Глава 62

      Последнее воспоминание, где Эвелин сорвалась с обрыва в протекающую внизу реку, словно что-то перещелкнуло в Никлаусе. Стоило им оказаться вновь на тропе, и тот целенаправленно пошёл вперёд, не оборачиваясь на брата и не говоря ни слова. Пока они не вышли на очередную поляну, залитую солнцем, только это место неуловимо отличалось от всего ранее виденного ими здесь.       — Это она, — с надеждой выдыхает Клаус, смотря на любимую, сидящую посреди цветов и выплетающую венок. Но попытка рвануть к жене разбилась о выросший перед ним невидимый, но вполне ощутимый барьер. — Что это?       Обернувшись к нахмурившемуся из-за произошедшего только что Колу, спрашивает гибрид. Тот же молча подходит к возникшей перед ними преграде и кладет на неё руку.       Никлаусу нестерпимо хочется рявкнуть на проигнорировавшего его вопрос парня, встряхнуть его и заставить что-либо сделать с возникшим из неоткуда препятствием. Но он только переводит взгляд на Иви, которая не обращает на них никакого внимания и просто плетёт венок из окружающих её цветов. Она здесь так прекрасно-безмятежна на фоне дома, что они построили здесь вместе.       По мере того как шло время, Клауса всё больше охватывало отчаяние. Кол всё продолжал что-то делать с барьером, но ничего не менялось. Осознание, что всё бесполезно и любимая навечно останется запертой в собственном разуме, отравляло гибрида похлеще любого яда. Окончательно впасть в уныние, которое неминуемо обернулось бы вспышкой ярости, не дал младший брат.       — Это её магия, — отойдя от невидимой преграды, мрачно произносит Кол. — Иви возвела этот барьер, и только она может его снять.       — Так сделай так, чтобы она его сняла, — тихо велит Никлаус, переводя взгляд с жены на брата, который тут же из нежного становится давящим.       — Я не знаю как, — признается младший Майклсон, не решаясь поднять глаза на старшего брата, удивляясь, как тот ещё не впечатал его в ближайшую поверхность. — Любое воздействие она воспринимает как атаку и делает его только крепче.       — И что ты предлагаешь? — с трудом держа себя в руках, спрашивает гибрид. Его Эвелин вот она, рядом, только руку протяни, и в то же время бесконечно далека.       — Возможно, ей просто нужно время… — подбирая слова, произносит Кол, — но я продолжу поиски того, как вытащить её из этого состояния. Я обещаю, брат. Мы вернём её. — клянётся колдун, медленно делая шаги к Клаусу и положив тому руку на плечо, говорит: — Но теперь нам пора.       Никлаус горит желанием остаться здесь и попытаться достучаться до любимой сквозь это чёртово колдовство, что не пускает его к ней. Но мысль о сыне и о том, что Иви сделает с ним, если он оставит Генри в такой момент, отрезвляет Клауса. И он, согласно кивнув на слова Кола, протягивает ему свою руку.       — Ник, мы нашли путь сюда, — хватая брата за протянутую руку, считает должным сказать первородный, — и теперь тебе не понадобится ритуал или моя помощь, чтобы вернуться в это место.       Видя вспыхнувшие неистовой надеждой бирюзовые глаза напротив, колдун вытягивает их из разума невестки, возвращая в реальность.

