Часть 5 Экстра 17: Карин. Экстра 18: Кумо.

Часть 5.5. Карин. Апрель, 27 лет после рождения Наруто.

Dead Mermaids — My fish

+++

Карин смотрит на малышку, которая лупится своими чёрно-жёлтыми глазиками в ответ, и не знает что с ней делать. Она никогда не хотела детей, не особо-то их любит, скажем прямо, и только Кумо готова звать внуком, потому что познакомилась с ним, когда мальчик был в довольно осознанном возрасте. Ну и он, чего греха таить, нравится в принципе всем без исключения. — Зачем ты мне её сунула? — спрашивает Карин, замерев прямо посреди кухни, пока Кику, что-то напевая себе под нос, гремит посудой. — Чтобы ты её подержала, пока я занята, — объясняет Ритсуми таким тоном, словно Карин сама неразумное дитя. — Ты ей понравилась, вон как зырит. — Ей две недели, как я могу ей нравиться? — Селёдка, ты ей нравишься даже больше, чем я. — Что очень странно. Где её папаша? Или хотя бы брат? — Брат на миссии, — потому что Куро гоняет своих подопечных как может, надеясь повысить уровень сокомандников Кумо. — А папаша занят делами. — Стихи на свадьбу пишет? — хмыкает Узумаки-Хозуки. — На чью? — в голосе Кику слышится искреннее недоумение. — На твою, идиотина. Ты же выйдешь за него? Кику молчит, но Карин и не ждёт ответа, сама знает, что никуда Тосакин не денется, рано или поздно сдастся. Сай ведь как клещ в неё вцепился, а теперь у них есть общий ребёнок, над которым он трясётся похлеще, чем над собственной возлюбленной, забывая спать. Потому и странно, что его нет дома. Дом, кстати бы говоря, теперь у них тоже общий, ведь художник из команды семь переехал жить в Суну, пусть и остается пока официально шиноби Конохи. Всё это ей давно рассказал собственный муж, считающий, что его работа у Орочимару сводится к собиранию сплетен и умению чесать языком. Это Карин находит весьма милым, только фильтровать информацию иногда приходится долго, отделяя зёрна от плевел. Например, Суйгетсу очень любит позубоскалить на тему Саске, который Карин вот совершенно не волнует. Кажется, Хозуки больше о жизни и делах Учихи знает, чем Хокаге. Но как весело его поддевать в постели, секс у них потом выходит просто ух! — Сейчас Неженка с Сачи должна прийти, сможешь немного расслабиться. — Чтобы мне поменяли эту козявку на ту, которая чуть постарше? — фыркает Карин. — Знаешь, я скучаю по своему внуку. Накику кидает ей взгляд через плечо и смеётся. Карин всё ещё странно видеть у неё такой смех: не ехидный, не злой, без насмешки или пошлости. Он ей ужасно идёт, преображая её немного резковатые черты лица. Интересно, мелкая будет на неё похожа, или на отца? Сай, впрочем, сам имеет мягкие черты, особенно выделяются на бледном лице большие раскосые чёрные глаза. Они с Накику красиво смотрятся вместе, но Карин считает, что её муж вне конкуренции в любом случае. Где ещё второго такого тунца найдёшь, согласного ради неё на всё? Карин внезапно понимает, что рада тому, что он почти постоянно торчит в Убежище с ней и мало показывается во внешнем мире. Накику она уже давно простила попытку соблазнить Суйгетсу, но кому-то ещё не простит никогда. Пусть вон на вечно одинокого Учиху клюют. Дура дурой она была, когда мечтала о Саске, а Суйгетсу, чуть что, лупила. Хорошо хоть так и не добралась до постели с Мстителем, а то, судя по рассказам, там вообще тухло. Она ещё, к тому же, помнит унылые завывания Накику в прошлом мае, отчего и вовсе не сдерживает хохота. — Доктор Стерва, тебя что, моя дочь в итоге так развеселила? — опять оборачивается Накику и тут же ойкает: она измельчает овощи, и, видимо, успела себя порезать, отвлекаясь. — Вырастет — посмотрим, развеселит или нет, пока она хотя бы молчит и не хнычет, — хмыкает Карин. — Дай гляну, бедовая башка. — Я тебя кусать и сосать не буду, — фыркает Накику, — потом глянешь, и до кучи грудь мою истерзанную, нафиг я Сая слушаю и пробую её кормить? Иди лучше Неженку встреть, или можешь как раз дать Кинико бутылочку, тут в левом ящике, ну нахер, пора её на смесь переводить. — Тебе бы за языком научиться следить, — замечает Карин. — Я слышала, эти креветки быстро запоминают всё, потом сама не рада будешь. — Кумо как-то вырос, и эта научится нормально разговаривать, — махает на неё раненной рукой Кику и тут же суёт палец в рот. Жуткая антисанитария, но её «дочь» уже взрослая, похер. Икимоно является в тот момент, когда Карин устраивается за столом и пробует отобрать у мелкой соску. Кинико отдавать её не хочет, и личико девочки становится ещё более сморщенным, словно она готовится разрыдаться, как настоящая королева драмы. — Я же тебе сейчас другую вставлю! — отчаянно шипит Карин. — Чем ты недовольна? — Что ты кому вставишь? — весело интересуется рыжая, проносясь мимо и заваливаясь на соседний стул. — Злобушка, вам нужно больше мебели на кухню. — Тут места мало, — тут же выдаёт Кику, задумчиво разглядывая нашинкованные ингредиенты для будущего супа и детского пюре. — И зачем? — Затем, что у нас большая семья! — заявляет Акеми. — Симя! — тут же повторяет её восьмимесячная дочь. — Кумо! — Нет, Кумо-кун на миссии с нашим папой, ты же знаешь, — строго говорит Акеми ей и тут же хихикает. — Всё ещё не могу поверить в то, что вы с Куро поспорили на её первое слово! — Я выиграла, — самодовольно приосанивается Накику. — Не знаю, чё Куро ворчал, это и так было понятно, что она сначала скажет «Кумо», а потом уже «мама». А он вообще третий в очереди будет. — Он просто такой же самовлюблённый болван, как и ты, дочь моя! — закатывает глаза Карин. — Ну чем тебя эта соска не устраивает, Ранчу? Такая же, ведь, как и твоя. Кинико сопит, а потом то ли поддаётся на уговоры, то ли просто решает показать характер, и сама выплёвывает измазанную в слюнях пустышку ей на колени. — Хочешь окономияки? — вдруг спрашивает Накику. — Только у меня сушёного тунца нет. — У меня есть, — ухмыляется Карин. — Орочимару-сама его так высушил пару дней назад, что он придёт посмотреть на внучку не раньше, чем через неделю. — Я уже поняла. — Поняла, потому что знает, что он бы ворвался раньше жены и растряс бы тут всех и всё в своей манере. — Значит, окономияки будет через неделю. Я шучу, не смотри на меня так. Вы не хотите своего? — Мне тебя хватает, — пыхтит Карин, теперь пытаясь сунуть в плотно закрытый рот малышки бутылочку, вместо этого проливая половину молока на пухленькие щёки. — Всё, я сдаюсь, Вокин, давай меняться. Это прозвище Акеми, конечно, тоже придумал Суй. Ещё одна золотая рыбка, ещё одно пополнение в семье. Кинико Хозуки заранее окрестил Ранчу, Кумо у него если не «внук», то «карпик», а Сачи «повезло» стать Тётэнган, хотя у неё вроде глаза из орбит не выпадают, хоть и выразительные. Сай, без сюрпризов, стал кальмаром… Сачи тоже разглядывает Карин с любопытством, только ещё всё тянется подёргать её за волосы, словно проверяет, не парик ли это. — Лызый. Кумо, — говорит девочка. — Да-да, Кумо, мой внучок, — Карин вздыхает. Нет, всё же, дети лучше уже лет после трёх. Наверное. Если она когда-нибудь сподвигнется, чтобы заиметь свою «икриночку», как выражается Суйгетсу, то пусть