Глава 48. Роковая братская встреча

Жених и невеста пробудились почти одновременно от лучей неожиданного для ноябрьского Киля солнца, светивших в противоположную стену спальни. Генри, поглаживая белокурую голову, что счастливо покоилась на его плече, уставился на бельевой комод с глиняной крашеной статуэткой лебедей, купленных Ирми в лавке старьевщика, всё пытаясь припомнить, в каком кильском доме наблюдал такую же. — Любимая, ты ухватила их быстрее, чем я вернулся с вафлями. Понравились? — Продавец сказал, что эта вещица принадлежала каким-то пожилым супругам: те умерли в один день, и деловым сыновьям пыльные безделушки безынтересны. А пыль просто нужно было очистить, чтобы увидеть, как милы эти птички! Я, вроде, к ним отношусь по фамилии, и меня тоже очистили! Прямо родство! — Ирми с наслаждением потёрлась щекой о его кожу, вдыхая лёгкий запах Eau de Cologne. — Ну кто может быть милее моей птички... — он рассмеялся, целуя в светлые, летящие брови. — Знаешь, в романах лебеди означают гармонию, чистоту и верность любящей пары... Вот бы и нам так помереть: пожилыми, и в один день, а с нажитым барахлом пускай разбирается кто угодно! На лицо Ирми накатила едва заметная тень. Она склонилась к возлюбленному, нежно водя пальцами по его соскам и изгибам выпуклой груди. — Генри, я... должна сказать... кое-что не очень правильное, насчёт обета. — Я обожаю всё неправильное! — молодой человек блаженно хохотнул. — Понимаешь, мне жизненно важно хранить верность самой, но... не хочу требовать её от тебя. Я ведь никогда не была тяжёлой, здесь, наверное, только чудо поможет. И меня терзает, что ты лишился не только родителей, а также потомков. И если вдруг случится так, как у твоего отца с братом... Я буду любить этого ребёнка, клянусь! Но также пойму, если ты... оставишь меня ради полноценной семьи. — Я понял, ты предлагаешь мне бегать по чужим постелям подобно негодяю папаше, да ещё выкупать свою необычайно ценную кровь, запорченную безумной мамашей. Генрих тяжело вздохнул, отстранил её ладонь и сел на кровати, обняв колени. Эти дурацкие препирательства уже изрядно достали. Из-за упорной уверенности в каком-то неизвестном женском пороке, её полгода пришлось уговаривать замуж именно тому, кто вообще не понимает, на кой сдались потомки. — Ладно, я придумал, как тебя успокоить. Принесу приютское дитя и скажу, что нагулял. Он скорчил, как ребёнок, лукавую гримасу, которая тут же уступила место глубокой задумчивости. Надо же, стоило легкомысленно разрешить назойливый спор о детях, как тут же, при очередном упоминании родственников, озарило по сущей ерунде: эти лебеди наблюдались в собственном особняке лет десять назад, хотя, бог знает, каким путём пошли по рукам кильских обывателей... И в тот момент, когда Ирми снова обняла его и нежно погладила по спине, Генриха озарило ещё раз. Поистине, благодать этой девушки всё большие чудеса с ним творит: подумалось, что создатель сего любовного символа нужен не просто для гражданского скрепления союза, или борьбы с бестолковой армейской системой, а просто для добрых родственных отношений. — Я буду рада подарить сироте домашнее тепло, спасибо тебе, любимый! Хотя порченая кровь — обычные предрассудки... А сироты и подкидыши тоже рождаются от самых разных людей. — Предрассудки, иль нет — я не стану откладывать, как муха, свои личинки! Только приютский, если ты неукротимо желаешь иметь детей. Генри ткнулся лицом в тёплые, душистые льняные локоны, что, приятно щекоча, струились ему на грудь. — А пока что я попрошу тебя об одной услуге... Это важно для нашей будущей семьи, и мне лично.

