. Отключала голову от беспокойных мыслей и забирала всё внимание — его начинала волновать только пуля, которой предстояло попасть в намеченную цель. Чейзу до одури нравилось ощущение, когда он «понимал», как именно полетит патрон. Юноша наловчился видеть его путь задолго до выстрела, чувствовать телом, высчитывать углы и высоту. Математика, даже самая простая, всегда приносила ему удовольствие. Цифры были логичными во всех своих проявлениях и не несли под собой никакого подвоха, что не скажешь про слова. Слова порой могут быть поразительно обманчивыми — сладкими, как мёд, и ласковыми подобно нагретому пледу в зимний вечер. Этим слова и отвратительны. Они многозначны. Они не очевидны. Они могут лгать. Точно так же, как ему всю жизнь лгали близкие люди. Чейз сжал рукоятку пистолета и вновь выстрелил. Снова и снова. Опять — до пустого магазина. Возле мишени внезапно показалась женщина, и он замер, отводя дуло в сторону и снимая шумоподавляющие наушники. Он узнал в отважной гостье Вильдебрандт. Та критично вгляделась в поверженную «жертву», после — невозмутимо направилась к месту стрельбы. Чейз поймал её взгляд и нахмурился в предчувствии нежелательного общения. Сегодня он был не в настроении. — Глаз орла, — прокомментировала она, когда оказалась рядом. — Все шесть точно в голову. Чейз вскинул брови, откладывая пистолет в сторону. Он нашёл глазами костыли. — А снайперской винтовкой как орудуешь? — Я мало с ней работал. Почти никогда. — Не хочешь попробовать? — с намёком наклонила голову женщина. Она выглядела заинтересованной. — Мне не выдадут винтовку. Она не входит в мой план обучения, — объяснился Чейз, раскинув руки. Он опёрся о стойку, находя опору в правой ноге. Вильдебрандт задумчиво хмыкнула и молча покинула тир, оставив Чейза в замешательстве. Юноша тяжело вздохнул и бросил внимательный взгляд на пистолет, желая вернуться к занятию. Однако спустя пару минут женщина объявилась снова, держа в руках настоящую винтовку. Чейз в знак недоумения выгнул бровь. — Поковыляли со мной на стрельбище, — кивнула она головой в сторону выхода из тира. Повисла неловкая тишина. — Чего стоим? Раз-два, приказ выполнять! — посерьёзнела женщина. Голос приобрёл стальной тон. Чейз подорвался, хватаясь за костыли. На стрельбище нашлось пару практикующихся. Они громко поприветствовали гордо шагающую женщину с винтовкой. Та в ответ без интереса кивнула, уводя спутника в отдалённое место. Чейз чуть поёжился, поймав на себе изучающие взгляды незнакомцев. На улице стояла приятно тёплая погода. Безветренная. Вскоре Чейз приметил далёкие мишени. Женщина приблизилась к деревянному столу и ловко сняла винтовку через плечо, кладя её на стол. Она уставилась на кое-как поспевающего за ней Чейза. Тот перевёл дыхание и остановился напротив, борясь с желанием потереть левое колено. — Короче, показываю один раз — слушаешь и запоминаешь. Понял? — начала она. — Понял, — неловко повиновался Чейз. — Не «понял», а чёткое и громкое «так точно, мисс Вильдебрандт!» — Так точно, мисс Вильдебрандт, — исправился он, чувствуя себя щенком, которого вывели на дрессировку. — Это M40. Модифицированный. Такую в полиции своей не сыщешь, потому что последнее обновление. Чейз принял к сведению, оглядывая снайперскую винтовку. Вильдебрандт при нём разобрала её, параллельно подробно рассказывая устройство и вдаваясь в детали конкретно этой модели. Она дала ему указание собрать её обратно, и Чейз послушался. Вильдебрандт казалась женщиной, которой лучше не перечить, — он с заданием легко справился, кладя на стол целую винтовку. Вильдебрандт достала пару поблёскивающих в свете осеннего солнца патронов. — В данном варианте пользуемся трёхсотым винчестером. Сейчас он в приоритете, однако есть модели, где уже расширен калибр. Может, потом покажу, просто они нам для баловства не подойдут. Чейзу резануло по ушам «потом покажу». Вильдебрандт никакого личного отношения к его обучению не имела. — Представляешь, как из винтовки стрелять? — Конечно. — Вперёд, — пододвинула винтовку ближе к нему женщина. — Я поставлю тебе мишень. Пока готовься. Значит, голова, брюшная полость и паховая область. Запомнил? — Так точно. Чейз приблизился к месту стрельбы с несколькими перегородками. Правильно держать винтовку его научил ещё Джек в подростковые годы, позднее он практиковался в полицейской академии, после — редко применял на заданиях. На его памяти он всерьёз пользовался снайперскими винтовками только два раза, и то больше для коррекции ситуации в случае непредвиденных обстоятельств, а не роли основного стрелка. Вильдебрандт поставила мишень и отстранилась на приличное расстояние, таким образом давая ему право действовать. Чейз принял позицию и протестировал прицел — непривычно разить на дальние расстояния. Юноша сопоставил точку прицела с головой и задержал дыхание, готовясь к выстрелу. Правая нога слегка затряслась от напряжения, левая отозвалась ноющей болью. Чейз стиснул зубы и поменял центр тяжести во избежание погрешностей из-за неконтролируемой дрожи. Он собрался с духом и нажал на курок. Приклад отдался в плечо. Чейз направил дуло ниже — в середину брюшной полости. Второй выстрел. На третьем левая нога не осилила нагрузки и подсдала. Чейз думал, что стерпит дискомфорт, но в итоге она расслабилась в момент выстрела, и его дуло чуть накренилось. — Вот чёрт, — с негодованием прошипел Чейз, быстро кладя винтовку на стол и садясь возле стойки. Он вцепился в левое колено и зажмурился. Больше от глухой злости. Именно в таком состоянии его отыскала Вильдебрандт. Чейз взглянул на неё исподлобья. — Чего развалился? — без сочувствия поинтересовалась она. — Возвращайся к своим делам. На сегодня хватит с тебя, калека. Зубы сжались. В руках у женщины была снятая мишень. Чейзу был интересен результат, но Вильдебрандт не сочла необходимым поделиться им. Она ушла, оставив его дальше корчиться возле стойки.