он воспитывает ребёнка первые лет… десять. А лучше и вовсе Кумо переманить к ним в убежище, вот кто будет лучшей нянькой на свете. — Рыжий или лысый? Я не лысая, здесь просто сбрито, это такая модная причёска. Сачи дуется и оставляет её волосы в покое. Требовательно что-то лепечет, чтобы её отдали тёте Кику, на что Акеми, у которой не возникает проблем с кормлением Кинико, пространственно начинает объяснять, что тётя занята приготовлениям ужина для всех остальных. Карин остаётся, хотя хочет уже вернуться к мужу. Ещё больше, когда к ним присоединяется через пару часов Сай, с совершенно идиотской улыбкой притаскивая жёлтый пакет с надписью «Высотник». — Что это? — выгибает бровь Накику, наливая в тарелку порцию для своего парня. — В Ива, оказывается, тоже открылся сек… магазин, — довольно поясняет Сай, оглядываясь на детей. — Намекающий на их новоявленный тесный союз с Облаком? — хмыкает Карин. — А ты когда успел туда смотаться? — Мне привезли, я просил Усё-сан кое о чём… в общем, там и для вас тоже есть. — Для нас? — с подозрением щурится Карин. — Это для кого? И… — Подождём, пока Сачи закончит кушать, да? — напряжённым голосом прерывает Икимоно. — Я только посмотрю, — Накику уже выхватывает пакет из рук Сая и суёт туда свой любопытный нос. — О. Неожиданно. — Что там? — тут же забывает о собственных словах Вокин. — Что? — О! — повторяет она, когда Тосакин передаёт ей пакет. — Мне покажите! — дёргается Карин, но Сай ловко выхватывает подарок из рук подруги. — Тебе вот, — он протягивает упаковку духов с феромонами. На этикетке крупными буквами значится «Вечно молодая, вечно несдержанная, вечно пьяная и вечно мокрая». Карин щипает Сая в бок, отчего тот только посмеивается. — Что? Ты же любишь парфюмы! — Ты тоже, от тебя имбирём шманит за километр, — морщит нос Карин. — Вылил на себя целый литр? — Моей медузе нравится, — делает Сай большие глаза. — Мне нравится имбирь, — кивает Кику, подпирая щёку рукой. — Но не когда им шманит за километр. Иди дочь проверь, блудный папаша. И когда я успела стать медузой? — Меня не было меньше суток, — закатывает глаза Сай, но видно, как он светится, между строк читая, что его девушка по нему скучала. — Я голодный, ты же сама мне суп налила. Он всё равно покорно прётся в комнату проверять ребёнка, захватывая с собой Сачи. И пропадает на двадцать добрых минут. — Почему я медуза? — спрашивает Накику странным тоном. — Мне больше осьминоги нравятся. — У него спроси почему, но ты явно ядовитая, — отмахивается Карин, заглядывая в пакет. — А осьминогов тебе больше всего нравится есть. О! Ну, может, поэтому? Я никогда не видела такого большого многочлена. С пупырышками. У тебя точно нет ничего подобного, поэтому ты не осьминог. — Куда это всё вставлять? — Акеми выглядит искренне шокированной. — Дырок же столько нет. — Можно в одну сразу несколько, они гнутся, — начинает фыркать от смеха Кику, предусмотрительно отодвигая ещё горячую кастрюлю подальше от своей снохи, которая открывает рот и махает руками, будто никогда в жизни сексом не занималась. А ведь они практиковали в том числе и игрушки, Карин уже в курсе, сама совет давала. — Неженка, что за морда? Ты через пизду целого ребёнка родила. — Тебе поэтому нравятся осьминоги, Злобушка? — отмирает Акеми. — Ты совсем юмора не понимаешь? — уже в полный голос гогочет Ритсуми. — Слушай, это он в качестве декорации припёр. Правда же? Да? — Ты помнишь о ком речь, Тосакин? — Веселье Накику затихает, а её вот начинает набирать обороты. — Я бы не была так уверена