***

      Новый Орлеан — город не выжившей любви, разрушенных мечтаний, несбывшихся желаний. Ребекка одинаково любила и ненавидела этот город. Здесь было слишком много как хороших, так и плохих воспоминаний. Впрочем, с недавних пор последние её уже мало волновали, она их отпустила. И помог ей сделать это, как ни странно, её муж, хоть даже и не подозревал об этом. А ещё он подарил ей малышку Лию. Они оба дарили ей слишком много счастья, чтобы помнить о плохом. И она бы с удовольствием и дальше игнорировала существование города, что они с братьями построили когда-то, но тут жила её семья. А ради них Бекка была готова на многое, даже вновь вступить в границы места, о котором бы с радостью забыла.       Ворота комплекса пропустили их беспрепятственно, позволяя маленькой семье пройти во внутренний двор. Отталия с энтузиазмом, присущим лишь маленьким девочкам, проскакала весь этот путь, перескакивая с одной ноги на другую. Гнетущее настроение, что навалилось на Ребекку, стоило Фрее ей позвонить, да и ухудшившееся почти мёртвой тишиной большого дома, диктовали ей отдернуть дочь, но первородная не смела этого делать. Она не хотела гасить этот яркий свет, который излучала её девочка, возможно, это именно то, что должно развеять тьму, которая явно сгустилась над их семьёй в очередной раз.       — Ух ты! — заплясав почти по самому центру внутреннего двора, Лия рассматривала кованые перила с причудливым узором, в котором не сразу можно угадать геральдическое изображение лилий. Взгляд девочки также привлёк фонтан, что сейчас не работал, но вокруг него были расставлены кадки с зелёными вьющимися растениями, что уже начали его хорошенько оплетать. Насмотревшись и навертевшись, Отталия звонко спрашивает у остановившихся родителей: — Можно я поищу Генри?       — Нет, — не сдерживая нежную улыбку, что сама появляется на губах, отвечает Ребекка. Она не хочет, чтобы малышка сейчас приставала к кузену, по крайней мере, пока она сама с ним не поговорит. Видя же, как надуваются в обиде пухлые губки, вампирша продолжает: — Вы с папой пойдете и разберете наши вещи. А я пока поговорю с братьями.       — Ну мам! — не менее громко возмущается на отказ матери Лия.       — Принцесса, мне никак не обойтись без твоей помощи, — подхватывая дочь на руки, вмешивается Лоренцо. У его ангела и принцессы были слишком схожие характеры, что не редко порождало громкие споры, благо он знал подход к обеим своим девочкам. И, видя всё ещё надутые губки дочери, добавляет: — А потом мы вместе осмотрим дом и поищем Генри. Хорошо?       — Эх, если без меня ты не справишься, — сетует маленькая девочка, серьёзно смотря на отца.       — Никак не справлюсь, принцесса, — уверяет в ответ Энзо, стараясь не улыбаться от умиления над своей такой уже взрослой малышкой.       — Тогда я, конечно, помогу тебе, — милостиво соглашается ребёнок, царственно кивая отцу.       Проводив мужа и дочь взглядом, Ребекка отправляется делать ровно то, что и собиралась. Искать братьев. Но не успела она сделать и шага.       — Сестра? — появившись перед ней, не скрывая удивления, произносит Элайджа. Он явно не ждал её появления здесь, это отчётливо было написано у него на лице.       — Элайджа! — бросается в объятья старшего брата Бекка и крепко обнимает. Но стоило им разорвать объятья, как первородная с силой впечатывает кулак в плечо брата со словами: — А теперь объясни, почему я всё узнаю от Фреи? Почему никто из вас не удосужился мне позвонить?       — Ребекка, — глубоко вздохнув, печально улыбается на поведение младшей сестры и её претензии Элайджа.       — Всё настолько плохо? — сглотнув в миг ставшую вязкой слюну, тихо спрашивает блондинка. Она слишком хорошо знает своих братьев, они даже чересчур много времени провели вместе. А видя в ответ лишь покорный кивок старшего брата, вампирша срывается с места.       Ей даже не надо искать. Бекка и так знает, куда идти. Спальня Никлауса и Эвелин, несмотря на озаряющий её солнечный свет ещё не скрывшегося на противоположной стороне дома светила, наполнена стылой атмосферой склепа. Брат, сидя в кресле и даже на её появление не реагируя, не отрываясь смотрит на смирно лежащую на их кровати Иви.       — Ник? — тихо зовёт брата Ребекка, нерешительно переступая порог комнаты. Она видела Клауса разным: счастливым, грустным, в ярости, но таким убитым — никогда, с тех самых пор как они покинули тогда ещё безымянную деревню викингов, в которой выросли.       — Бекка, — словно только осознав, что она здесь, Никлаус встаёт и идёт к ней, чтобы обнять со словами: — Ты здесь, сестрёнка.       — Я была бы здесь раньше, если бы кто-либо из вас удосужился мне позвонить, — не может сдержать укора в своих словах первородная.       — Но ты приехала, — замечает гибрид в ответ, ощущая, как знакомыми движениями его гладят по голове, пытаясь утешить.       — Фрея мне позвонила, хоть у кого-то хватило разума это сделать, — бормочет Ребекка и, отстранившись от брата, спрашивает: — Как ты? Как Генри?       Ей не нужно спрашивать о состоянии подруги, она и так его видит. Будь возможность что-то с этим сделать, Клаус поднял бы на уши весь город, если не половину мира. Но он здесь, а значит, или возможности нет, или они её ещё не нашли.       — Она оставила меня, — не скрывая горечи, произносит Никлаус и, сморгнув накопившиеся в глазах слезы, зло бросает: — Заперлась в собственном разуме и ни на что не реагирует.       — Не смей так говорить, Ник! — отшатываясь от брата и скрещивая на груди руки, приказывает первородная. Её взгляд строг, а губы поджаты, но она видит, как тяжело всё произошедшее даётся Клаусу, и чуть смягчается: — Она бы никогда тебя не оставила. Ни тебя, ни тем более Генри. Как он?       — Зарылся в книги и пытается помочь найти средство от этого, — кивнув на неподвижную Эвелин, отвечает Никлаус.       — Ты нужен ему, Ник, — напоминает об очевидном брату Бекка, пытаясь хоть через сына растормошить его, привести в чувства. — Генри нужна мама, но и ты ему необходим. Ему нужен папа, а не чахнуть над пыльными старыми книжками, которые Кол наверняка знает вдоль и поперёк.       — Я… не могу… — не отрывая взгляда от своей ведьмочки, отмахивается от слов сестры Клаус.       — Ты должен, — опять возвращаясь к строгости, говорит Ребекка, но, видя, что ни её тон, ни слова не возымели должного действия, продолжает: — А что скажет на это всё Иви, когда очнётся? Ты запрешь себя с ней? А ваш сын покроется пылью в библиотеке? Или, хуже того, найдёт среди колдовских ритуалов что-то опасное и убьётся?       — Ребекка! — рычит в ответ на всё сказанное Никлаус, не желая такое слышать, но давая понять, что слушает.       — Ты должен позаботиться о Генри, Ник, — стоит на своём первородная. — Иви может пролежать в таком состоянии неизвестно сколько, и я больше чем уверена, Кол позаботиться, чтобы за это время с ней ничего не случилось, пока он не найдёт лекарство. А сыну ты нужен прямо сейчас.       — Не сегодня, — всё равно отмахивается от сестры Клаус и, вернувшись в своё кресло, даёт понять, что разговор окончен. Задумчиво смотря на неподвижный профиль любимой, гибрид не обращает внимания на то, как Бекка, топнув ногой, покидает его. Единственное, что он сейчас хочет, это быть с женой, как она была с ним в то время, когда он мучился от галлюцинации. Вот только Эвелин не страдает, она просто заперлась в глубине своего разума и отчего-то не хочет его покидать.       Решительно встав с кресла, Никлаус ложится рядом с женой и, взяв её за руку, проникает к ней в разум. Знакомый лес встречает его всё той же тишиной и пустотой. В этот раз, как и говорил Кол, найти дорогу к Иви не составило труда. Но барьер по-прежнему не пускал его к ней, даже обойдя его несколько раз, он не находит бреши. И, отступая от него, углубляется в лес, чтобы оказаться в очередном воспоминании.       Всё окружающее преобразилось в безликий номер отеля. Генри с книжкой в руках расположился посреди огромной для него двуспальной кровати, а Эвелин в короткой пижаме лежала рядом поверх одеяла. Сын, чётко выговаривая слова, читал очередную историю на ночь.       Клаус понимает, что это воспоминание об их путешествии, Генри здесь чуть меньше, чем в реальности, ему где-то лет шесть, может, шесть с половиной. Запнувшись на каком-то слове, мальчик прерывается и не спешит продолжить чтение.       — Что такое, милый? — взлохматив волосы сына той рукой, что приобнимала его, спрашивает ведьма. — Рассказ неинтересный?       — Интересный, просто… — опровергая мамино предположение, Генри не спешит говорить, что не так.       — Просто что? — ласково прижав к себе ребёнка, интересуется Иви.       А Никлаус, сделав пару шагов к своей семье, ложится рядом с сыном с противоположной стороны от жены. Любуясь ими, он не хочет покидать этого места. Остался бы здесь навечно.       — Почему у меня нет братьев и сестёр? — повернувшись к маме, спрашивает мальчик и, закрыв книгу, показывает на обложку. — Здесь у мальчика есть брат и сестра. У папы есть братья и сестры, у тебя тоже есть… дядя Тайлер. А у меня нет. Почему?       — Но у тебя есть Лия, она хоть и двоюродная, но она тебе сестра, — осторожно подбирая слова, говорит Эвелин, а Клаус переводит взгляд на посмурневшего сына.       — Но это не то, — печально возражает Генри. — У Лии есть свои родители. А я хочу свою сестру, чтобы она жила всегда с нами.       — Боюсь, это не так просто, солнце, — не менее печально улыбаясь, признается Иви, но уверяет ребёнка: — Да, у тебя нет родных брата или сестры. Но могу обещать тебе, милый, что у тебя всегда будем мы с папой.       — Ладно, — тяжко вздохнув, соглашается на это малыш и обнимает маму, всё же добавляя: — но насчёт сестры вы всё-таки подумайте, хорошо?       — Хорошо, — прижав к себе сына крепче, принимает эту просьбу девушка.       Слова жены что-то задевают в душе гибрида, то, на что давила недавно Ребекка, пока он смотрит на то, как его семья, наобнимавшись, возвращается к чтению.

