Научиться лгать

Зимняя буря проносится по северной части штата Нью-Йорк, вынуждая их оставаться в доме. Температура падает ниже нуля, небо ужасно серое, идет снег, мокрый снег, но самое худшее, как думает Лео, — это ветер. Он яростно воет, заставляя дом скрипеть и стонать, вырубая электричество, поэтому дом становится темным и зловещим. Это напоминает ему о стройке, где Шреддер избил его до полусмерти. Это напоминает ему о похоронах Сплинтера. Это напоминает ему о том, насколько он бессилен против… ну, всего. Лео сказал бы, что дела идут относительно хорошо, но это грозит свести на нет любой достигнутый им прогресс. Он постепенно учится относиться нейтрально к дому, но иногда не может не видеть лужи крови вместо теней, глаза вместо узоров на деревянном полу. Первые несколько дней он занят чем угодно, что отвлекает его от клаустрофобии и паники, грозящей его захлестнуть. Он помогает Донни заменить электропроводку на старой Nintendo. Он потворствует Майки, соглашаясь проглотить вместе целый сезон «Остаться в живых», но он понимает, что не единственный, кого уже тошнит от дома. Возможность выйти на улицу дала Лео иллюзию, что он может проводить все больше и больше времени со своими братьями, но теперь, когда они вынуждены быть постоянно вместе, он вспоминает, почему он обычно изолировался и пытался спрятаться, когда находился в закрытом пространстве. Старые привычки умирают с трудом. Даже для ниндзя он стал удивительно хорошо прятаться. Он не знает точно, потому ли это, что его семья знает, что он находится в доме, или они просто не заметили, что он пропал, но обычно проходит много времени, прежде чем кто-нибудь идет искать. Иногда, сидя в углу чердака или теснясь между ванной и окном, ковыряя заусеницы или дергая кожу на потрескавшихся губах, он думает о том, как легко было бы исчезнуть.