на твоём месте. — Я, пожалуй, передарю тебе, — бормочет Накику, пихая ходящий по кругу пакет ей в руки. — Суй точно оценит. «Осьминог» всё-таки остаётся у Накику, когда Карин на следующий день отправляется домой. Зато у неё будет что рассказать тунцу, она знает, что Орочимару-сама и правда загонял Суйгетсу, и тот ждёт её с нетерпением. Как и всегда, впрочем. Даже спустя столько лет. Прежде, чем проникнуть в убежище, она пшикается «Вечно несдержанной и что-то там», не прекращая хихикать, как какая-то малолетка, и только заходя под тёмные своды соображает, что предварительно не проверила, есть ли кто-то в их схроне помимо её мужа. Не хватало ещё опробовать подарок Сая на Орочимару-сама или Джуго! А вдруг тут Саске ошивается, его же постоянно ёкаи приносят в неподходящий момент?! Может, лучше вернуться обратно в Суну пока? Уж лучше нянчить внуков, чем отбиваться от нежелательных мужиков. — Селёдочка моя, ты что, протухла? — Суйгетсу появляется неожиданно, кладёт подбородок на её плечо и шумно принюхивается. — Иди в ванную, дорогая, у тебя, наверное, несварение. Опять Тосакин фастфудом кормила? — Нет, Сай, — зачем-то говорит Карин. Что ж, по крайней мере, мужу нравится именно её запах, а не непонятных феромонов. И без них справятся, уже семь лет справляются, а в сексшопе и получше можно найти товары. Может, всё-таки, обменяться с Накику на её осьминога? Суйгетсу ворчит, что один он знает что-то о полезной пище, вот и покажет Ритсуми на следующей неделе, когда они вернутся вместе. Ещё он жалуется на Орочимару-сама, на то, что не видел жену целых четыре дня, и что хочет понянчить внуков, а ещё лучше — собственных детей, а то Тосакин уже слишком взрослая девочка. Его поток глупостей, действительно, неиссякаем. — Всё будет, — затыкает Карин мужа жёстким поцелуем. — Но сначала будет секс. Сразу после душа.

Экстра 5.5. Кумо. Май, 27 лет после рождения Наруто.

кис-кис — ты уже не ребёнок

+++

Кумо хорошо помнит тот страх, который ощутил, когда тетя Темари вдруг перестала его видеть. Ему было четыре года, он не понял, что случилось, почему она, отвернувшись на секунду, уже не сумела его найти. В одно мгновение все было в порядке, а потом уже нет. Кумо стоило тогда остаться на месте, но он попытался пойти следом за своей тетей и быстро потерял ее из виду, оказавшись в незнакомой толпе в незнакомом месте. Это было страшно, потому что он-то звал и кричал, но его никто не слышал. Ему даже показалось, что теперь никто его больше никогда не увидит и не услышит. Именно таким, горько плачущим и размазывающим по щекам слезы его и нашла тетя Акеми. Он помнит, как в нос вдруг ударил аромат апельсинов, гранатов и сладковатый — яблочной корицы. Мама ему покупала такие сладости, похожие на шарики, когда в Суне были праздники. Перед ним опустилась на корточки рыжеволосая девушка, а за ее спиной маячил высокий парень. Они были между собой похожи, да и он на них, потому что тоже рыжий. — А ну-ка, чего ты плачешь? — спросила его девушка, заставляя убрать от лица руки. — Посмотри давай на меня. Ты чей у нас будешь? — На нашего похож, но у нас такого нет. Давай себе заберем? — усмехнулся парень за ее спиной. — Прикольный вроде. — Я ма-мамин! — заикаясь сказал Кумо, шмыгнув носом. Его немного успокоило, что его опять видят. — И дядин, и тетин, и… И еще дедушкин. Дедушка у него один единственный, Баки-сенсей, который учил в свое время и тетю Темари, и дядю Канкуро с дядей Гаарой. Кумо не ничейный, это он точно знает. И пускай маму он не видел уже давно, он