***

      Выставленная братом из комнаты Бекка недовольно поджимает губы и идёт на поиски ещё одного брата. Ей нужно узнать, что с подругой. Она, конечно, не слепая и видела её безучастное состояние, но что это и насколько серьёзно, узнать тоже стоит.       — Кол?! — зовёт девушка, увидев знакомую макушку, склоненную над книгами.       — Бекс? — недовольно отпихнув от себя пыльный фолиант, встаёт навстречу сестре первородный. Уже двадцать минут назад, как Фрея на правах старшей заставила Давину и Генри прерваться и пойти поесть. Он видит поджатые губы младшей сестрёнки и всё понимает, устало опускаясь обратно. — Ты уже всё знаешь, да?       — Фрея позвонила мне, — признаёт вампирша и, отодвинув соседний стул, садится рядом с Колом. Положив руку на его, лежащую поверх книги, она, заглядывая ему в глаза, спрашивает: — Всё настолько плохо, как выглядит?       — И да, и нет, — сжав руку Ребекки, накрывшей его, отвечает колдун и поясняет: — Малышка словно просто не хочет приходить в себя. Она закрылась за барьером в своём разуме и на любое действие только укрепляет его. Иви может проснуться как завтра, так и через сотню лет, и…       — Ты не знаешь, что со всем этим делать, — понимающе произносит Бекка, прикрывая глаза. Ей горько от всего этого. Их семья ещё буквально вчера была как никогда едина и счастлива. А сейчас в одночасье всё начинает рушиться, и, как и раньше, она не знает, как всё это исправить.       — Да, — соглашается с сестрой Кол. И, горько усмехнувшись, рассказывает: — Знаешь, я собирался сделать Давине предложение.       — Что? Это же замечательно, Кол, — нежно улыбается на признание брата Бекка.       — Но сейчас всем не до этого… — печально бормочет первородный, как бы не впервые за свою долгую жизнь ощущая в себе сомнения.       — Не смей! — запрещает Ребекка строгим и властным тоном. — Иви будет без устали гонять тебя с крапивой наперевес, если узнает, что из-за… неё… ты не сделал это.       Вспомнив тот случай, о котором упомянула сестра, Кол задорно ухмыльнулся и осторожно спросил:       — Так ты считаешь?..       — Ты должен сделать, как и собирался, — кивает брату Бекка, — не стоит обижать Давину промедлением. А Иви… будет рада побывать на вашей свадьбе. Ради такого она наверняка решит побыстрее очнуться.       Первородная искренне верит в свои слова, этой же верой она заряжает и брата, понуждая его действовать.

***

      Яркое солнце заливает детскую площадку своими лучами. Стайки детей создают непередаваемый шум и гам, взрываясь то смехом, то криком, то горьким плачем. Ребекка зорко следит за своими детьми. Ей почти пришлось прибегнуть к шантажу, чтобы вытащить Генри из горы фолиантов, в которые тот себя без устали закапывал. И то, если бы ненадолго вышедший из своей меланхолии Клаус не велел сыну идти и отдохнуть, вряд ли у неё что-то вышло.       Старший брат то ли внял её словам, то ли что-то для себя решил, но он больше не игнорировал Генри. Словно сверяясь с часами, Никлаус выходил из спальни, чтобы отправить сына поесть или поспать. Мальчик же, видя состояние отца, и не думал капризничать, только раз воспротивился в самом начале. Но Нику потребовалось лишь пара слов, чтобы убедить ребёнка, что из него голодного и клюющего носом помощник так себе. Жёсткие, явно непривычные для мальчика от отца слова заставили его повиноваться.       Сейчас же Бекка задумчиво смотрела на бледного и немного потерянного племянника, что тем не менее участвовал во всём, что затевала её дочь. Её принцесса же была неугомонна, стоило Генри наконец оторваться от книжек и уделить ей внимание. Отталия определённо не собиралась отставать от него ближайшие несколько часов. Но первородная понимала, что долго так продолжаться не может и с этим нужно что-то делать.       — Привет, Ребекка, — осторожно здоровается с блондинкой Хейли, садясь рядом на лавочку, и задаёт волнующий её вопрос: — Как она?       — Всё так же, — обходясь без приветствий, отвечает Бекка, продолжая смотреть за детьми, к игре которых присоединилась Хоуп, и буквально угадывая то, что волнует волчицу, продолжает: — Знаешь, вам повезло. Мой брат винит во всём эту ведьму — Пустую или как её там. — Резко развернувшись и мельком осмотрев явно находящуюся в не своей тарелке девушку, она возвращает своё внимание на площадку. — Вини он тебя или её, — кивнув на дочь Хейли, первородная уверяет, — от твоей стаи и мокрого места бы уже не осталось. И его бы никто даже останавливать не стал. Так что расслабься, Ник не будет мстить. Не в ближайшее время уж точно.       — Но я не из-за… — явно оправдываясь, начинает говорить Маршалл.       — Ох, да брось, — хмыкнув, перебивает волчицу Ребекка и признаёт: — Я всё прекрасно понимаю. Не будь у меня Лии, возможно, всё было по-другому, и опасаться тебе бы пришлось не Клауса, а меня. Но у меня тоже есть дочь, и я понимаю, Хейли, — уверяет вампирша и, тяжело вздохнув, продолжает: — И Иви бы этого не хотела, она не за тем влезла во всё это.       — И всё же, как она? — вновь спрашивает волчица. Не удовлетворившись ответом, она сжимает зубы в ожидании. Да, ей страшно от возможной реакции первородного гибрида, но и Эвелин для неё не просто кто-то там.       — Братья и Фрея ищут способ помочь ей, но пока безрезультатно, — рассказывает Бекка и невольно улыбается, слыша задорный смех своей дочери и видя ответную робкую улыбку Генри. — Кол с Давиной собираются в Сан-Франциско, там есть ковен ведьм, что специализируются на магии разума…