***

Лео смотрит на тарелку с брокколи и курицей, стоящую перед ним. На столе стоит открытый кувшин с молоком, и он не может понять, представляет ли он себе исходящий от него прогорклый запах или оно просто испортилось от всех перебоев с электричеством. Еда выглядит скучной и серой, и хотя он благодарен Майки за то, что он готовит, ему не хочется ничего больше, кроме как отнести еду наверх и смыть ее в унитаз. Он ковыряет ее вилкой, даже не удосуживаясь поднести еду ко рту. Он смотрит на своих братьев, сидящих за столом, и видит, что он не единственный, у кого нет аппетита. Раф выглядит так, будто глотает, не пытаясь распробовать вкус, а Донни удалось съесть только четвертую часть курицы. Даже Майки не плещет энтузиазмом. — Итак, — тянет Майки. — Кто-нибудь хочет сыграть в Монополию? Раф тяжело сглатывает, морщась. — Естественно нет. Мы играли вчера раз двадцать. — Взрывные котята? Лео и Донни обмениваются измученными взглядами. — Нет, Майки, прости. Младший уныло вздыхает, затем широко улыбается, доставая телефон. — Мы могли бы позвонить Эйприл, раз уж электричество вернулось? — Это неплохая идея, — размышляет Донни. — Можем узнать, настолько же ли все плохо у них с погодой. Глаза Майки загораются, когда он набирает ее имя, и звонок проходит почти мгновенно. — Ребята! — отвечает Кейси, а не Эйприл, но даже просто услышав чужой голос, кажется, они все воодушевляются. Раф наклоняется к телефону. — Кейс! Как дела, братан? — Эх, сойдет. Погода в последнее время была просто убийственной. Я бы спросил, каково это снова наслаждаться свежим воздухом, но… — Ага. У нас тоже полное дерьмо, но ничего с этим не поделать, — ворчит Раф. Донни еще немного ковыряет брокколи, но в конце концов сдается, роняя вилку на тарелку. — Где Эйприл? — Ну, думаю, внизу в магазине, пытается привести в порядок ваши вещи из логова, прежде чем мы заберем остальное. Реакция настолько незаметна, что он ее почти не замечает, но Лео не глуп. Он увидел, как глаза Донни расширились на долю секунды, как быстро сомкнулись челюсти Рафа, как рука Майки сжала телефон. Лео чувствует внезапный холодок в воздухе. Если бы не тот факт, что он уже перепроверил все окна, чтобы убедиться, что они закрыты, он бы подумал, что тут сквозняк. — О чем он говорит? Что за вещи из логова? Самое тревожное, что единственное, что доносится с другого конца провода, — это тишина. Кейси никогда не затыкается, даже во сне. Сердце Лео начинает колотиться, взгляд скачет между тремя его братьями. Никто даже не смотрит в его сторону. Донни выдергивает телефон из рук Майки, зависая пальцем над экраном. — Мы позвоним тебе позже, Кейси. Он вешает трубку, глядя на стол. Лео пытается сохранять спокойствие, но его разум не может не делать поспешных выводов. — Ребята, вы меня пугаете. О чем он? Раф прижимает ладонь ко лбу, вонзая ее в череп. Майки выглядит слегка зеленым. Донни просто вздыхает, наконец встретившись взглядом с Лео. — Я хочу, чтобы ты позволил мне договорить, прежде чем задавать какие-либо вопросы. Сможешь это сделать? Лео медленно кивает. — Я попросил Эйприл и Кейси проверять логово раз в неделю, просто чтобы убедиться, что трубы не взорвались или ничего не промерзло. Три недели назад они заметили, что все выглядит, будто туда ворвались. Вещи разбросаны, что-то разбито. Они спасли все, что могли, и попытались найти хоть какие-то зацепки, кто смог найти логово, но… Трудно сказать что-либо наверняка. На кухне такая тишина, что Лео слышит шум ветра за окном. Он смотрит на свои колени, руки, пластрон. Куда угодно, лишь бы отвлечься от ужасного чувства, поднимающегося в груди, тошноты, подступающей к горлу. Предательство всегда имеет один и тот же привкус. — Когда вы собирались мне рассказать? Краска сходит с лица Донни, и Майки выглядит так, словно его поймали за убийством котят. Раф просто смотрит на него, челюсти сжаты, глаза тверды, как камень. Он пожимает плечами, как будто вся эта ситуация — просто пустая трата времени. — Мы не собирались тебе говорить. Лео не может сдержать смех. Это, должно быть, какая-то больная шутка. — Что? Раф закатывает глаза. — Мы не собирались тебе говорить, потому что знали, что именно так ты и отреагируешь. — Раф, — предупреждает Донни. Лео смотрит недоверчиво. — Ты, бля, шутишь? Я реагирую так же, как ожидал бы от любого из вас. Логово разграбили, а вы все ведете себя так, будто в этом нет ничего страшного! Лицо Рафа сердито искажается. — Нет, чувак, это ты реагируешь именно так, как и ожидалось. Сходишь с ума из-за того, что произошло несколько недель назад. Все в порядке, окей? — Лео, — встревает Майки. — Это не приобретет такого большого значения, если ты просто отпустишь это. Мы все здесь, в целости и сохранности. Мы просто найдем новое место, ничем не отличается от того, что мы уже делали раньше, — его тон спокоен, но это не скрывает боли в глазах. — Я думал… я думал, что все уже поменялось. Лео чувствует, как дергается его глаз. Поменялось. Как все могло