***

Доставленная магистру фон Гольцвальду записка от некой фрейлейн Ирмины Фогель с приглашением в гости не особенно заинтересовала адресата: вероятно, его приезд отследила некая новая заказчица, вот только отследила совершенно некстати. Не то, чтобы Людвигу ни на что не хватало времени из-за подготовки к защите — в работе оставалось дописать лишь историко-художественные особенности проведенной во дворце реставрации, да и всё. Преодолев безалаберность в Берлине, он научился выкручиваться между делом и досугом. Теперь же предстояло не просто дело, а непосредственно общественный диспут на звание доктора философии, да ещё в беспрецедентно юном возрасте. Это вам, господа, не салон мадам Бувье, где хозяйка милостиво принимала любую вежливую болтовню, а остроумного голштинского фрайгера сходу записала в разумники и внимала бы, даже начни тот рассказывать пошлые анекдоты. А здесь: один невразумительный ответ — и комиссия с приглашенными профессорами из Геттингена сходу отметит, что молоденький зодчий и скульптор отнюдь не гений философской мысли, несмотря на прославленное в берлинском салоне остроязычие. Вдохновение, помноженное на исполнительность, верность рук, точные расчёты и аккуратные чертежи — да, в таком он силён, но только не в способности на лету связать трактат какого-нибудь забытого мудреца с технологией обработки мрамора. Вот и решил Людвиг пока сосредоточиться на одном университете: вернулся к преподаванию, тренирующему связную и точную речь, а отвлекающую от науки практику на пару месяцев отложил, дабы не распыляться: благо, доход в должности адъюнкта и остаток накоплений позволяли такую возможность. Раз для важнейшей ступени научной карьеры нужна именно философия — любимым и денежным поприщем честнее ненадолго пожертвовать, чем исполнять как попало. Конечно, странно было сходу отказывать даме — может, людям всего лишь нужна консультация? Сообщить, что занят до конца зимы, всегда успеется: на днях уже двоим сообщил. Подозрение о цели визита укрепилось при виде скромного деревянного флигеля на окраине: определённо, у семьи временное жилище, а хотят построить своё. Ему отворил дверь слуга: немногословный, высокий, поджарый мужчина лет тридцати, и проводил на второй этаж в лаконично обставленную гостиную, служащую одновременно столовой. Персиковая гамма обоев, обивки и портьер сочеталась с ореховыми бюро, столом, стульями и буфетом. Ирми ахнула от потрясения, когда в вошедшем госте, молодом человеке с красивым лицом и до обидного неуклюжей фигурой в светло-коричневом кафтане, узрела последнего покупателя своего алькова. Как, почему она приняла его за приезжего?! Всего-то сказал, что совершенно не знаком с местными заведениями, и упоминал берлинские. Дрожащим, неуверенным голосом девушка велела слуге передать кухарке, чтобы подавала ужин. Помимо неожиданного совпадения, ей всё ещё было не по себе от роли госпожи. Генрих призывал не взваливать на себя лишнего по хозяйству, и уверял, что она скоро привыкнет распоряжаться прислугой построже, но пока не получалось. Вот, хотя бы, сегодня: молодая горничная слёзно попросилась вечером к матушке, которая захворала, дважды увидав дочку в кошмарном сне. Ирмина беспрепятственно отпустила, только потом догадавшись, что погладить свежий наряд придётся самой. Да ещё этот новый, то ли помощник по хозяйству, то ли дворецкий, некто Юргенс Мюллер — как обращаться к нему и что можно просить? С его предшественником, добродушным говоруном, нанятым в октябре при съёме дома, было как-то полегче ладить. Жаль, куда-то пропал на днях, даже не забрав свои вещи — и временно взяли первого, кто сунулся к ним с улицы: ловкого, работящего, но с колючим, неприязненным взглядом. Едва успев поклониться, Людвиг застыл на месте, узнавая в изящной блондинке в закрытом английском платье и шали недавнюю ночную напарницу: бесспорно, привлекательную, однако оставившую неприязненное послевкусие: словно разделил постель не с женщиной, а бездушной куклой с механическим заводным устройством, что приводит её в движение. Это ж надо: унизить посетителя, как любовника, опустив до примитивного кобеля, да ещё, взирая двумя ясными глазами, цинично отослать к несуществующей бескорыстной влюблённой! А вот язвить про сговор с берлинскими соратницами, пожалуй, не стоило: для Бербель оскорбительно. Уж она-то никогда не унижала нарочно и точно не похабила искусство взаимного наслаждения — всего лишь неловко отослала по схожему адресу, имея право на дружеские советы. И, вообще, следовало не глотать унижение, а сходу пресечь мошенничество, немедля одеться и потребовать другую даму. Последнее, собственно, и сделал через пару дней: кажется, выражая всем видом примерно ту же волнительную потребность, какую выплеснул в разговоре тот русский офицер после своих военных походов. — Хм-м. Неожиданно... Вообще-то, я обращаюсь за греховными услугами по своему желанию. А на ваши, так называемые, "услуги" желания больше не возникает. Всего хорошего. — Постойте! Вы меня неправильно поняли, господин фон Гольцвальд. Я как раз покинула свой греховный промысел и выхожу замуж... И умоляю вас... сохранить это втайне от моего жениха. Всё ещё глядя с неодобрением, он слегка раздвинул губы в прохладной усмешке, и потянулся за тонкой подрагивающей кистью, что робко придерживалась в готовности быть поданной для чинного светского поцелуя. — Не волнуйтесь, фрейлейн... а в скором будущем: фрау. Мы унесём наш общий, невразумительный грешок по разным могилам. Чужой брак — не мое дело, а поскольку никто из моих близких знакомых при встрече не сообщал о женитьбе, лгать не придётся. — Благодарю вас! Но с Генрихом вы знакомы с самого детства. — вздохнув, Ирмина с беспокойством прислушалась к цокоту копыт у крыльца, явно избыточному для одного Генри, последующий звук открываемой двери, и воцарилась напряжённая пауза. Людвиг удивлённо поднял брови, еле удержавшись от свиста. Глупые выходки младшенького, кажется, вышли на взрослый уровень, к которому обожающие родители не удосужились подготовить. Какая там подготовка, если за уличный обмен десяти серебряных пуговиц на рогатку, едва стоившую одной, был наказан не горе-коммерсант, а его зазевавшийся старший брат? Вот и попало изнеженное чадо в ловушку внешнего мира... Только судьба намного дороже пуговиц, а он вручает её какой-то мутной особе. И нет, дело вовсе не в греховном промысле — была бы девушка душевной и чуткой, но ведь даже там, где эти качества особенно важны, показала совершенно обратные! А до чего изворотливая, лиса — сначала вымолила обещание не рассказывать жениху о знакомстве, и лишь потом призналась, кого именно окрутила! Господи, бедный Генри... — Однако... Вот уж не гадал, что ещё раз порешаю задачи в его тетради. Правда, странно, Генрих достаточно владеет письмом и речью, чтобы обратиться самостоятельно... — Ваш брат ушёл из дому, и хочет с вами помириться, но сомневается, что будет принят. Поэтому не решился обращаться прямо в университет. В миг её пояснений снизу раздался странный грохот, похожий на падение шкафа, однако, Людвиг, помнивший берлинскую осаду с непрерывной стрельбой и обладая обострённым слухом, отчётливо определил заглушенный грохотом выстрел...