***

      Слушая разговор Ребекки и Хейли, стоя за одним из раскидистых деревьев, которые прикрывают детскую площадку от дороги, Марсель также неплохо скрыт. Из Винсента ему вытянуть многое о случившемся не удалось. Колдун только и обмолвился, что с Пустой покончено, и всё.       Непонятное состояние Эвелин расстроило Жерара, но не так сильно, как маленькая девочка, что иногда подбегала к первородной и звала ту мамой. Вампир знал, что Ребекка была беременна, это её состояние вызвало в ту пору немалый ажиотаж среди Неясытей. Но в то время он не придавал этому должного значения, только про себя отметив, что Бекка получила наконец то, о чем желала долгие века.       Сейчас же, смотря на то, как блондинка влюблённым взглядом смотрит на свою дочь, что скорее похожа на Элайджу, чем на неё, он вдруг осознал, что это значит. Ребекка — счастлива. Без него.       Расставаясь с ней каждый раз, Марсель никогда не верил, что этот раз последний. Он привык, что она всё равно возвращается к нему. Сколько бы десятилетий не прошло, чтобы между ними не стояло, в её сердце всегда было место, где царил он — Марсель. Мысль, что по-настоящему счастлива первородная может быть только с ним, на удивление крепко засела в его голове. Так крепко, что сейчас, смотря и понимая всё происходящее, Жерар не мог в это поверить.       Осознание, что ему, похоже, не было больше места в жизни Ребекки, больно ударило вампира. Так больно, что одно нахождение с ней в одном городе, пусть это был его родной и любимый город, было невыносимо.       Слишком невыносимо, чтобы оставаться здесь и дальше.