измениться через месяц, два месяца или даже год? В течение двадцати лет он был запрограммирован думать о наихудшем сценарии, планировать все возможные исходы и быть готовым ко всему. Факт, что кто-то нашел, где они живут, и разнес их дом на куски, звучит точно так же, как и все то дерьмо, о котором он всегда говорил. И снова он не может удержаться от смеха. — Что, значит, все это было просто тщательно продуманным планом, чтобы изменить меня? Чтобы вам было легче меня выносить, так? — Никто ничего не говорил о том, чтобы кого-то менять, — Донни держит руки поднятыми, словно Лео — дикое животное, которого нужно успокоить. — Тебе просто была нужна смена обстановки, вот и все, немного времени, чтобы расслабиться. — Ты врешь, — голос Лео — не что иное, как скрежет, края его зрения размываются. — Есть что-то, о чем вы мне не говорите. — Боже, какой же ты параноик, — Раф произносит это себе под нос, но с таким же успехом он мог бы прокричать это вслух. Лео поворачивается к нему лицом. — Завались, Раф. Тебе всегда было похуй, что я говорю, так почему я должен верить всему, что исходит из твоих уст? — шипит он, указывая трясущимся пальцем на Рафа. Он снова смотрит на Донни. Донни, которым правят логика и разум. Донни, который никогда раньше ему не лгал. Донни, который обращается с ним так, будто он какой-то идиот, который не видит сквозь этот фасад. — Ты лжешь, так что скажи мне ебаную правду-- — Ладно, да! — наконец кричит Донни, так быстро вставая со стула, что опрокидывает кувшин с молоком, стоящий на столе, и жидкость разливается по скатерти и на тарелки. Никто не собирается это убирать. — Да, мы привезли тебя сюда, потому что хотели, чтобы ты изменился. Ты склонен к саморазрушению, замкнут и непредсказуем. Ты понятия не имеешь, как контролировать свои эмоции, а тем более справляться с ними каким-либо здоровым способом. Стало совершенно ясно, что у тебя больше нет чувства самосохранения, и это подвергает опасности не только тебя, но и нас. Как, по-твоему, им удалось найти логово, а? Ты хоть на секунду задумался, что кровавый след прямо к нашему дому будет иметь какие-то последствия? Лео чувствует, что бледнеет, сердцебиение ускоряется. Он помнит, как много было крови, и как мало он тогда об этом думал. — Я не-- — Нет, ты явно вообще не думал. Ни о себе, ни о ком-либо из нас, — шипит Донни. — Я не знаю, почему ты так одержим желанием продолжать рисковать своей жизнью, но мы все устали, Лео. Мы уже давно не хотим такой жизни. Майки и Раф ничего не говорят, глядят только на Лео, их рты сжаты в тонкую линию. Все, что он сейчас может делать, это постараться не сблевать на месте, дыхание выходит коротким, неравномерным. — Может, ты думаешь, что защищаешь эту семью. Возможно, ты думаешь, что все может остаться таким, каким оно было последние несколько лет, но ты ошибаешься, — лицо Донни ужасно пустое, лишенное каких-либо эмоций. — Потому что я обещаю тебе, если ты вернешься к тому, чем ты занимался, Сплинтер будет не единственным, кого нам придется здесь хоронить. Уже долго никто ничего не говорит. Единственный шум на кухне — ровный звук капающего на пол молока. Наконец, Майки пододвигается вперед, его глаза блестят. — В том-то и дело, Лео. Мы не хотим тебя менять, потому что это не ты. Раньше ты был другим. Разве ты не помнишь? Когда мы были маленькими, мы играли и тусовались, и жизнь была чем-то большим, чем просто… это? — Майки уже умоляет, его голос уязвим, как у ребенка. Лео чувствует, как холодеет, как будто по его венам пустили лед. Долгие зимние ночи с горячим шоколадом, приготовленным Сплинтером, Сплинтер с тремя лезвиями, торчащими из груди, совместные долгие игры в приставку, долгие часы, проведенные в ловушке под обломками рухнувшего здания, эйфория от того, что наконец-то нашел друзей, друзей похищают, ранят и используют в качестве приманки, красота заката на крышах, золотисто-красный, красный, красный, красный, красный, красный, капающий из каждой поры его тела, пока ему больше нечего отдать... Он помнит. Каждый гребаный момент, каждый раз, когда его сердце вырывали из груди и сжимали до тех пор, пока оно не лопалось. О, Лео все это помнит. Выражение лиц его братьев почти невозможно вынести, но он не знает, чего они ожидали. Он не знает, чего кто-то вообще ожидал. Разочаровывать их больно, но почему-то больше всего ранит то, что он позволил себе поверить, что все может быть иначе. Голос Лео бесчувствен, тело мертвенно неподвижно. — Нет. Не помню. Он хватает свою сумку с перил лестницы, движения механические и неестественные. — Не делай этого, Лео. Кто бы из его братьев это ни произнес, его голос искажен и приглушен, будто он обращается к нему издалека-далека. — Лео. Пожалуйста. Он собирается открыть дверь, зная, что никто не попытается последовать за ним. Прежде чем уйти, он поворачивает голову и так крепко сжимает дверную ручку, что костяшки его пальцев белеют. — Тот, о ком вы думаете? Его вообще никогда не существовало.