знает, что он — ее. — Мы поняли, поняли, — фыркнул парень и потянулся к нему, ероша волосы. — Ты не ничейный, а чейный. — Отстань, Яхико, — одернула его девушка и осторожно стерла слезы с щек Кумо. — Ты потерялся что ли, хороший мой? — она вздохнула и посмотрела по сторонам, вдруг напрягшись. Кумо не сразу заметил, как на улочку выкатился на инвалидной коляске старик. Рассмотреть его девушка не дала: она встала на ноги и подхватила Кумо на руки. — У вас проблемы, Акеми? — У старика был скрипучий голос, неприятный даже для детского слуха. Кумо всегда любил всех, ему нравились все, он даже хотел взглянуть на старика еще раз, но ладонь девушки легла ему на затылок. — Нашли своего кузена, Данзо-сама. Все в порядке. — Кузена? — переспросил старик с сомнением, и Кумо почувствовал лопатками его взгляд. Почему-то захотелось прижаться к незнакомой девушке теснее, и он обхватил ее руками за шею, зарывшись лицом в ее волосы. Короткие и распущенные, очень красивые. — Кузена, — подтвердил Яхико и положил широкую ладонь ему на спину. — Мы его как раз искали и нашли. С вашего позволения. Кумо отвели в поместье Икимоно, где было неожиданно шумно, весело и живо. Он хлопал глазами, наблюдая за всеми, и вдруг действительно оказался среди них словно своим. Женщины умилялись, а Исаму-сан, который сразу же разрешил называть его дедушкой, пообещал найти его тетю. Кумо из-за страха и впечатлений как никогда ничего не мог толком объяснить, вместо этого его все тянуло к детям — его ровесникам, которых тут было много. Вечером этого дня его научили играть в сеги, а Акеми, которую он начал называть тетей, уложила его спать. — А почему у тебя столько сережек? — спросил он, когда девушка поправляла на нем одеяло. Спать ему предстояло в ее комнате, которую ребенок с любопытством рассматривал. На полке Кумо заметил кунай, рукоятка которого была обмотана точь-в-точь, как это делал дядя Канкуро. — Потому что это красиво. Для меня красиво, — она улыбнулась ему и устроилась рядом. — Я посижу с тобой, пока ты не заснешь. А вот она останется с тобой на всю ночь, — она показала ему серую ящерицу. Та дала себя погладить по теплой чешуе и свернулась на подушке рядом с его головой. — Будет стеречь твой сон. — А где будешь спать ты? — спросил Кумо и нахмурился. — Это же твоя комната. — Я посплю у Яхико, все в порядке, — тетя Акеми погладила его по волосам. — Можешь со мной? — Она приподняла брови, а потом кивнула. Видимо, решила, что если ребенку так будет спокойнее, то почему бы и нет. — Хорошо. Как тебя укладывает спать мама? — Девушка легла рядом и подперла голову рукой. — Сказку читает или песенку поет на ночь? — Я сам читаю. Мама на миссии. Она куноичи, она меня уже давно не укладывает спать, — в голосе Кумо послышалась грусть, которую ему не удалось скрыть. Он скучал по маме, хоть и гордился ею, понимая, что она не просто так пропадает. Тетя Акеми коснулась пальцами его щеки, провела подушечками вверх к виску. — Я тоже скучаю по своей маме. Она мне на ночь всегда сказки рассказывала. Тете Темари дедушка Исаму вернул его через два дня, как только они разобрались чей он. Тетя Акеми не смогла его проводить, потому что она тоже куноичи и ее тоже отправили на миссию. С ним осталась ее сказка, которую он пересказывал дома: про мальчика с глазами цвета морской волны и девочку, которая его искала. Особенно ему понравилось рассказывать ее маме, которая, как оказалось, сама явилась за ним в Коноху. Кумо узнал ее сразу, кинулся к ней на шею и начал взахлеб рассказывать о