***

      Давина настояла на том, что ему стоит пойти проветриться, будь обстоятельства другими, Кол предложил бы другой способ отвлечься, но его голова была слишком забита мыслями. И мысли эти были далеко не хорошими или позитивными. Малышка Иви упорно отказывалась реагировать на любые придуманные им способы пробудить её. Как бы не впервые в жизни первородного больше волновал не неминуемый гнев брата, что может обратиться против него, а то, что он ничего не в силах сделать. Это угнетало, а ещё злило. Он любил Иви, порой ему казалось, что она ему даже больше сестра, чем Бекка, которую он знал с младенчества. Она была его лучшим другом, всегда поддерживающим его начинания, даже те, что считала откровенной глупостью. И это, а ещё любовь к магии, что они разделяли, купило его с потрохами. Он был готов ради неё на всё, без преувеличения, просто потому что знал: ничего действительно противоречащего его принципам и желаниям она бы никогда не запросила.       И сейчас та, что он не мог воспринимать иначе как свою самую любимую младшую сестрёнку, над которой порой было так весело подшучивать, не желала приходить в себя. Даже согласие Давины стать его, хоть и принесло ему счастье, всего на миг отодвинуло тяжкие размышления. Ярость поднимала свою голову по мере развития мыслей Кола. И окатила первородного ледяным спокойствием, когда он заметил его.       Марсель стоял в кустах, как какой-то извращенец, и пялился на детскую площадку. А навязчивые и не дающие покоя мысли колдуна впервые за несколько дней отошли на второй план.       Узнать, что же заинтересовало Жерара, не составило труда. Колу хватило лишь мимолётного взгляда, чтобы узнать Ребекку, приглядывающую за племянниками. Весёлый смех Отталии заставляет мулата поёжиться, словно этот звук болью отдаётся по его нервам.       Ноги сами несут Кола за парнем, когда тот удаляется от детской площадки. Первородному никогда не нравился «Марселус», как любили того называть старшие братья. Если Эвелин он когда-то записал в свою семью ещё до того, как это стало таковым, то Марселя он до сих пор отказывался как-либо принимать в этом плане. И немалую роль в этой нелюбви сыграли Ник с Элайджей.       То время и внимание, что старшие братья уделяли приемышу, тогда ещё мелкому засранцу, бесило Кола до судорог. И то, что его предпочли заколоть для защиты того, кого он не воспринимал больше чем питомцем, больно ранило. Считай, в самое сердце. Хуже было только осознавать безоговорочное принятие в семью Марселя от остальных. Без спроса и так любимого в их семье голосования.       В этом веке первородный не уделял нужного внимания мальчишке, не до него было. Сейчас же Колу нужно было сорвать на ком-то зло, прочистить мозги. И чем Марсель не вариант?       Дойдя вслед за парнем до его квартиры, колдун, заподозрив странное, воспользовался магией, чтобы скрыть себя. Жерар, не обращая ни на что внимание, будто не так давно они все не воевали с фанатиками ведьм, беспечно заходит в свой пентхаус. Квартира, на вкус Кола, полная безвкусица, много металла и кожи, и даже вид из окна не спасает ситуацию, слишком стандартен для большого города. И ни капли обаяния и шарма, присущего Новому Орлеану.       Марсель наливает себе выпить, прежде чем уже с бокалом сесть в кресло. Взяв в руку блокнот с ручкой, вампир в недолгой задумчивости теребит их, порождая в Коле только больше любопытства, что отодвигает на время злобу.       Мальчишка, отставив бокал, уверенным почерком оставляет на листе блокнота короткое лаконичное послание. И не столько его содержание, сколько возможный адресат ещё больше злит первородного.       — И что же такого случилось, что вынуждает тебя бежать, Марселус? — на ухо вампира произносит Кол, заставляя того, подпрыгнув, опрокинуть на себя остатки алкоголя из вновь взятого в руку бокала.       — Кол?! Что ты?.. Как?.. — вскочив на ноги, ошарашенно произносит Жерар, но первородный, может отдать тому должное, быстро берёт себя в руки. — Что ты здесь забыл?       — Ты не ответил на вопрос, — расплываясь в улыбке, замечает колдун и видит, как от нее передёргивает Марселя, хоть тот и пытается это скрыть. — Решил покинуть город?       — Тебя это не касается, — почти выплюнув эти слова в сторону первородного, Жерар с досадой разглядывает мокрое пятно на своей футболке.       — Какой ты грубый, — хмыкает в ответ Кол, ощущая, что злость, сменившаяся ненадолго любопытством, вновь начинает преобладать в нём.       — А ты не должен сейчас искать лекарство для Эвелин или что-то вроде того? — не менее язвительно отвечает Марсель на слова колдуна.       Ощутив, как его кулак встречается со скулой ненавистного мальчишки, Кол испытывает неимоверное облегчение, и даже прилетевший в ответ удар под дых не в силах изменить этого. То, что происходит дальше, сложно назвать дракой, хоть силы и относительно равны, Жерар явно уступает. Первородный, желая выместить злость, налегает на физическое воздействие, не вспоминая о магии. Марсель же бьется всерьез, чувствуя опасность и зная, что именно этот Майклсон щадить его не станет. Но, к своему немалому удивлению, невзирая на все преимущества его обновленного вампиризма, он не справляется.       — Что-то ты не в форме, — саркастично протягивает откинутый к стене Кол, стирая струйку крови из разбитой губы, что, впрочем, уже зажила.       — Просто жалею тебя, — бросает в ответ Жерар, восстанавливая сбившееся дыхание.       — А я тебя жалеть не собираюсь, — мрачно говорит первородный, в момент потерявший появившийся весёлый настрой.       Резкий рывок приводит к тому, что, оказавшись рядом с мулатом, колдун вырывает его сердце. В пылу драки и злости Кол забывает о специфической реакции Марселя на кровь Майклсонов.       В поисках оружия против «обновленного первородного» малышка Иви обнаружила, что как один из ключевых ингредиентов создания их кровь — слабый яд для Жерара. Они не проверяли эти выводы на единственном подопытном, но, видно, в слабости яда они слегка ошиблись. А может, всё дело в месте его попадания. Но рана из-под вырванного сердца стремительно начала чернеть. Вскоре же перед изумлённым взором Кола чёрная субстанция, что раньше, скорее всего, была кровью, хлынула изо рта, носа, глаз и даже ушей мулата, что, наоборот, стремительно бледнел.       Сердце в руках Майклсона, что секунду назад ещё немного трепыхалось, так же начало стремительно чернеть. Извечное любопытство, вновь встрепенувшись в Коле, отодвинуло назад и злость, и шок от произошедшего. Хоронить Марселя вот прям сразу колдун не желал, не веря, что с тем покончено вот так просто. Первая мысль — поделиться с Эвелин такими последствиями от взаимодействия с кровью первородного. Следом же приходит осознание, что это невозможно. Подруга в коме, и ей точно не до исследований. Давина вряд ли обрадуется тому, что он сделал, а братья, Никлаус точно взбесится, считает Кол. Злобный братец и так находится на тонкой грани, ему хватит и маленькой искры.       Регенерация Марселя и не думает просыпаться и приводить его в порядок, как, стоя рядом в размышлениях, ожидал того колдун. Только через полчаса наблюдения Майклсон понимает, что он таки действительно отправил Жерара на тот свет. И лучше бы об этом никому не знать. Труп, теперь окончательный, всё больше преображается в какую-то чёрную жижу, что, смердя запахом, близким к перегною, довольно быстро, но всё ещё бесконечно медленно сохнет.       Колу не приходит в голову ничего лучшего, чем использовать огонь. Марсель горит плохо. Первородный бы даже сказал — отвратительно. Но он горит, горит и становится пеплом достаточно быстро, чтобы не придумывать что-то новое.

***

      Аэропорт шумит множеством голосов, но Софью это ни капли не раздражает. Чужие разговоры, стук множества сердец, разнотональное дыхание толпы — всё это так разительно отличается от того вакуума, в котором она недавно пребывала. От воспоминаний о нахождении в пустоте, куда ее выдворили из собственного тела, вампиршу передергивает.       В кармане билет на самолет до Берлина, что отправится меньше чем через час. А еще мятая записка, скорее даже отписка от Марселя:

«Я покидаю город. Мне нужно побыть одному. Прости».