***

Спешившись у дома, Генрих заметил, что ожидаемых средств перемещения чересчур много для одного посетителя: запряжённая парой карета и стоявшая отдельно оседланная лошадь. Но если что его и смутило в этом излишестве, то именно наличие всадника: с какой стати фрайгера, да хоть бы трижды магистра, прислуга сопровождает не на запятках, а верхом, подобно гвардейцам герцога или принца? Услышав изнутри подозрительный грохот с треском и ухающим звуком, Генрих, уже не думая о колокольчике, выдернул клинок из ножен и толкнул входную дверь. Первое, на что упал потрясённый взгляд: впереди, поперёк прохода в хозяйственные помещения, раскинулось внушительное тело кухарки. Он так и не успел сделать выпад: на него накинулись с обеих сторон двое притаившихся под стеною непрошеных визитёров, заламывая руки, собираясь соединить их верёвкой. Поодаль маячил новый слуга в оттопыренном на боках кафтане, отнюдь не напуганный убийством, и вразвалочку направлялся к лестнице на второй этаж, произнеся: — Шпагу выбить и в карету его, я скоро вернусь. Главарь, на чью долю выпали основные роли подставного слуги и стрелка, не сомневался, что парни справятся с сопляком. На подходе к гостиной он задержался перезарядить второй пистолет: девка-горничная неудачно внезапно исчезла, так тут заявился гость, о котором эта новоиспёченная "госпожа", блаженная от свалившегося на неё, падшую простушку, счастья, удосужилась сообщить в последний момент. — Шпагу выбить? А ну, попробуйте! Пытаясь вырваться, чтобы использовать уже вынутое оружие, Генрих непредсказуемо дернулся вперёд, как советовал француз на случай засады: задействовать любой предмет, способный помешать противникам. Ему помогла вешалка с этажеркой для галош: правый нападающий, широкий и коренастый, споткнулся. Фон Гольцвальд освобождённой рукой совершил выпад в свой левый прицеп: белобрысого, зализанного парня, схожего с ним сложения. Противник, ловкий и гибкий, словно кот, успел отпрянуть от клинка, и с боковой позиции удалось только слабо зацепить руку. Тем же оружием он со свистом отбил второй выпад, и всячески закрываясь от поступающего с правой стороны Генриха, крикнул поднимающемуся напарнику, явно зашибившему ногу: — Кидай петлю! Молодой фрайгер ещё ни разу не убивал. Но толку думать о лишнем, когда походя убили невинную служанку, нападают неравно, собираясь похитить? Не дожидаясь обещанной петли, Генрих совершил обманный финт и нанес прямой удар в шею — ох, француз бы сейчас похвалил!

