Глава 57

      Подкравшись к двери в спальню родителей, Генри постарался как можно тише открыть её. Ему редко удавалось застать маму и папу спящими, а очень хотелось. Он и сам не знал, почему возникло это странное желание. Просто появилось. Наверно, тогда, когда он в очередной раз пришел их будить и понял, что они притворяются.       Мальчик осторожно открыл дверь и, войдя в полутёмную из-за раннего времени спальню, также осторожно постарался её закрыть. Только после этого он обратил внимание на кровать, родители лежали в обнимку с закрытыми глазами. Но Генри знал, что это ничего не значит, да и не представлял он, как можно спать, когда на тебе практически лежат. Так что папа точно притворяется. Тяжко вздохнув от очередной неудачи, ребёнок уже не таясь подошёл ближе и забрался на постель со стороны мамы. Всё же мальчик пришёл сюда так рано не только для того, чтобы подловить родителей, у него есть довольно веский повод.       — Мам, — Генри зовёт Эвелин негромко, но достаточно настойчиво, чтобы даже обычный человек проснулся.       — Генри? Ты почему не спишь в такую рань? — приподнявшись с груди мужа, спрашивает ведьма. В душе радуясь тому, что с тех пор, как их сын научился самостоятельно выбираться из кроватки и доставать до ручки двери, она следила, чтобы они с мужем засыпали достаточно одетыми.       — Мне бабушки приснились, — выдаёт мальчик и, видя, как нахмурилась мама, добавляет: — Они хотят поговорить с тобой. Сказали, дело важное.       — Ясно, — сонно потерев глаза, произносит Иви и, приподняв одеяло одной рукой, другой сгребая сына под его хихиканье, укладывает рядом с собой. Накрыв ребёнка одеялом и прижав его к себе спиной, ведьма приказывает: — А теперь спим.       Генри ещё немного похихикал, но вскоре пригрелся и задремал. Никлаус, проснувшийся ещё в момент, когда сын вышел из своей комнаты, перевернулся на бок и, уткнувшись носом в макушку жены, обнял их обоих поверх одеяла. Гибриду, конечно, было любопытно, что там захотела от любимой Эстер, но не настолько, чтобы прерывать воцарившееся в комнате настроение.       Долго, впрочем, они не провалялись, ребёнку хватило ещё чуть больше получаса сна, чтобы вновь начать возиться. Эвелин, подавив тяжкий вздох, выпустила из своих объятий сына.