      Не то чтобы она ждала от него вечной любви. Не ждала. Но также думала, что их отношения стоят чуть больше, чем неполный десяток слов, написанных на клочке бумаги. Видимо, так думала только она.       Объявление о начале посадки на самолёт отвлекло её от безрадостных мыслей. Но не успела она сделать и пары шагов в сторону озвученного выхода, как двое в форме работников аэропорта целенаправленно подошли к ней.       — Простите, мисс, — преграждает ей путь один из них, — вам нужно пройти с нами.       — Вы же не хотите, чтобы я пропустила свой рейс? — чарующим тоном говорит Софья, смотря в глаза мужчины перед ней.       — И поэтому вам стоит незамедлительно пойти с нами, — стоит на своём работник аэропорта, и глазом не моргнув на чужое внушение.       Цокнув в раздражении, вампирша идёт в указанном направлении. Её приводят в маленькую светлую комнатку, где из всей мебели прикрученный к полу стол и пара стульев. Только специального зеркала и лампы не хватает, а так было бы классическим местом для допроса. И Софье всё меньше нравится происходящее. Она ещё может предположить, что один из работников пьёт вербену и потому не поддался её внушению. Но зачем её привели сюда?       — И что дальше? — развернувшись к мужчинам, сопровождающим её, спрашивает вампирша.       — Ждите, — был ей ответ, после которого сразу захлопнулась единственная дверь, ведущая в это помещение, оставляя девушку в одиночестве.       Поглядывая на часы, Софья с течением времени всё больше злится от сложившейся ситуации. Пропущенный рейс, что с минуты на минуту вылетит из аэропорта, не то что может расстроить вампиршу. Но вот то, что пропустила она его из-за того, что наткнулась на пьющего вербену работника воздушной гавани, это подстегивало её негативные чувства. И появление взрослого мужчины, на вид лет пятидесяти, в дорогом тёмном представительном костюме одновременно радует и настораживает девушку.       — Софья Воронова? — открыв папку, которую принёс с собой, но не смотря в неё, спрашивает мужчина. Его светлые волосы уложены в слишком неформальную прическу, а одежда слишком дорога даже для какого-нибудь начальника.       — Это я, — кивает в ответ устроившаяся на одном из стульев вампирша, с интересом разглядывающая вошедшего. И, сделав о том своеобразные выводы, она уточняет: — А вы кто? И почему меня задержали?       — Знаешь, я ничего не имею против тебя лично, — закрыв папку и бросив её на стол, говорит так и не представившийся мужчина. — Но я всегда учил своих мальчиков не проявлять милосердия к врагам.       — О чём вы? — с подозрением смотря на блондина, спрашивает мало что понимающая Софья.       — Раньше было бы сложно отследить твое участие в деятельности «Неясытей», — не отвечая на вопрос, продолжает говорить мужчина, стоя в том месте, которое занял, как только вошел в помещение, — но после того как я вычистил большую часть их явных участников, всплыло много интересной информации. О тебе, например.       — Кто вы? — уже со страхом говорит вампирша, вставая со стула и отходя от незнакомца подальше. Он, до слов о Неясытях, которые заключили с ней пару лет назад контракт, хоть и насторожил ее, но не вызывал у девушки какого-либо опасения. Но сейчас всё резко изменилось.       — Ты должна была слышать обо мне, — снисходит до ответа мужчина, — от моего имени пошла фамилия тех, кого вы называете первородными. Я — Майкл.       Улыбка, что озарила лицо мужчины, могла бы показаться милой, если бы не слова, что он сказал. О первородном отце информации было мало, Софья, например, знала только, что тот существует и что зовут его Майкл. А теперь он стоит перед ней, и она готова поклясться, что только сейчас начала замечать его неуловимое сходство с другими первородными.       — Что вам нужно? — тихо, почти неслышно шепчет девушка, делая ещё один шаг назад от вмиг ставшего в разы опаснее мужчины.       — Как и сказал, я всегда учил своих детей не проявлять милосердия к врагам, — прекратив улыбаться, напоминает Майкл. — Ты работаешь на врага — ты враг.       — Постойте, — понимая, к чему всё идёт, произносит Софья, выставляя перед собой руку в не совсем осознанном защитном жесте. — Вам же нужен Тристан? Я знаю, как его можно найти…       — Я тоже, — спокойно уверяет Майкл, делая первые шаги к вампирше, что с его приближением становится всё более напуганной. — Де Мартель пока подождет. Чем больше он трепыхается, тем больше своих скрытых людей вроде тебя привлекает в дело.       Договорив, первородный в следующую секунду оказывается рядом с девушкой. Софья только и успевает открыть рот, как её грудную клетку пробивает чужая рука, чтобы следующим движением вынуть её сердце.