***

Поняв, что в прихожей вспыхнула жестокая борьба, Людвиг быстро оглядел входы в соседние помещения. Выход к лестнице не запереть — там одна занавесь... Ага — вон же дверь с замком! Он развернул девушку за плечи и бесцеремонно затолкал в спальню, что находилась справа за спиной. — Запритесь. Я схожу вниз. Развернувшись лицом к противоположному выходу, Людвиг увидел вошедшего оттуда слугу, который встречал по прибытии: — В чём дело? Ему в ответ молча взметнулась рука и грянул выстрел. Грудину у сердца сотряс точечный удар, словно метнули камень. И тут же острая боль пронзила правое плечо, которое внезапно погорячело. Сперва Ирми оторопела от самовольства будущего свойственника, но, после заталкивания в комнату, в ней тут же взыграл протест. Он в своём уме? Что бы ни происходило внизу, оттуда явственно звучало лязнанье металла, звон и прерывистый голос Генриха, на которого напали — а ей в это время за дверью прятаться? — Вы за кого меня принимаете! — она опомнилась и запоздало осознавая грянувший прямо поблизости выстрел, снова распахнула прикрытую дверь. Перед нею тотчас вырос слуга. — Юргенс?! — воскликнула Ирмина и увидела перед собой круглое дуло со вспышкой. Что-то мучительное, больно вонзившееся в левую грудь, и внезапно накатившая усталость заставили Ирмину опуститься на пол. Здесь можно подумать, что с ней происходит, почему на груди пятно и трудно дышать, а заодно уткнуть падающую от нестерпимого груза голову в сидение кресла. Нет, это не смерть, конечно. Вот когда впервые насиловали — тогда больше было похоже. Слишком яркие картинки сменяли друг друга в стремительно уходящем сознании: что-то малолетства, лошади, бесконечное мелькание мужских тел и Генрих, державший за руку у алтаря. Но воздух тяжелел всё сильнее... Вместо обещанного пришлого мужчины, что нагнулся над ней, удовлетворенно хмыкнув, своего возлюбленного и его самоуверенного брата, в яркой вспышке появилась пара детских силуэтов. Заливисто смеясь, они назвались чудом любви из будущих лет, и повлекли за собой в ослепительный, обезжизненный коридор вечности...