***

      Завтрак проходил в довольно гнетущей обстановке, впрочем, ни Хейли, ни её семья этого не замечали. Да и Генри больше улавливал напряжение родителей, чем понимал происходящее.       Элайджа был рассеян и печален, хоть и держал привычную ничего не выражающую маску вместо лица. От Никлауса не скрылось происходящее с братом, как и то, что Фрея это тоже видит и, вероятно, знает причину. Гибрид не любил секретов, уж точно не тех, что таили от него. И ему хватило лишь короткого взгляда на Элайджу, чтобы дать тому понять, что им предстоит откровенный разговор.       Эвелин, уверившись, что Генри не против поиграть с Хоуп, сразу после завтрака, прихватив с собой Фрею, отправилась на встречу с древними ведьмами. Насчёт остальных она не волновалась, веря, что взрослые люди найдут чем себя занять.       Иви не особо боялась встречи со свекровью и ее сестрой. И даже сильный неизвестный злой дух, довлеющий сейчас над кварталом, хоть и пугал ее этой своей неизвестностью, не сумел породить у нее сомнения в своих силах. А вот взгляд мужа, знавшего, что она задумала, буквально настаивал, чтобы она подстраховалась. И Эвелин не решилась пренебречь безмолвным беспокойством Ника и не стала действовать в одиночку.       Узнав о том, что мать и тётка жаждут пообщаться с невесткой, белокурая ведьма была не рада этому. А на фоне вчерашних откровений младшего брата у нее только возросло нежелание идти на встречу с Эстер и Далией. Уже в подвале, устроив всё для ритуала, старшая Майклсон всё же выражает сомнения, что терзали её.       — Думаешь, хорошая идея идти туда одной? — сжав кулаки, спрашивает Фрея.       — Хорошая идея — оставить тебя здесь, чтобы ты меня вытащила, если что, — уверяет сестру мужа Иви. Она и сама не горит желанием общаться ни со свекровью, ни с её сестрой. Но отдать им должное — они исправно следовали их договору, и это сообщение через Генри было первым таким непосредственным вмешательством в их жизнь. Эвелин просто не могла его проигнорировать, не тогда, когда в городе происходит чёрт знает что.       Лёжа в круге под мерный речитатив Фреи, который, впрочем, не сильно-то и нужен был рыжей ведьме, чтобы погрузиться в мир, созданный ею, она просто закрывает глаза. А открывает их уже в знакомой хижине.       Эстер с её появлением встряхивается, будто отвлекаясь от чего-то важного. Иви видит и Далию, что только повела плечом на её появление, продолжая заниматься своим делом. Но по наклону головы тёмной ведьмы сразу понятно: она всё внимание с перебираемых трав сосредоточила на них.       — Генри сказал, вам есть что мне сообщить, — выразительно посмотрев на свекровь, говорит Эвелин. От неё не ускользает и то, как сестры после сказанного ею переглядываются. Нечто похожее она видела в исполнении Ника и Элайджи, но у них всё это выглядело более плавно и незаметно.       — Не нам, — уловив что-то во взгляде сестры, отвечает Эстер. — Местные предки хотят пообщаться с тобой.       — А им что могло понадобиться? — вполне искренне удивляется Иви, опять улавливая чужое общение взглядами.       — Они хотят поведать тебе о «Пустой», — на этот раз берёт слово Далия, откладывая в сторону травы и корзины, в которые их перекладывала.       — Тогда я готова их выслушать, — взяв паузу на недолгие размышления, серьёзно произносит Эвелин. Сложив руки на груди, рыжая ведьма выжидающе выгибает брови, оглядывая женщин.       Далия на чужую пантомиму лишь весело хмыкает, а Эстер закатывает глаза. Никому из присутствующих не нужно и пальцем шевелить, чтобы позвать так называемых «предков».       Стук в дверь хижины вполне ожидаем всеми тремя ведьмами, собравшимися в ней. И этим же ведьмам достаточно просто посмотреть на дверь, чтобы та сама собой распахнулась. Гостье не нужно другого приглашения, она с напускной невозмутимостью и важностью заходит на чужую территорию.       — Женевьев? — без особого удивления вместо приветствия произносит Эвелин. — Давно не виделись.       — Эвелин, — тихим, но твёрдым тоном отвечает Женевьев. Держась гордо, ведьма выдаёт своё состояние сжатыми кулаками и излишне задранным подбородком. — Я здесь не для обмена любезностями.       — Я в курсе, — растянув губы в улыбке, что, впрочем, не коснулась ее глаз, уверяет Иви. — Ты пришла, чтобы поведать мне о «Пустом духе». И я готова тебя выслушать.       — Да, — самой себе кивнув, женщина, прищурившись, смотрит на Эвелин. — Пустая. Сестры уверены, что она не то, с чем даже ты сможешь справиться. — Проговорив это, Женевьев замолкает, ожидая возражений или уверений от девушки, что она со всем сможет справиться, а не дождавшись, продолжает, добавив в голос каплю презрения: — И ни твои «особенности», ни то, что вы похожи, тебе не поможет, Эвелин.       — Ты пришла говорить о Пустой, — скривив губы от чужого тона и посыла, не особо скрытого в чужих словах, Иви велит: — вот и говори о Пустой. Или наш разговор окончен.       — Хм, — почти фыркнув на слова девушки, Женевьев немного, но вполне видимо расслабляется, не дождавшись более радикальных действий на свои слова. Ни от Эвелин, ни от обитательниц этого места не исходит агрессии, и ведьма продолжает, наконец переходя к тому, зачем пришла: — Всё началось за тысячу лет до основания этого города. Два соперничающих племени решили объединиться. Решив, что их мирный союз положит начало эпохе гармонии, они устроили свадьбу. Могущественный колдун и ведьма создали единый клан…       Повествование лилось из уст Женевьев как заученный и не раз отрепетированный текст, который даже занимательным было не назвать, до тех пор, пока она не перешла к главному. Ритуалы. Неизвестные и непонятные ритуалы, что проводились над беременной ведьмой, точнее над её ещё нерождённым дитя. Пришедшая по велению предков не вдавалась в подробности, но и озвученного хватало, чтобы Иви нахмурилась.       — …Её назвали Инаду. Скоро стало известно, что она сильнее, чем кто-либо мог представить. И при этом она жаждала ещё большей силы. Так и родилась Пустая, — закончив рассказ, Женевьев не успевает перевести дух, сталкиваясь с подозрением в зелёных прищуренных глазах.       — Что за ритуалы они проводили? — задаёт вопрос Эвелин, стоило ей понять, что женщина сказала всё, что собиралась.       — Это неважно, — отмахивается от чужого вопроса Женевьев, продолжая, — важно то, что тебе с ней не справиться без нашей помощи.       — С чем я справлюсь, а с чем нет, решать только мне, — фыркает в ответ Иви.       — И поэтому ты велела регенту восстановить с нами связь? — ехидно замечает на это женщина.       — Эвелин, — прерывает разгорающийся спор Эстер, окликая невестку. И, обратив свой взгляд на гостью, произносит: — Продолжай. Почему племя и семья не остановило её?       — Думаю, они пытались, но что-то пошло не так, — фыркает Эвелин, ловя на себе ещё один укоризненный взгляд свекрови и веселый от Далии, она их игнорирует.       — Да, они хотели обратить то, что сотворила их магия, — вернувшись к повествованию, Женевьев опять говорит тем же размеренным тоном. — Но это стало началом конца. Она росла и жаждала всё большей силы. Инаду забирала жизнь в любых её проявлениях и формах, её голод был неутолим…       — Мне всё больше интересно, что за ритуалы над ней творили, — мрачнея от озвученного описания, прерывает женщину Эвелин.       — Это… — всё с тем же пренебрежением в голосе начинает Женевьев, недовольная, что её прервали.       — Важно, — настаивает на своём Иви и, смирив закипающее в ней недовольство, дополняет: — Как и то, как её обратили духом. Это-то ты можешь рассказать?       — Когда её зло стало слишком велико, — тоном, как будто делает великое одолжение говорит Женевьев, — племена объединились против неё. Старейшины племени смогли пленить её мистическими узами, но даже такая сила не могла сдержать Инаду. Никакая магия была не властна над ней. — Сделав небольшую паузу и не дождавшись каких-либо комментариев, ведьма продолжила: — Смерть казалась единственным выходом. И четыре сильнейших старейшины вложили часть своей магии в могучий топор. Когда он был готов, они отдали его её матери…       — Та, кто дала ей жизнь, должна была её отнять. — вдруг прерывает чужие слова Эстер. Не скрывая своего шока, она продолжает повествование вместо Женевьевы. — Но прежде чем быть убитой, дитя наложила заклинание, силу которому дала её гибель. Она прокляла всех присутствующих, чтобы раз в месяц они становились теми, кого использовали против неё. Волками.       — Инаду создала оборотней? — не столько заинтересованно, сколько для того, чтобы увериться в сказанном, спрашивает Эвелин у Женевьев. Но ответ ей особо и не нужен, всё понятно по выражению лица. Не то чтобы эти новости значили хоть что-то, впрочем, всё озвученное можно обдумать и позже, когда она разберется с Пустой. А пока: — Откуда информация?       Эстер встряхивает головой после прозвучавшего в её сторону вопроса и, ловя на себе любопытный взор сестры, отворачивается от собравшихся, чтобы собраться с мыслями. Жаркие ночи, которые подарили ей Никлауса, всплывают сладкими воспоминаниями, что затмевает горечь их послевкусия.       — Энсел рассказывал мне легенды о сотворении оборотней, — собравшись с силами, прерывает наступившую тишину Эстер. И, совладав с собой, белокурая ведьма, развернувшись, добавляет: — Правда, там не упоминалось о ритуалах, что творили над дитя.       — Да, Инаду была той, кто наложил это проклятие, — подтверждает Женевьев, — и первой проклятой была её мать.       — Та, что родила её, а потом убила, — прикрывая глаза, говорит Иви, даже мысленно не желая представлять, сколько магических уз это всё породило между Инаду и её убийцей.       — И кто же ныне из живых является их потомком? — закинув ногу на ногу и устроившись поудобней на своей лавке, интересуется Далия. Для неё не составило труда сделать правильные выводы из этого затянувшегося разговора.       — Лабонэр, — фыркает в ответ Эвелин, отвечая на заданный не ей вопрос, видя и удивление в глазах Женевьев, и насмешливое веселье Далии.       — Да, — с подозрением смотря на Иви, подтверждает Женевьев и, словно в никуда, произносит: — Всё решает родословная, только это сработало против неё.       — Значит, чтобы убить её, нужна лишь кровь Лабонэр? — провокационно спрашивает Эвелин, она не верит, что всё может быть так просто. Будь так, с Пустой бы расправились многие века назад.       — Нет, она её ослабит, но не убьёт, — предсказуемо возражает Женевьев и с ощутимой долей пафоса в голосе говорит: — Нам нужно заточить её. А для этого…       — Нужна жертва, — перебивает Иви в раздражении, чувствуя, как всякое и без того не великое желание сотрудничать с «предками» сходит на нет. — И кого, по-вашему, мнению, нам стоит убить?       — Ты не понимаешь, — с явной досадой почти стонет Женевьев, — вам её не одолеть! Тебе её не одолеть, Эвелин. Она принесёт гибель всем. Всему живому! — и, чуть успокоившись, продолжает: — Не лучше ли заплатить малую цену?       — Это ты, видимо, забыла, с кем имеешь дело, Женевьев, — зло произносит Эвелин, вскидывая руку и заставляя гостью упасть на колени и схватиться за горло. На это ни одна из древних ведьм никак не реагирует, разве что губы Далии расплываются в усмешке. Но Иви надоело торчать на пороге, выслушивая по большей части бесполезную информацию, в то время как от её вопросов отмахиваются. — Кого твои сестры записали в необходимые жертвы? — нависая над подвластной её магии душой, спрашивает ведьма. — Говори!       — Никлаус… Элайджа… — почти шёпотом вынужденная отвечать произносит Женевьев, не в силах противостоять подавляющей мощи. — Любой из первородных подойдёт.       — А Марсель? — любопытствует Эвелин, склоняя голову к правому плечу. Ей особо и не нужен ответ, она уже поняла примерные критерии отбора.       — Хуже, нужно больше силы, — выплёвывает в ответ всё ещё коленопреклонённая ведьма, подтверждая мысли Иви.       — Справимся без жертв, — раздраженно бросает в ответ Эвелин и, возвращаясь ко всё ещё волнующей её теме, спрашивает: — Так что там с ритуалами?       — Мы… Не знаем… — без особой охоты бормочет Женевьев, опуская глаза и ощущая, как чужая сила перестаёт довлеть над ней.       — Что ж, другого и не стоило ждать, — устало произносит Иви и, отвернувшись от продолжающей стоять на коленях, дополняет: — Значит, спросим у того, кто знает.       Кивнув обеим древним ведьмам, Эвелин уже собиралась их покинуть. Рыжая ведьма видит, что сестры так же, как и она, не были рады задумке «предков». Даже несмотря на то, что Эстер долгое время и сама хотела, если не вспоминать о мотивах, двигающих ею, чего-то подобного, чужие поползновения в сторону её детей ведьме не пришлись по вкусу, и она явно собиралась что-то сказать. Но ни одна из них не успела исполнить задуманное.       — Постой! — окликает отвернувшуюся от неё девушку Женевьев. — Ты должна помочь нам! Без нашей помощи…       — Я ничего вам не должна, — даже не поворачиваясь через плечо, кидает Иви. — И без помощи тоже как-нибудь обойдусь.       — Эвелин, — вмешивается вдруг Далия, что почти на протяжении всего разговора сидела молча. Дождавшись, пока на неё обратят внимание, тёмная ведьма продолжает: — Ты права, не воспринимая всерьез их пустые посулы и угрозы. И помощь тех, кто не смог справиться с давно мертвой ведьмой, тебе ни к чему. Но остальным в городе она не помешает.       Закончив свою речь, Далия возвращается к отложенным до этого момента травам, тем самым давая понять, что больше ничего добавлять не собирается. Иви понимает правоту сказанного только что ведьмой и готова к ней прислушаться, несмотря на своё предвзятое отношение как к «мёртвым сёстрам» в общем, так и к местным «предкам» в частности.       — Я услышала тебя, — обращаясь к делавшей вид, что не ждёт реакции на свои слова ведьме, говорит Эвелин. И так же, не поворачиваясь через плечо, бросает Женевьев: — Я передам Винсенту и остальным вашу готовность к сотрудничеству. Будьте готовы.       Оставив последнее слово за собой, Иви покидает обитель мёртвых. Глубокий вдох, и она открывает глаза в подвале, там, где и закрыла их не так уж и давно.       — Ты долго, — оповещает Фрея, пересекая круг и протягивая ей руку. — Что они хотели?       — Не они, — принимая помощь, отвечает рыжая ведьма, — «предки» выразили желание помочь нам с Пустой.       — И? — заинтересованно смотря на невестку, произносит Майклсон.       — Поделились кое-какой информацией, — фыркает на собственные слова Эвелин, начиная отряхиваться и убирать следы проведенного ритуала. — И яростно хотят восстановить связь с потомками.       — «Предки», — морщится, произнося это слово, Фрея, помогая в уборке и делясь своим мнением, — не думаю, что им стоит доверять.       — Не стоит, но местным нужна защита от влияния Пустой, — серьёзным тоном произносит Иви и, тяжко вздохнув, дополняет сказанное: — Хотя бы такая.