***

      Прошло почти три недели с того момента, как Бекка с семьёй приехали в Новый Орлеан, и неделя, как Кол с Давиной отправились в Калифорнию, когда Никлаус вышел и объявил за завтраком, что он с Эвелин и Генри уезжают. Гибрид был серьёзен и определённо не настроен на разговоры, а если судить по тому, как быстро всё завертелось после, он решил это уже довольно давно.       — И куда ты повезёшь их, брат? — решается всё же на разговор Элайджа, смотря, как под присмотром Клауса Генри собирает свои вещи.       — Мистик Фоллс, — бросает в ответ гибрид, то и дело переводя свой отрешенный взгляд с сына в сторону своей спальни, где всё так же неизменно лежит его ведьмочка.       — Мистик Фоллс? — удивляется выбору из всего многообразия первородный вампир, но не успевает сформулировать следующий вопрос, как на него уже отвечают.       — Да, Мистик Фоллс — там, в маленьком городке, где она родилась вновь, Иви будет лучше всего, — решительно говорит Никлаус.       — А что будет лучше для Генри? — после недолгого молчания и осмысления слов брата, напоминает о существовании племянника Элайджа.       — И Генри тоже, — уверяет гибрид, впервые с момента, как к нему подошёл старший брат, он переводит на него свой взгляд. — Она мечтала, чтобы он учился среди таких же детей. Чтобы мог не скрывать свою магию и найти настоящих друзей. — С горечью проговаривая всё это, Клаус отворачивается, уже более безэмоционально добавляя: — А там Сальваторе открывают специальную школу для одарённых детей.       Поняв, что всё происходящее — далеко не спонтанное решение брата, Элайджа отступает, принимая его. Только одного отпускать не спешит. Ребекку даже уговаривать не пришлось, она сама, видя настрой Никлауса, безапелляционно заявила, что она с мужем и дочерью едет с ним, и это не обсуждается. Такой решительной он не видел младшую сестру очень давно, случившееся с Эвелин явно ударило и по ней.       В вечер перед их отъездом младший брат находит его в кабинете, обложенного деловыми бумагами. Не произнося ни слова, гибрид сдвигает документы в сторону, чтобы поставить посреди стола бутылку бурбона и два бокала. Элайджа всего лишь выразительно смотрит на него, удивляясь, что Клаус решился оставить жену в одиночестве.       — Ребекка взялась подготовить её к дороге, — отвечает на не озвученный вопрос Никлаус, разливая алкоголь по бокалам, прежде чем сесть напротив и взять свой. — Завтра с утра мы уезжаем. И мне интересно, почему ты всё ещё здесь, брат?       — О чём ты? — не скрывая удивления, переспрашивает первородный вампир, беря налитый ему бокал.       — По-моему, мисс Саммерс чётко дала понять, что вечность тебя ждать не будет, — напоминает Клаус, делая глоток бурбона.       — Я… — не этой темы ожидал мужчина и несколько теряется, прежде чем сказать, — был нужен здесь.       — Пока мы разбирались с Пустой, может быть, — соглашается гибрид, продолжая понемногу цедить алкоголь и прислушиваться к происходящему в его спальне. Генри уже давно видел десятый сон, но Никлаус обещает себе зайти к ребёнку и проверить его после разговора с братом. — Сейчас же что тебя здесь держит?       — Пока Эвелин… — решительно начинает говорить Элайджа, но его перебивают.       — О, не смей приплетать мою жену к этому, — едва не срываясь на рычание, сверкает глазами Клаус и, прикончив одним глотком свой бокал, доливает себе ещё, чтобы, взяв себя в руки, продолжить: — Я знаю тебя не хуже, чем ты знаешь меня, брат. В Нью-Йорке тебя ждёт девушка, которой ты небезразличен. А она небезразлична тебе, иначе ты бы её так старательно не отталкивал, сидя здесь.       — Я нужен был семье. — стоит на своём первородный вампир, окаменев лицом после слов младшего брата, но прекрасно зная, что тому для понимания, что у него на душе, это не помеха. — Для решения… проблемы нужно было поднять все связи…       — Которые ничто бы тебе не мешало поднять, находись ты в Нью-Йорке, — фыркает на пустые, как он считает, оправдания старшего брата гибрид. — Хватит прятаться и прикрываться семьёй, Элайджа. Сделай же уже что-нибудь для себя. Будь с ней, — бросает Никлаус, залпом выпивая свой почти полный бокал, прежде чем встать и горько добавить: — У тебя хотя бы есть такая возможность.       Покидая кабинет, Никлаус не оглядывается, оставляя старшего брата наедине с половиной бутылки крепкого алкоголя. Он слышит, что сестры уже заканчивают приводить его ведьмочку «в порядок». Как и обещал себе, он заглядывает в комнату Генри по дороге к себе.       Малыш спит беспокойно, скинув одеяло на пол, он и сам почти съехал туда. Клаус знает, что сыну тяжело, как бы не хуже, чем ему самому, но что делать с этим всем, не представляет. Врать и утешать его словами, что всё будет хорошо и что мама вот-вот вернётся к ним, у гибрида нет никаких сил.       Зайдя в комнату, Никлаус осторожно сдвигает Генри обратно на середину кровати и, подняв с пола одеяло, накрывает им. Он так хорошо помнит, каким крошечным его сын казался ему, когда только родился. Иви права, совсем скоро их мальчик станет уже взрослым. И ему так жаль, что любимая пропускает даже крошечную часть этой короткой поры их ребёнка — детство. А осталось ли у него это детство, после всего случившегося?       — Мы всегда будем у тебя, Генри, — повторяя слова жены, уверяет спящего сына гибрид, прежде чем прижаться губами к его вихрастой макушке. Клаус не хочет подводить любимую, ещё меньше он хочет подвести их сына. Но, зная их схожие характеры, понимает, что без посторонней помощи ему не обойтись. Им нужен буфер, каким порой приходилось служить Иви, чтобы погасить их споры и не дать им разрастись в ссоры. Он надеется найти всё нужное в школе Сальваторе.

***

      Особняк в Мистик Фоллс встречает их чисто убранным и готовым к заселению. Часть его доверенных «людей» поселились дальше по улице. И гибрид уверен: в городе не только его «люди», но найдутся и преданные Элайдже вампиры. Эвелин слишком уязвима в своём состоянии, что уж говорить о Генри и Отталии.       Ребекка категорически заявила, что первое время они поживут с ними, пока они с мужем занимаются приведением в жилой вид их собственного дома. Никлаус знал, что слова сестры обозначают её желание осесть в городе надолго, а не просто побыть с ними до тех пор, пока Иви не придет в себя. В его груди все еще теплится надежда, что это вскоре произойдет, хоть он и не готов в этом себе признаться.       Занимаясь размещением жены, гибрид, несмотря на размеры дома, прекрасно слышал, как вначале дети с интересом исследовали особняк, а после Бекка забрала дочь выбирать ей комнату. Волнение за притихшего Генри заставило Клауса выйти на его поиски.       В этом доме его мастерская была в разы больше, чем в Новом Орлеане, да и оборудована лучше, по последнему слову техники. Он хранил здесь самые дорогие его сердцу картины, те, что не хотел кому-либо демонстрировать, даже на выставку не вывозил. И именно здесь, среди своих работ, закрытых белыми полотнами, он и нашёл сына.       Генри, сидя на полу рядом со сдёрнутым покрывалом, которое раньше защищало холсты от пыли, смотрел на портрет своей матери. К удивлению мужчины, малыш нашёл его самый любимый и, как считал сам Никлаус, самый удачный портрет Эвелин. Несмотря на то, что среди его работ, где он изображал любимую, были и более технично выполненные, и более детальные, эта получилась самой живой.       Улыбка на губах Иви казалась загадочной, а глаза словно сияли вполне видимым светом на контрасте с буйством рыжих кудрей, которые даже изображённый на них венок полевых цветов не мог заглушить. Да, на такую жену смотреть было в разы приятнее, чем на живой труп, лежащий в их спальне.       — Генри? — позвав сына, гибрид добивается только того, что тот опускает свой взгляд с портрета матери на свои сцепленные руки. — Ты уже разложил свои вещи?       — Когда она поправится? — тихо и печально спрашивает ребёнок, пропуская мимо ушей вопрос отца.       — Скоро, — сам не веря в свои слова, уверяет Клаус и, пройдя вглубь мастерской, садится рядом с сыном. — Дядя Кол уже нашёл возможное решение проблемы. Он приедет к нам в следующем месяце, чтобы попробовать его.       — Он уже пытался, — замечает в ответ мальчик, не скрывая своего скепсиса.       — Мама бы расстроилась, если бы увидела нас такими, — скрепя сердце произносит Никлаус, обнимая ребёнка за плечи и притягивая его в объятья. Ему с трудом даются слова о жене в таком контексте, скажи ему кто-то то, что он только что произнёс, и гибрид порвал бы его на части. Но отцовский долг велит ему хотя бы так поддержать малыша, как бы ему самому не было от этого больно. — Мы должны подготовиться к её возвращению. Что скажешь?       — О чем? — всё ещё печально, но уже более заинтересованно переспрашивает Генри, поднимая взгляд на папу.       — Когда она очнётся и спросит, что мы делали всё это время, мы не можем ей ответить, что сидели и грустили, ведь так? — не чувствуя ни капли того энтузиазма, что пытался передать голосом, говорит Клаус, чуть сильнее сжимая плечо сына. — Она наверняка захочет узнать, как много новых заклинаний ты выучил за это время.       — Пф, мама выйдет из себя, если я буду учить магию без её присмотра, — возражает Генри, складывая руки на груди и укоризненно смотря на отца, будто тот предложил несусветную глупость.       — Нет, если ты будешь под присмотром компетентных учителей, — замечает в ответ гибрид и осторожно, не зная, как на это отреагирует ребёнок, ведь с ним о школе Сальваторе он не говорил, — в этом городе есть специальная школа для ведьм.       — Как та, в которой мы были с мамой на экскурсии? — припоминая больше года назад посещенную школу в Европе, мальчик недовольно надувается. Ему та школа не понравилась, помимо того что там учились одни девочки, так и ученики там были вынуждены жить чуть ли не круглый год.       — Не совсем, — отвечает Никлаус и всё так же осторожно предлагает: — Хочешь завтра ее посмотреть? Я слышал, там большая библиотека магических книг.       — Ладно, — после довольно долгого обдумывания всё же соглашается Генри и, вставая с пола, подходит к портрету мамы, и, прежде чем поднять его, он спрашивает: — Можно я повешу ее в своей комнате?       — Конечно, — легко соглашается на это Клаус, желая, чтобы хотя бы сыну эта картина приносила успокоение, а не как его — манила несбыточными мечтами, что быстро обращались в желание разнести что-нибудь вдребезги.