***

Форточка закрылась. Берн занял своё место в кабинете и схватился за новый протокол действий. Сплошной беспорядок. Вот бы ему добавить сюда структурированности… Дверь внезапно распахнулась. Гость соизволил зайти без стука и важно дойти до рабочего стола. Берн оторвался от бумаг и взглянул на нарушителя покоя с некоторым вызовом. На столе оказалась продырявленная мишень. Мужчина скучающе окинул её взглядом и прыснул: — Пришла похвастаться метким студентом? — Это твой «студент», — ответила Вильдебрандт. — Ты видишь это? — Ну, — протянул Берн, беря в руки бумагу, — вижу. И что с того? — М40. Пятьсот метров. — Среднестатистический стрелок. — Для человека, что не брал нормально в руки винтовку, это поразительный результат. Идеальная меткость. Мужчина подпёр подбородок рукой. — Не ты ли мне говорила, что он всего лишь калека? — Калека. И это меня бесит, — согласилась Вильдебрандт, выхватывая мишень из чужих рук и тыкая пальцем на попадание в голову. — Бесит, потому что действительно толковый человек будет бесполезен в действии из-за недуга. Прогорает потенциал! Я бы охотно забрала его к себе в роли снайпера. — Ничего не прогорает. Я забрал его. Следовательно, хоть какие-то свои таланты он реализует, — рассудил Берн. — Ему нужно время, а лучше — кнут. Он хорошо дрессируется, особенно если надавить. Вильдебрандт задумчиво прищурилась на его слова и развернулась, направляясь к выходу. — Не знаю, что ты хочешь из него вылепить, но я бы на твоём месте оставила его в покое. Жизнь и так потрепала мальчика достаточно. Берн, словно не услышав, уткнулся в документы. Как и говорила Вильдебрандт, её мнение всегда пихали в задницу.