***

Как только его ноги касаются снега, он бежит. Он бежит так быстро, как только позволяют мышцы, ветер бьет ему в лицо так сильно, что кажется, будто лезвия впиваются ему в щеки, глаза слезятся от холода. Он, спотыкаясь, пробегает сквозь двор к деревьям, сумка стучит по бедру, ветки деревьев хлещут по коже. Ему кажется, что кто-то зовет его по имени, но, если подумать, это, скорее всего, ветер. Солнце садится, отбрасывая последние резкие дневные тени на снег под ногами Лео. Он не знает, куда бежит, ему все равно. Где угодно лучше, чем в этом проклятом доме. Он бежит, пока его нога не зацепляется за корень дерева, и он не падает на землю. Прежде чем он осознает, что делает, он вытягивает руки вперед, чтобы поймать себя, как будто его не учили делать что угодно другое. Неудивительно, что он чувствует резкую боль в предплечье, а когда приземляется лицом в снег, все, что он может сделать, это кричать. Глупый, глупый, глупый идиот, тупой идиот, слабый, жалкий, глупый, слабый, тупой, жалкий идиот, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ, ТУПОЙ. Он кричит до тех пор, пока не прекращает дышать от количества снега у него на лице, кричит до тех пор, пока его голос не надломился и не перестал издавать ни звука. Медленно он садится на колени, глядя на свою руку. Из кожи не торчат кости. Крови тоже нет. Предплечье начинает пульсировать, но он помнит, как переломы ощущались раньше. Это ничто. Реально, это так тупо. Должно быть, он глуп, раз хочет увидеть какую-то травму. Раньше он гордился тем, что выходил из боя нетронутым. Чем меньше он был ранен, значит, тем лучше он дрался. Затем, когда все стало серьезно, он понял, насколько глупой была вся эта идеология. Если он облажался во время боя и все равно сумел выйти победителем, значит, он сильнее. Сколько людей могли бы похвастаться, что их кололи, резали, пинали, избивали, и они все еще стояли на ногах после всего этого? Оглядываясь назад, возможно, эта идеология тоже была глупой. В конце концов, какой идиот находит утешение в собственной гибели? Он такой, сука, тупой.

***

Лео так долго бродит в темноте, что теряет счет времени. Ветер утих, но холод все еще кусается. Зубы стучат, ноги болят, а рука ноет настолько знакомой болью, что ее легко игнорировать. Таща ноги по снегу, он задается вопросом, что делают его братья. Он надеется, что они его не ищут. Он надеется, что, может быть, просто возможно, они наконец сдались. Он больше не чувствует себя целиком… тут. Ему интересно, если они его ищут, то что они найдут. Тело? Призрака? Он с силой похлопывает себя по боку и понимает, что потерял сумку где-то в лесу. Там был его телефон. Ну что ж.

***

В конце концов, его ноги больше не хотят сотрудничать. Он снова спотыкается, на этот раз ни обо что, и обнаруживает, что больше не может подняться. Что бы сказала о нем его семья, если бы увидели его таким? Что бы сказал Сплинтер? Это вообще важно? Он смутно чувствует неестественное тепло на коже, в ушах медленно пульсирует сердцебиение. Бля, он так устал. Не требуется никаких усилий, чтобы просто лежать в снегу, прижав колени к груди и держа голову руками. Он всю жизнь старался быть хорошим. Хорошим братом. Хорошим сыном. Даже если так и не вышло, Господь знает, он пытался. Он задается вопросом, можно ли хоть теперь позволить себе быть немного эгоистичным. Когда его веки закрываются, он думает о том, как легко было бы исчезнуть.