том, как скучал. Он очень-очень скучал, потому что он очень-очень любит ее. Больше она не оставляла его так надолго, но Кумо вдруг понял, что ему этого мало. Его семья увеличивалась: дядя Гаара женился на тете Ханаби, которая всем понравилась. Поначалу она показалась строгой и холодной, но оказалось, что это не так. Кумо до сих пор удивляет то, как внешняя сдержанность супруги Казекаге может словно по щелчку пальцев сменяться девичьей игривостью или такой лютой яростью, что становится очень-очень страшно. Тетя Ханаби, к счастью, свою новую семью очень любит и дарит ему двух прекрасных братишек. Кумо не знает, кого из них любит сильнее. Он вообще любит всех одинаково сильно: и Мичиру, и Кенту, и Шикадая, и появившегося в его жизни Иноджина. Но больше всего, наверное, своих маленьких сестричек Кинико и Иноко, — они же девочки, в конце концов, — хотя вне всякой конкуренции Сачи, которая появилась на свет с таким трудом. Она такая же рыжая как и он, она дочь его самого любимого на свете дяди Канкуро и тети Акеми, которая вдруг появилась в Суне и осталась тут. Все было не просто. Кумо привык делать вид, что он много не понимает, но даже ему было видно, что в его семье хорошо все только у дяди Гаары и тети Темари. Они были в браке счастливы и любимы, любили в ответ, а вот мама и дядя Канкуро — маялись. Этого они и сами не понимали, но со стороны было видно. У них никогда не было того выражения лица, которое бывает у дяди Гаары, когда он смотрит на свою жену, или, как выяснилось, у тети Темари рядом с мужем и сыном. И дома у них никогда не было так спокойно и весело, как в поместье Икимоно или Нара, а Кумо именно этого и хотелось. Кумо хотел полную и большую семью, хотел, чтобы все были счастливы, в особенности мама. Он рано понял, что она только притворяется рядом с ним. Родился он у нее в слишком юные годы, рос без отца, пусть и не чувствовал себя обделенным. Просто видел, что что-то не так, что маме чего-то не хватает. Они с дядей Канкуро все к чему-то стремились, а к чему — сами не знали. Кумо тоже не знал и переживал, потому что никак не мог им помочь. Больше, все-таки, тревожился он всегда за маму, уверенный в том, что если за ней не присматривать, то она пропадет. Просто в один ужасный день исчезнет, спрятавшись с помощью инка от всех и никогда не появится больше. Что бы он делал без мамы? Даже несмотря на то что у него есть вся их семья, как бы он был без мамы, которая зовет его до сих пор «паучком» и ласково обнимает за плечи? Он видел фотографии Каруры-сан, знает, что по ней скучают его дяди и тетя. Кумо боялся, что от мамы тоже только и останутся, что снимки в альбомах и рамках. Маме, как и дяде Канкуро, просто нужна была чья-то любовь, чтобы они не исчезли. Кумо рад, что Сай не струсил, несмотря на то, что его пытались отпугнуть, а тетя Акеми простила дядю Канкуро. Он любит его, но хорошо знает, что тот может быть злым и жестоким. Не с Кумо, не с теми, кого бережет и считает семьей. Мама до сих пор повторяет, что нет ничего важнее семьи, только вот и Сай, и тетя Акеми же вначале были посторонними. И их не любили. Кумо целует Сачи в щеку, обнимает ее крепко-крепко и откидывается с нею на плед, расстеленный на траве во внутреннем дворике апартаментов дяди Канкуро и тети Акеми. Она очень живая и подвижная, но рядом с ним всегда ведет себя хорошо. Кумо не нравится признавать, что ее он, все же, любит больше всех на свете. Мичиру, Кента, Шикадай и Иноджин его любимые братья, а Кинико и Иноко — дорогие сестрички. Но к Сачи у