***

«Ногой опрокину веру и в церковь войду вальяжно.

Мой Бог — некрещёный идол, ночами ловлю мурашки.

Запрячу рассудок в ножны, бездушные смотрят криво.

Мой Бог ничего не может, мой Бог — некрещёный идол».

Длинные тени тянулись по светлым стенам, перетекали на золотые ажурные вставки, после — на безмолвные иконы с ликами святых. Свечи тлели под их строгим надзором. Пахло воском и ладаном. Священник крался по краям церкви в простенькой рясе и тряс кадильницей. Тонкая рука аккуратно воткнула свечу в лампаду перед огромной иконой посреди молитвенного зала. Сухие губы неслышно пролепетали обращение к Всевышнему. Стюарт перекрестился и чуть склонился. Именно так, как учила «мама». Он давно не был в церкви. Ему всегда казалось, что он далёк от истинной веры. К тому же, он человек науки, а наука, как вещь рациональная, отрицала существование «бессмысленных» вещей. Бог, к сожалению, входил в категорию выдумок. Да и ему, прокажённому и одержимому бесами мальчишке, вход в церковь навсегда был закрыт. «Мама» его боялась. Стюарт отчётливо помнил, как она вдавливала крест ему в грудь и истерично вопила, чтобы из него вышел злой дух. Он тогда испугался от незнания. Но в итоге не знающей была именно «мама». Эта безликая женщина была далека от реального мира, фанатична до веры и едва ли представляла, что такое на самом деле недуг, коим оказался поражён собственный сын. «Мама» не терпела, когда он болел. «Мама» не терпела его хрипов и кашля. «Мама» искренне верила в то, что он откупался за чужие грехи. Стюарт вырос. Он знал, что никакие бесы ему не дышали в затылок. Прекрасно понимал, чем болел и что провоцировало плохое самочувствие. И всё же — страх остался. Он чувствовал себя в церкви чужим. Так, словно это святое место отталкивало его, несмотря на его мольбы из отчаяния. Интересно. Как «мама» справилась с тем, что оставила собственное дитя на морозе и в одиночестве? Молилась ли она после этого, просила у Господа прощения за страшный грех? Стюарт остановился у большого деревянного креста, на котором висел распятый Иисус из бронзы. Он по-прежнему вызывал отчуждение и страх. Вычеркнуть из памяти сновидение, где он ожил — оторвал прибитые к доскам руки, встал подобно ходячему мертвецу и кинулся за ним, — было невозможно. Но Стюарт смотрел, борясь с дурным чувством. Кулак сжался. Его настиг священник. Бородатый мужчина оглядел костлявого гостя и вдруг произнёс: — Выглядишь отягчённым бременем. Стюарт вздрогнул и взглянул на священника. Он молча покивал с грустной улыбкой, уставившись себе под ноги. — Я тебя не помню, — продолжил священник. — Значит, бываешь у нас нечасто. Однако ты пришёл. — Люди всегда обращаются к Богу, когда им тяжело. В детстве мне казалось это нечестным, но в итоге… — юноша усмехнулся, — сам оказался таким же. Пришёл и помолился. Потому что… — Появилась заминка. — Да не потому что. Священник задумчиво хмыкнул, внимательно разглядывая Стюарта. — Что тебя тревожит, дитя? Ты перед ликом Бога. Можешь быть честным. Стюарт покосился на священника, раздумывая над его вопросом. — Не могу охарактеризовать свои чувства. Если Бог в самом деле есть, я бы хотел задать ему всего один вопрос. А именно: «За что мне всё это?» Я всю жизнь борюсь за жизнь из-за недуга. И если я тоже