***

      Видеть старшего брата с утра пораньше не в кабинете с бумагами, на обилие которых он не так давно жаловался, а возле бара было ещё одним тревожащим «звоночком». Да ещё и не с бокалом в руках, а целой бутылкой. Нет, Элайджа, как всегда, безупречно выглядел, дорогой костюм, опрятная причёска, вот только галстук отсутствовал, да и костюм был ещё вчерашним.       — Поговорим? — предлагает вслух Клаус, подходя ближе.       — Тебя Фрея отправила? — хмурится на предложение младшего брата первородный. После успокаивающих речей от старшей сестры следовало ожидать что-то такое. Но Никлаус — последний, с кем он хотел поделиться тем, что всплыло в его голове после воздействия Пустого. Элайджа ещё не забыл, как соперничал с ним за внимание Татьи, и пусть брат в итоге переключил своё внимание на Эвелин, это мало что меняло. Вампир не без оснований полагал, что убитая им девушка была не только его первой любовью.       — И без неё понятно, что с тобой что-то происходит, брат, — возражает гибрид, не упуская из виду сложное выражение лица Элайджи, что за краткий миг успело показать горе, сожаление, злость и ещё десяток эмоций.       — Пф, — в итоге фыркает первородный вампир и, протянув почти пустую бутылку, спрашивает: — будешь?       Клаус без слов забирает предложенное и, сделав глоток прямо из горла, присаживается рядом. Всем своим видом давая понять, что без разговора уходить он не планирует, гибрид возвращает бутылку брату.       — Века я пытался побороть тьму и жестокость в тебе, брат, — печальным тоном начинает всё же говорить Элайджа, немного встряхивая почти пустую бутылку в своих руках. Алкоголь мало помог с тем, что внезапно навалилось на первородного. Осознание того, что он натворил, больно ударило его, и вампир не уверен, что когда-либо оправится от этой раны. Но рассказать всё Клаусу нужно. Он должен знать.       — А нужно было всего лишь вернуть к жизни Эвелин, — горько хмыкает на свои же слова мужчина после недолгой паузы, вновь прикладываясь к бутылке.       — Что ты имеешь в виду? — заводится с пол-оборота гибрид. Он бы не сказал, что возвращение Иви в его жизнь избавило его от перечисленного Элайджей. Нет, вся его «тьма» определённо осталась с ним и, возможно, даже ещё больше сгустилась. Ведь стоит представить, как что-то случится с его женой, как ярость вспыхивает с такой силой, которой он не помнил за собой никогда. Просто его ведьмочка вместе с собой принесла в его жизнь свет.       — О, я ничего не имею против неё, поверь, — печально улыбнувшись, уверяет первородный и, став привычно серьёзным, продолжает: — Я могу быть только благодарным ей за всё…       — …Особенно за то, что она всегда видела, кто я, — не просто серьёзным, а уже мрачным тоном заканчивает Элайджа после небольшой паузы.       — И кто же ты? — уточняет Клаус, не веря в те догадки, что начали его посещать. Не может же его брат, всегда такой правильный и благородный, разочароваться в жизни? А выглядел он именно так.       — Чудовище, — меланхолично отвечает на заданный вопрос первородный и допивает бутылку.       — Может уже объяснишь, с чего такое упадническое настроение, брат? — только больше раздражается Клаус. И ехидно бросает: — Только не говори, что у тебя кризис среднего возраста.       — Пф, — фыркает в ответ Элайджа и наконец решается, — помнишь Татью?       — Татью? — озадачивается Клаус, не понимая, при чём тут двойник, умерший больше тысячелетия назад.       — Татью убил я, — признается в страшном для него грехе Элайджа и не может сдержать слез. Безжалостно продолжая говорить то, что не покидало его голову всё то время, как воспоминания открылись ему: — Безжалостно преследовал, насытился её плотью. Это я отнял её жизнь, а мать взяла вину на себя…       Не такого поворота в этом разговоре ожидал Никлаус. Он давно не думал о прелестной вдовушке, что кружила когда-то его голову своей улыбкой и призывным взглядом. Искренне веря, что любит её, Клаус всерьёз боролся с братом за её внимание и даже получал его, что только подогревало интерес молодого мужчины. Но всё это ушло, стоило ему встретиться взглядами с Эвелин. Нет, осознание рождающегося в его сердце чувства пришло к нему далеко не сразу. Он тогда ещё, кажется, шутил с приятелями из деревенских, что такие колдовские глаза, должно быть, хорошо служат для пленения души. И, будучи простым человеком, долго цеплялся за Татью и те порывы, что она вызывала в нём, не признаваясь даже самому себе, куда на самом деле то и дело устремляется его взор.       — Но хуже того, — отставляя бутылку, продолжает Элайджа, несмотря на задумавшегося младшего брата, — я, как трус, позволил ей стереть это из моих воспоминаний.       — Если мать стёрла тебе память, — цепляется за слова старшего брата Клаус, отгоняя бесполезные по сути воспоминания давно минувших дней, и задаёт вопрос, — то как ты вспомнил?       — Пустой знатно покопался в моей голове, — саркастично отвечает первородный, берясь за следующую бутылку. Но его порыв прерывает звонок мобильного. Видя «Эмма» на засветившемся экране телефона, что пришлось доставать из внутреннего кармана, Элайджа, с силой сжав зубы, сбрасывает звонок. На предложение же занести контакт в чёрный список, на секунду задумавшись, всё же отвечает отказом.       — И что ещё, кроме очередной аферы матери, он открыл тебе? — с подозрением интересуется Никлаус, смотря, как брат, оставив телефон в покое, открывает очередную бутылку.       — Ничего, — уверяет Элайджа, делая первый глоток, и, понимая беспокойство гибрида, добавляет: — Я чист, Фрея проверила.       — И твоё состояние вызвано правдой об убийстве Татьи? — уточняет Клаус, с одной стороны, прекрасно понимая чувства брата, с другой — не помня такой скорби о смерти других возлюбленных Элайджи, а их было немало.       — Нет, — печально улыбнувшись, после недолгой паузы признается первородный, и по всегда собранному и готовому ко всему мужчине видно, как тяжело ему даются слова. — Столько лет я пытался бороться с чудовищем внутри тебя, Никлаус, — тон вампира наполнен горечью, — а стоило начать с себя.