***

      Пансионат Сальваторе сильно преобразился с того раза, как Никлаус был здесь в последний раз. Основной корпус здания перестроили, хоть и оставили английский стиль. Он стал больше, как и прочие примыкающие к нему корпуса. Также на территории прибавилась пара новых зданий в том же стиле и неплохо вписанные в ландшафт. Кроме этого, количество обитателей здесь кратно возросло.       В основном то тут, то там мелькали целые стайки разновозрастных детей, для полноценной школы, да ещё и таких масштабов, их пока было маловато. Подростков так вообще видно не было, но это пока ни о чем не говорило гибриду.       — Пойдёшь со мной в кабинет директора или останешься здесь? — интересуясь желанием сына, Клаус кивает в сторону играющих во что-то детей, где среди девочек неплохо себя чувствуют и пара мальчиков.       — Здесь поброжу, — отвечает Генри, решительно идя к компании ребят примерно его возраста.       Найти Аларика несложно, гибрид видел его лицо, мелькавшее в окне второго этажа. И он не прогадал, застав Зальцмана в кабинете директора, о котором гласила табличка на двери.       — Клаус? Чем обязаны? — вставая из-за стола, спрашивает бывший охотник, а теперь директор школы для одарённых детей. С ним в кабинете присутствует и незнакомый первородному темнокожий парень, что не спешил оставлять их одних.       — Пришёл посмотреть, на что пошли мои деньги, — хмыкает в ответ Майклсон, видя, что мужчина не может скрыть беспокойства от его появления.       — И взял с собой сына, — кивая в сторону окна, что выходило не только на парадный вход, но и на лужайку, которую по теплому времени оккупировали дети.       — Эвелин обдумывала для него возможность обучаться в подобном заведении, — отбросив напускную весёлость, говорит Никлаус. Не дождавшись приглашения, он садится в кресло перед столом, занятым Зальцманом.       — И вы пришли осмотреться? — резонно предполагает мужчина и явно заученно произносит: — Что ж, дети здесь — настоящее чудо. Они приветливы, любознательны, и мы стараемся соответствовать. Учим их дисциплине, состраданию, морали. Думаю, юному Майклсону здесь понравится.       — Хорошо бы, — вполне слышно для человеческого слуха бормочет Клаус и уточняет более громко: — Полагаю, школа интернатного типа?       — Это проблема? — интересуется в ответ Аларик и уверяет: — У нас есть программа плавной адаптации.       — Да, это проблема, — соглашается Никлаус, не горящий желанием ежемесячно выписывать чеки за ремонт разрушенной школы. Или, хуже того, искать по лесу сбежавшего отсюда сына, если вдруг решит оставить Генри здесь против его воли. — Первое время мы будем привозить и забирать Генри каждый день, а там видно будет, — озвучивает принятое решение, вставая из кресла и подходя к окну, гибрид. Видя лужайку, где сын играет во что-то вроде салок, он, устало вздохнув, добавляет: — Если он, конечно, согласится здесь учиться.       — Программа адаптации включает в себя две недели обычного режима, потом две недели пятидневки, — берётся рассказывать Аларик, тоже вставая со своего места и, переглянувшись с молчаливым Дорианом, подходит к первородному, становясь рядом. — И только в конце этого периода переход на полный интернат.       — Я поговорю с сыном, — слыша его радостный смех впервые за прошедшие полтора месяца, говорит Клаус. — Но, думаю, мы начнём эту программу со следующей недели. Пришли мне список всего необходимого, — велит он, разворачиваясь и идя в сторону выхода.       — А Эвелин? — окликает не ожидавший такого быстрого завершения разговора Зальцман.       Застыв возле двери, гибрид не спешит поворачиваться и отвечать. Сжав и разжав пару раз кулаки, первородный, так и не обернувшись, говорит:       — Не упоминай её, — приказывает Никлаус, — особенно при Генри.       — Но она его мать и… — не понимая той злости, что окрасила голос Клауса. Что такого совершила его жена для такой реакции?       — Скажем так, — бесцветно отвечает Майклсон, взяв себя в руки, так и не оборачиваясь, — она сейчас не с нами, но мы работаем над этим. Только Генри воспринимает ситуацию очень остро. Не стоит теребить эту рану.       И, замолчав, покидает кабинет, старательно давя вспыхнувшие эмоции. Он прекрасно слышит, как оставшиеся в кабинете мужчины обсуждают его вспышку. Да и само появление и поступление в их школу его сына не обходят стороной. Но Никлаусу это уже не важно, он показал Генри школу, и тому, похоже, здесь даже понравилось, и это главное.