***

В те секунды, когда в гостиной стрелок приступил к своим обязанностям, Генриху оставался ещё один злоумышленник. Смекнув, что верёвка против шпаги ничто, противник кинулся атаковать своей, сходу ударив по кончику его клинка, чтобы отвести в сторону. Отбивать и наносить батманы фрайгер привыкал добрые полгода, пока не отучился "доверчиво" тянуться за оружием телом, или рубить, "словно топором". Ещё два взаимно отбитых выпада, и Генрих таки смог воспользоваться чужой ошибкой: неудачливый любитель оных батманов, будучи с крепким, но широким, негибким торсом, таки потянулся, не унимаясь, ради нового захвата клинка, и вместо затеянной контратаки насадился грудью на шпагу. — Кто послал тебя, сволочь? Сутенёр? — ухватив за воротник, фон Гольцвальд удержал падающее тело перед собой. Захрипев, бандит сплюнул пенистую кровь, указывающую на близкий конец. Подстава слишком очевидна: эта потрёпанная курица подло обманула хозяина и подсунула им не цыплёнка, а настоящего дьявола, который только что убил неуловимого напарника, и, видимо, его самого. — Одна тебе известная дама... пожелала вернуть блудного сынка домой... Но тебе, кажись... неохота? — голова с замёршей кривой усмешкой повисла. В этот момент наверху грянул выстрел: уже второй, но Генрих, в пылу драки и допроса пропустив предыдущий, воспринял его первым, и бросился наверх. Минутное промедление, когда тело было сотрясено, и отброшено к стене, а голова оценивала место и воздействие пули, помешала Людвигу сделать то очевидное, что полагается безоружному раненому — бежать, пока неизбежно ослабевшие ноги ещё служат, или хотя бы, послушно упасть ради нужного впечатления. Словом, бежать он не успел, создать безопасное для себя впечатление тоже. Вернувшись, удовлетворённый результатом, из спальни и обнаружив, что первая жертва бледнеет, но зажимает не место убийственного прицела, стрелок потянулся к поясу. Раненый заметил, что отдалённо похожий на Генриха высокий юноша с растрёпанными каштановыми волосами вбежал на порог, ошарашенно глядя по сторонам. Глаза большие, серо-карие... вроде Генрих... да. Но что теперь с того, если тебя припёрли к стене и собираются добить холодным оружием? Взор Генриха лихорадочно пытался передать мозгу мешанину из фигур в гостиной. "Ирми... где Ирми? Наверное, в спальне прячется..." Молодой человек, смутно напоминающий его брата, с подозрительно потемневшим на правом плече кафтаном, опирается на стену, а свеженанятый слуга напротив сжимает в замахнувшейся руке длинный кинжал. Не надеясь успеть отвести свою шпагу, чтобы всадить клинок в спину, Генрих с силой оттолкнул нападавшего в сторону, надеясь лишить равновесия. Мнимый "слуга" был достаточно ловок — чем и похвалился, когда место просил на днях. Он лишь на миг, решающий для спасения раненого, поддался толчку, но устоял на ногах и с сухим скрежетом стали о сталь отбил удар шпаги: по примеру убитых подельников, ему больше ничего не оставалось, как, вопреки заданию, бороться за свою жизнь. Не взирая на превосходящую длину своего клинка, Генрих понимал, что в ограниченном пространстве комнаты превосходство сомнительное. Да, он может держать противника на дистанции, но одна неловкость, ошибка, и манёвренный кинжал дистанцию сократит и станет смертельно опасен. Они лавировали, хаотично перемещаясь по комнате. Злоумышленник настигал дерзко, пытаясь притеснить Генриха к камину. Тому приходилось отскакивать, дабы не сблизиться. Трудно было разобрать, кому принадлежал тот резкий взмах руки, от которого высокий канделябр с тремя горящими свечами обрушился с комода на ковёр. Людвиг понимал, что обязан вмешаться, раз может двигаться... Но когда и как, если любое вмешательство в эту ожесточенную, слаженную схватку может нарушить ход того, кого защищаешь? Он поднял левой рукой вазон — на всякий случай. Случай не представился. Наткнувшись на сбитый канделябр, бандит раскрыл защиту, и шпага, рассекая воздух, с размаху вошла под ребра. Последний из врагов рухнул замертво.