***

      Марсель никогда не думал, что дойдёт до такого. Когда-то он пытался спасти невинных девушек, по сути детей, от участия в жутком ритуале «Жатвы», а сейчас, напротив, сопровождает Винсента в попытке уговорить остатки клана Французского квартала вновь провести его. Уходя от Майклсонов после подслушанного разговора между Софьей и Клаусом, мулат думал, что просто организует поиски «Пустого» с помощью подчиняющихся ему вампиров. Но вместо этого служит наглядной угрозой для нерешительных и без того запуганных ведьм. И их уговоры не помогают, возможно, его присутствие даже излишне, и пугает ведьм, но темнокожий колдун не гонит его.       Наткнувшись на бескомпромиссное упрямство ведьм, Гриффит прибегает к последнему аргументу, что у него остался. Эвелин. И, озвучив не имеющую иного трактования угрозу рыжей ведьмы, колдун наконец находит толику понимания. Но немедленного ответа ему, естественно, не дают. Только назначенная встреча на месте силы в определённый час даёт понять, что ритуалу быть. Большего Винсенту и не надо.       Идя по кварталу после выматывающих переговоров, Гриффит замечает это первым.       — За нами следят, — еле слышным шёпотом бросает колдун сопровождающему его вампиру.       — Кто? — мрачнеет от озвученного Жерар, ведь он ничего такого не заметил.       — Ведьмы, — отвечает Винсент, всё так же идя вперёд, но теперь его путь ведёт не домой, а просто прямо.       — Что будем делать? — интересуется Марсель, ведь следящие за ними ведьмы, скорее всего, приспешники Пустого, и их количество неизвестно.       — Предлагаю их подловить, — говорит в задумчивости Гриффит, — но нам нужно удаленное от других живущих ведьм помещение.       — Мой лофт, — предлагает вампир, — там сейчас живёт Джош, но он уже должен быть в баре.       — Идём, — согласно кивнув, меняет траекторию движения колдун.

***

      Времени на подготовку у Винсента было впритык, что-то серьёзное он сделать и не успел. Появление в лофте, теперь уже Джоша, Доминика вместе с парой других колдунов было ожидаемо и в то же время неожиданно.       — Доминик? — удивлённо произносит Марсель.       — Он первожрец Пустого, — не отводя взгляда от противников, но пока не предпринимая ничего, бросает Гриффит.       — Его же вроде как убили? — ещё больше удивляется этой информации Жерар, он хоть и присутствовал в доме, когда Элайджа встречался с первожрецом, не узнал того по голосу, к которому, впрочем, не особо прислушивался, его в тот момент интересовал другой разговор. Сейчас он понимает, что дело не обошлось без магии, и в то же время задумывается о последних событиях. И появление в заброшенном доме Клауса, а главное, его поведение не кажется больше чрезмерным, начиная быть вполне себе своевременным. Кто знает, к чему бы привело то, что посоветовал этот, как оказалось, первожрец, успей исполнить это Марсель.       — И смотрю, для тебя, Винсент, это отнюдь не сюрприз, — гневно произносит Фрея, появляясь в дверях и тут же сворачивая шею стоявшему ближе всего к ней колдуну.       — Фрея, — с досадой произносит Гриффит, даже не зная, чем недовольный больше, появлением Майклсон или её убийством того, кому он рассчитывал сохранить жизнь.       У вампира таких дилемм не стоит, он, быстро оказавшись рядом с ещё одним неизвестным ему колдуном, сворачивает ему шею, пока Фрея заставляет Доминика своей магией упасть на колени и схватиться за голову.       — Может, поможешь? — сквозь зубы и напряжение проговаривает белокурая ведьма, стреляя глазами в темнокожего колдуна, что растерянно смотрит на всё происходящее. Она чувствует, как противостояние с Домиником буквально пожирает все её силы. Но убивать его нельзя, раз уж после Элайджи тот выжил, это шанс узнать у него об Пустой больше.       После слов девушки Винсент будто просыпается и таки возводит барьер вокруг уже почти лежащего на полу последователя Пустого. Его магия вряд ли сдержит мужчину надолго, но на какое-то время лишит его магии и возможности уйти точно.       С шипением выпустив воздух сквозь яростно сжатые челюсти, Фрея опускает руку, что подняла, воздействуя на Доминика. И переводит раздражённый взгляд на Гриффита.       — Зачем ты здесь? — уловив на себе недовольный взор ведьмы, спрашивает темнокожий колдун.       — Тебя искала, — бросает в ответ со всем тем раздражением, что ощущает сейчас Майклсон, — предки связались с нами и хотят восстановления связи. Уверяют, что без них с Пустой не справиться. — обозначив причину своего прихода, девушка переводит свой взгляд на начавшего приходить в себя после её воздействия колдуна, — А ты тут развлекаешься с тем, кто давно должен быть мёртв.       — Ты тупица! — начиная подниматься с пола, Доминик выплескивает свой гнев на Фрею. — Ты не представляешь, с кем имеешь дело! А-а-а!       Крик срывается с губ жреца Пустой, стоило ещё больше разозлившейся на его слова ведьме поднять свою руку. Девушке плевать, сколько уйдёт сил на пустое по сути заклинание, но спускать чужие слова с рук она не станет.       — Фрея! — пытаясь перекрыть голосящего от явно пыточного заклинания Доминика, зовёт Винсент.       — Что? — прервав свои действия, в ещё большем раздражении, чем пребывала до этого, спрашивает Майклсон.       — Прошу, успокойся, — поднимая руки перед собой, увещевает Гриффит.       Но воцарившуюся тишину прерывает почти весёлый хохот заключённого в барьер колдуна. Отсмеявшись, он заходится в хриплом кашле, воздействие девушки не прошло для его организма бесследно. После чего, приняв сидячее положение, он замечает, что все взгляды обращены к нему.       — Дайте угадаю, — осмотрев собравшихся, произносит мужчина, — у вас есть вопросы.