его сын… то почему Он послал мне это проклятие? В чём я так сильно провинился с самого рождения? — Принято, что Бог шлёт людям только те испытания, которые они в силах пережить. Значит, Всевышний посчитал тебя достойным переживаний, коими ты сейчас терзаешься. Но после любого страдания полагается награда. Стюарт усмехнулся от слов священника. — Насколько смерть может считаться даром? — Иногда смерть дарует освобождение. Даже если твой срок короток — это повод прожить его достойно. Бог не оставит в стороне того, кто страдал во благо. — Я не хочу умирать, — признался Стюарт, поднимая взгляд на лик Иисуса. — Я хочу жить. — Живи сейчас, дитя. — Священник окурил его лампадкой, и юноша поморщился. — Дурные мысли отнимают время. Стюарт почти поверил церковному обаянию, однако недуг всегда был рядом — подводил его к кончине. На следующее утро он проснулся с высокой температурой и понял, что простудился. Это плохо — он тяжело переносил заболевания, что затрагивали лёгкие. Стюарт разболелся настолько, что провалялся в постели три дня и три ночи не в силах даже встать с кровати. И как назло, никого рядом не было — он был один. В один день Стюарт даже подумал, что окочурится здесь, и его труп найдут только тогда, когда его тело сгниёт и врастёт в постель. Он стал часто кровохаркать, и это пугало до слёз. Его состояние ухудшилось, и Стюарт осознал, что неминуемая гибель была рядом. Предчувствие никогда не лгало. Он ощущал дыхание Смерти. Долгое время его лечили от чего угодно, но только не от рака. Никто не мог его выявить, когда ещё был шанс сделать хоть что-то — удалить часть лёгкого, например. Рак ему официально поставили в семнадцать, и тогда началась его первая «пятилетка» . Опухоль захватила все лёгкие и дала незначительные ответвления в другие органы — метастазы оказались вещью беспощадной. Врач в тот момент ему попался прямой, как рельсы, — сказал всё, как есть, причём самым равнодушным тоном, который он только слышал: «С четвёртой стадией шанс излечиться нулевой, но можете попытаться». Стюарт пытаться не стал. Он смирился. Опухоль научила его ценить время. Когда Стюарту стало чуть лучше, он всё же решился навестить Отца. Компанию ему составил увязавшийся из детского дома Эшес. Стюарт заботливо привёл могилу в порядок и угостил Фокусника любимыми конфетами. Он долго смотрел на каменную плиту, пока Эшес позади наблюдал за его тихой скорбью. — Вечереет. Думаю, пора возвращаться, — аккуратно заметил Эшес. Стюарт кивнул и отстранился от захоронения. Ему так хотелось увидеть Отца вновь. Всё было намного лучше, когда он был рядом. — Ты странный, — поделился Эшес, косясь на старшего. — В детдоме ты был веселее. Даже заключил хорошую сделку с директором. Думаю, мистер Ньюкмен рад бескорыстным процентам твоих доходов. — Какие у тебя планы? — тихо задал вопрос не по теме Стюарт. — На сегодня?.. — не понял мальчишка. — На жизнь. — Вообще я начал подрабатывать. Хочу к выпуску из школы накопить хоть на какую-то собственную каморку. — Каморка, значит. Понял, — смиренно ответил Стюарт, отдаляясь от могилы. Эшес проводил того взглядом, в котором плескалось едва заметное беспокойство, и сложил руки на груди, явно озадаченный поведением собрата. Тем временем меж могил прискорбно зашептал ветер.