него совсем другое отношение, особенное, потому что она его солнышко, которое встало и своими теплыми лучами разогнало все тучи. Все наладилось после того, как она родилась, так кем ей быть, если не солнышком? Мама ведь переживала и за нее, и за тетю Акеми, которой было очень плохо. От него многое стараются скрывать до сих пор, но он всегда был прозорливым и внимательным. А еще — очень любил и любит свою семью. Поэтому он все тянул дядю Канкуро к тете Акеми, видя, что при нем они оба расслабляются. Поэтому нянчил Сачи наравне с мамой до тех пор, пока тетя Акеми не пришла в себя и не занялась своей дочерью. Поэтому и с Саем откровенничал, рассказывая ему что-то про маму. Она сама же не любит чем-то делиться, нужно все делать за нее, без этого никак. Сай его слушал, прислушивался, хоть, кажется, и не понимал, а, может, в тот момент просто не задумывался. Кумо это было неважно. Важным он посчитал то, что его маму наконец-то любят. Тамкен ему нравился, но Тамкен ее никогда так сильно не любил, как Сай. Кумо до сих пор вспоминает его, — Тамкен хороший, он добрый и правильный, но он не их с мамой, — как и разговор с дедушкой Баки. — В чем разница между тем, чтобы любить и нести ответственность? — спросил он у мужчины. Тот посмотрела на него и приподнял брови. — Есть же разница, правда? — Ответственность можно нести и без любви, — после небольшой паузы ответил дедушка Баки. — Из-за каких-то принципов, из-за долга, из-за чего-то еще. — А если любишь? — Кумо наклонил голову набок. — Не несешь ответственность? — Несешь, в том числе и за себя, потому что иначе сделаешь больно. Тамкен бы нес за них ответственность, но мама бы не стала о себе заботиться так, как это делает теперь. Она никогда не забывала о том, что у нее есть сын, но теперь у нее больше поводов быть осторожной. Мама теперь счастлива, она больше улыбается, больше смеется и больше времени проводит дома. У нее теперь есть Сай, Кинико и Кумо, есть братья и сестра, уйма племянников, и Кумо видит, что она наконец-то нашла себя. Мама ведь едва не потерялась, когда вдруг всех забыла. От Кумо все скрывали, но инка, которым он так редко пользовался, позволил ему узнать больше. Он испугался, что мама так и останется где-то в своей голове и больше никогда не назовет его «паучком». Он испугался, что сестричка, которая у него родится, — родится, потому что просто не может не родиться, — не будет вообще знать какая у них замечательная мама. Он испугался, что мама все-таки потерялась навсегда так, как терялась в его кошмарах. Маму вернул Сай, потому что больше никто бы не смог. Маму вернул Сай, потому что любит ее так сильно, что даже к ним в Суну переехал. Сай — не Скорпион, чьи фотографии он нашел в старых фотоальбомах. Он тоже опасный, тоже шиноби, но он никогда не предпочтет бессмертие своей семье, потому что любит ее. Кумо улыбается и целует маленькую ладошку Сачи, вдыхает ее аромат: сладковатый, потому что она только что съела печенье. — Я тебя очень люблю, Сачи-чан, — шепчет он ей. — И поэтому ты всегда должна быть счастливой и здоровой, потому что ты мое солнышко. Хорошо? А я для тебя все-все сделаю. Сачи вряд ли понимает его, но она хихикает и тянется к его лицу, а Кумо улыбается так широко, что у него болят щеки. Грустный художник больше не грустный, потому что подружился с иволгой, которая теперь сидит у него на плече. Девочка нашла своего мальчика с глазами цвета морской волны, и теперь он крепко держит ее за руку. А у Кумо над головой теперь всегда-всегда светит яркое солнце.