***

      Отправив Фрею к Винсенту, Эвелин не спешит подниматься из подвала. Её взгляд то и дело прикипает к кости, что огорожена по всем правилам предосторожности, которые ей только известны. Сомнения гложут её, но ведьма всё же решается. Да, «предки» рассказали многое об Инаду, даже практически всё, кроме стопроцентного рецепта, как избавиться от неё. А ещё прямым текстом сказали, что она против Пустой так же бессильна, как и другие ведьмы, во что Иви не спешит верить. Вот только ритуалы, что проводились над ещё нерожденным дитя, не дают ей покоя.       Интуиция ли или что другое, но она знает: ей нужно узнать, что это были за ритуалы. «Предков» спрашивать бесполезно, она это уяснила. И не потому, что они не хотят говорить, скорее всего, они и в правду сами не знают, что там были за ритуалы. А единственный, кто знает наверняка, это мать Инаду. Вот только она мертва веков пятнадцать как, если не больше. Но у Эвелин есть способ достать даже так давно почившую ведьму, особенно владея костью, что принадлежала хоть и не ей, а её дочери. Главное, взывая к матери Инаду, не вытащить саму Пустую.       Поймав себя на том, что размышляет, как именно запереть проблемную ведьму, что жаждет оказаться среди живых, Иви встряхивается и решительно приступает к делу. Интуиция на её памяти еще никогда не подводила, стоит ей довериться.       Довольно быстро она подготавливает необходимый ритуал, что вновь должен был отправить её на грань, но куда как дальше и глубже. Неплохо было бы озаботиться подстраховкой, но не Генри же звать участвовать в этом. А Фрею она сама отправила проконтролировать возвращение «предков».       Чувствуя под кожей зуд нетерпения, Эвелин решительно разрушает барьер, в котором заключена кость, после чего вместе с ней укладывается в сотворённый ею круг и читает заклинание. Обхватив левой рукой свой кулон, что долгую тысячу лет привязывал её к миру живых наравне со связью с Никлаусом, правой ведьма крепко держит старую кость.       Полутьма и клубы тумана, что, впрочем, стелется где-то вдалеке, — знакомый пейзаж. Но ни холода, ни синего света, коих Иви подсознательно опасалась, здесь нет. Только больших размеров хижина, обтянутая шкурами, встречает её. Из единственного проёма хорошо видно свет горящего внутри огня. Словно приглашая, он мерцает в глубине. Глубоко вздохнув, Эвелин решительно отправляется на встречу, на которую её, скорее всего, не ждут.       И рыжая ведьма оказывается права, мать Инаду ни разу ей не рада, особенно после озвученных вопросов. Она было заикнулась о способе, которым можно сделать её дочь уязвимой и отправить обратно в заточение. Для него и нужно «всего лишь» четыре неуничтожимых вещи, какими и стали в свое время кости Инаду. Якоря, что, заключив в себе часть души, не дают ей вновь стать целой. Поэтому они были так ей нужны для возрождения. Вот только Эвелин не видит смысла в очередном заточении могущественного духа, что уже не раз, если верить Винсенту, творила всё, что ей вздумается, в стане живых, несмотря на чужие ухищрения по ее сдерживанию. Да и без подсказок той, к кому она пришла, Иви могла бы провернуть с Пустой такой же или похожий фокус.       И интуиция, продолжающая шептать ведьме про непонятные ритуалы, проведенные над беременной, заставляет её настаивать на той информации, которая ей нужна. И мать Инаду ломается, Эвелин видит, как неохотно рано умершая женщина начинает рассказывать всё, что знает. Она не в курсе, к кому именно в песнях и заклинаниях, что читали над ней, обращались старейшины. Знает лишь, что это кто-то очень древний, настолько, что даже в их время оно считалось старым.       Только выудив из памяти первой волчицы всё, что та смогла вспомнить, Эвелин прощается, собираясь уходить. Уже встав со шкуры волка и сделав шаг к проёму, ведущему из хижины, она слышит:       — Будь осторожна, дитя, — тихий сломленный голос, которым девушка говорила всю их беседу, заставляет Иви остановиться, — второй раз справиться с моей дочерью будет в разы сложней. А ты всё ещё слишком хороший сосуд для неё.       — Что? — не понимая смысла сказанного ей, рыжая ведьма уже оборачивается, чтобы узнать, что имелось в виду, но ей не дают.       — Тебе пора, ты и так задержалась, — произносит хозяйка хижины и, взмахнув рукой, буквально выкидывает из своего обиталища гостью. А заодно и из мира мёртвых.