***

Скай сонно провела расчёской по запутанным колтунам, сидя перед зеркалом. Она разблокировала телефон, отметив одиннадцать часов. Скай больше не задавала вопросов, почему спала у Рафаэля так долго. Возможно, дело было в его кровати. Она должна признать, что та выглядела уж слишком соблазнительно, да и ощущалась непозволительно мягко. Рафаэль появился в комнате уже при параде — строгая белая рубашка и чёрные брюки. Скай выгнула бровь в немом вопросе. — Как бы прискорбно это ни звучало, меня вызвали разобраться с кое-какой проблемой, — поделился он, нанося духи. Мужчина обернулся на неё через плечо, отмечая никудышный вид. — Знаю, что по утрам ты всегда злая, но очаровательной ты от этого быть не перестаёшь. Он приблизился к ней и нагнулся, оставляя фамильярный поцелуй на щеке. Скай сморщилась, толкая того в грудь. — Рафаэль! Гадость какая! — Нисколько, — хитро улыбнулся мужчина. — Вчера ты сама ко мне так же липла. — Это было вчера. — Нет, это называется «двойные стандарты». — Рафаэль отстранился и загородил девушку перед зеркалом, оценивая внешний вид. — Но быть врединой в твоём характере, так что я привык. Скай возмущённо вздохнула, но ничего не сказала. По утрам она не то что спорить не хотела, а вообще думать. — На самом деле, пока я не ушёл, хочу с тобой кое-что обсудить. Девушка хмыкнула в знак дозволения, принявшись дальше чесать свою львиную гриву. — На днях намечается деловой вечер. Так вышло, что многие собираются идти парами или с родственниками. Мой отец будет там. — Поздравляю, — скучающе протянула Скай. Рафаэль поймал её взгляд через зеркало. — Я хочу, чтобы ты пошла со мной. Девушка замерла и вновь отложила попытки справиться с шевелюрой на потом. Предложение Рафаэля ввело её в ступор. — Это же деловой вечер, разве нет? — Верно, но ты будешь присутствовать там в лице моей спутницы. К тому же, я посчитал, что это хорошая возможность лично познакомить тебя с отцом. Скай сомнительно поджала губы. — А твой отец в курсе, что ты собираешься тащить с собой кого-то ещё? — Он давно хочет увидеть тебя. Он знает, что мы вместе учились, но, признаться, уже совсем на лицо не помнит. Так что, — сделал характерную паузу Рафаэль, ловко завязывая галстук, — почему бы не воспользоваться удачной возможностью? — И что будет на этом твоём «деловом вечере»? — Сборище нахохлившихся бизнесменов. Я оказался приглашённым. Честно, меня давно туда зовут. Всё никак не хотелось лишний раз светиться. А здесь подумал, что пора выйти хоть раз в свет. К тому же, отец сразу дал добро поддержать меня в этом. Надеюсь, ты примешь такое же решение. Скай поднялась с мягкой постели и сложила руки на груди, раздумывая над предложением. — Вероятно, это что-то высокопарное… — Мероприятие, должен признать, дорогое. Поэтому предлагаю прикупить тебе что-нибудь хорошенькое, — усмехнулся мужчина. — Если твоя гордость позволит, конечно. — Чем тебя не устраивает мой гардероб? — насупилась Скай. — Как минимум, тем, что он уже изрядно наскучил. Мне бы хотелось, чтобы ты блистала на деловом вечере. Девушка прищурилась, искренне поражаясь его намерениям. Она до сих пор не могла привыкнуть к его щедрости. Сколько бы она ни встречала мужчин за всю свою жизнь, они по большей части жалели даже о чашке кофе, купленной девушке, а здесь ей достался этот придурок, всегда готовый дать сумму на исполнение любого желания. Скай наглеть не собиралась — всё ещё противилась и обозначала границы, и Рафаэль через раз прислушивался. Не баловал излишне, чтобы она меньше бесилась. «Ему деньги девать некуда», — мысленно оправдывала его она, и всё же не могла смириться с такими знаками внимания и проявлением любви. Рафаэль был терпеливым. Рафаэль не избегал серьёзных разговоров, предпочитая сразу решать назревшие проблемы. Рафаэль был готов буквально распластаться перед ней красным ковриком, если бы она только попросила, но у Скай, к счастью, отсутствовали проблемы с головой, чтобы не измываться над сильными чувствами близкого человека. И да, Рафаэль взаправду изменился. Скай по-прежнему отмечала в нём лисий прищур и периодически выслушивала язвительные высказывания, но… он больше не казался лжецом. Она поняла, что Рафаэль был действительно серьёзен в отношении неё. И он правда казался во всём идеальным вариантом. — У меня есть время подумать? — До вечера. Дальше я буду вынужден официально заявить, сколько от меня придёт человек. Всё-таки банкет — сама понимаешь, — ответил Рафаэль, отстраняясь от зеркала. — Если вдруг поедешь к себе, закроешь квартиру и оставишь ключи под ковром, ладно? — Ладно, — кивнула Скай. — Удачи на работе.