***

      — Эвелин? — грозный голос мужа — первое, что слышит рыжая ведьма, судорожно вздыхая и приходя в себя.       — Ник? — произносит Иви, резко сев и оглядывая полутемный подвал.       — Почему ты проводишь сомнительный ритуал в одиночку? — продолжает недовольным тоном задавать вопросы Никлаус. — Да ещё и в обнимку с костью Пустого?       — Пустой, она ведьма, зовут Инаду, — говорит Эвелин, поднимаясь с пола и выходя из ритуального круга, возвращает кость в сдерживающий барьер. — И она та, кто создала оборотней.       — Интересный экскурс в историю, — хмыкает Клаус, замечая, — но он не отвечает ни на один мною заданный вопрос.       — Что ж, это долгая история, — говорит ведьма, убеждаясь, что кость вновь экранирована, она начинает убирать следы ритуала, второй раз за сегодняшний день.       — Я весь внимание, — уверяет в ответ гибрид, наблюдая за быстрыми и чёткими действиями любимой. А та, уже убрав все атрибуты по местам и выпрямившись, раздражённо смотрит на него в ответ.       — Прекрасно, — фыркает Иви, всплеснув руками, и добавляет: — тогда пойдём, расскажу, пока буду писать длиннющее письмо Колу о том, что ещё ему нужно поискать в одной из древнейших библиотек мира.

***

      Смотря на то, как Винсент убирает всю защиту, что Доминик наколдовал на себя, Фрея ждёт. Темнокожий колдун не подпустил её к этому, не доверяя или опасаясь, что она завершит недоделанное Элайджей и упокоит колдуна. Но вот дело сделано, и хоть белокурая ведьма не прочь проверить, как хорошо Гриффит справился, она этого не делает.       — Для возрождения твоего повелителя нужны четыре кости. Одну из них, клинок Тунде, ты украл из моего дома. Где остальные? — задаёт вопрос Майклсон.       — Раз ответы можно узнать только у меня, убивать меня не будут, — ехидно взирая на недовольную всем происходящим ведьму, замечает Доминик. А следом приходит очередная боль. Ощущая, словно его сердце сжали в тисках, колдун хрипит, не в силах что-либо произнести.       — Фрея?! — недовольно окликает девушку Винсент.       — Магический сердечный приступ, не смертельно, но довольно неприятно, — поясняет Майклсон. Отпустив Доминика, она повторяет: — Где кости?       — Я не знаю, — всё ещё чувствуя отголоски боли, произносит в ответ пленник.       — Зато я знаю другой способ достать то, чем ты не хочешь делиться, — заверяет Фрея и вопросительно смотрит на единственного, кто не только сможет, но и может рискнуть ей помешать.       — Только не убивай, — просит Гриффит, прикрывая глаза, — на сегодня достаточно смертей.       Ведьма еле сдерживается от того, чтобы фыркнуть на щепетильность темнокожего колдуна. Но пользуется чужим разрешением и, подойдя вплотную к барьеру, что сдерживает Доминика, кладёт ему руки на голову. Винсент неплохо постарался, убрав всю магию с колдуна, и Фрея легко проникает и находит то, что пытались от неё скрыть.       — Айписи? Что это значит? — отходя от морщащегося Доминика, спрашивает Майклсон. Тот не торопится давать пояснений, но, видя, как ведьма вновь характерно поднимает руку, передумывает.       — Они были хранителями кости в прежние времена. Теперь это ничего не значит. У меня нет нужных тебе сведений, — почти бормочет еле слышно Доминик.       — Значит, мы закончили, — бросает в ответ Фрея и встречается взглядом с укоризненно смотрящим на неё Гриффитом.       Их переглядки прерывает щелчок, характерный для сломанной шеи, следом тело Марселя шумно падает на пол, а Майклсон сковывает чужая магия, причиняя боль.       — Да, закончили, — самодовольно произносит Доминик, сдерживая ведьму и собираясь с силами, чтобы разобраться с Винсентом, но не успевает. Гриффит реагирует первым, правда, не придумав ничего лучше того, чтобы просто выкинуть противника из лофта.