***

Не в состоянии усидеть с дрожащими пальцами за вышивкой иль газетой, Маргарета занимала себя множеством бесполезных действий, требующих резких движений и ходьбы. Несколько раз фрайфрау спустилась на кухню, проверяя ужин. По дороге заходила в комнату Генриха, чтобы взглянуть на его книги и письменные приборы времён отрочества, когда он, пусть и уединялся упорно здесь, однако, всецело принадлежал родителям, а не кому попало. Где-то там, на самой отдалённой отсюда улице, исполняли её заказ. Иногда становилось жутковато: нет, вовсе не из-за убийства каких-то незадачливо подвернувшихся мошек или проклятой девки — что там с её дорогим дитя, не слишком ли грубо с ним обходятся? Драться мальчик не обучен — липкий материнский страх, что станет дуэлянтом и падёт молодым: вслед за однофамильным дедом с похожим задиристым характером, преодолел все его амбиции и дворянские правила. Но ведь задиристый нрав искоренить так и не вышло — а вдруг попытается сопротивляться, чем вынудит причинить ему боль! Не зря ли замахнулась на это похищение: ведь уничтожить одну особу — задача намного проще? О, если б не супруг, перед которым надо изображать обыденность, она бы не выдержала, сорвалась туда и следила со стороны, как Генриха затащат в карету. Но приходится ждать, когда в вечерней тишине разобъётся окно и можно будет подобрать записку про похищение, а пока: в напряжённом бездействии вглядываться в темноту, растирать холодные от внутреннего спазма ладони, взирать на его вещи, ощущая присутствие их владельца, и суетиться насчёт подачи еды, когда в горло ни куска не лезет. — Дорогая, ты уж неделю, как дома, а всё какая-то нервная. Говорил же, эта долгая тряска в холодной карете с хождением по могилам — затея бесполезная. Умерли — так умерли: чего на камни смотреть, если можно в тепле за души помолиться? — брюзжа, Иоахим раздражённо оторвался от газеты. — Не мелькай у меня хотя бы перед глазами. Уверяю тебя, Генрих скоро заскучает со своей грешницей, одумается от её безумных сказок, и вернётся с повинной денег просить. — Ты не понимаешь! — супруга закуталась поплотнее в шаль, согревая руки. — Я переживаю не за бегство его... А сказки настолько нелепы, что в них даже твой отщепенец не поверит! Мальчик связался со шлюхой, а где шлюха — там опасность! Мало ли, с кем она ещё трётся! Наконец, ей представилось хотя бы выплеснуть беспокойство, а заодно подготовить к извещению о выкупе. — Я уже слышать не могу про опасности! Довольно трястись, он давно не мальчик! — супруг её отмахнулся, уткнувшись в новости. Впрочем, как обычно. "Как же ты опротивел своим холодным легкомыслием!" — Маргарета поморщилась. Нарываясь на эти бесконечные отмашки по любому поводу, порой так и подмывало проверить, насколько далеко легкомыслие простирается. Вот сознаться бы сейчас вслух, что сказки Генриха правда — и как задёргается муженёк между налаженным супружеским бытием и отцовским порывом? Порыв-то, на удачу, давно задавлен, но вдруг, ради приличия, пробудится? Он же одиночества избегает, как чёрта, а первенцу взаимно даром не нужен...

***

Первым делом Генриху виделась помощь бледнеющему раненому, а дальше можно позвать из укрытия невесту. Принимая во внимание жёсткий, боевой характер подготовки, ему поясняли, что нужно в первую очередь, когда рядом нет лекаря. Молодой человек распахнул буфет, схватил початую бутыль вина, свежекупленные льняные салфетки, и обильно смочив ткань через пальцы, подскочил к брату. — Благодарю... Генри... отлично фехтуешь... Проверь, что с ней, я... положу... — бормотал Людвиг, пока ему пытались развязать непослушными пальцами шейный платок. — Только занесёшь заразу. Не сразу, но узел поддался. Генрих оттянул воротники, осторожно приподнял на плече намокшие слои одежды и накрыл мокрой винной повязкой умеренно кровоточащее отверстие от пули, пока сорочка не успела к нему присохнуть. В этой возне братья не обращали внимания, что одна из свеч уже подпалила ковёр вместе с дощатым паркетом, и огненный язычок пополз к портьерам. В воздухе поднимался дымок, запахло горелой шерстью и деревом... — Ирми! Ирми!!! — отбрасывая нарастающие дурные подозрения и распахивая чуть прикрытую дверь спальни, Генри окрикнул дважды, и застыл на пороге. Возлюбленная лежала на боку под креслом, всё ещё с высокой прической, лишь выбилось несколько прядей. Пара красных пятен на ковре слишком явно указывали на кровь, однако, даже теперь, страх не поглотил его окончательно... Он опустил её спиною на свои руки, и с нахлынувшим ужасом обнаружил бело-голубую ткань на лифе побагровевшей. — Господи, ты тоже ранена... Милая... Ты меня слышишь? Всё будет хорошо. Медленно добравшись до спальни, Людвиг опустился на колени, здоровой рукой коснулся женской шеи. И поднял мрачный, угрюмый взгляд на совершенно растерянного, напуганного брата. — Генрих... Нет пульса, она... она погибла. Всё выглядело нелепо, невероятно. Истекающий кровью совершенно осознанно, хоть и посеревшими губами, сообщает о её гибели, хотя всего-то испачкана ткань на груди и лицо совершенно бледное! Он схватил девушку на руки, издав надрывно-хрипящий возглас. — Неправда!! Откуда тебе знать, ты не медик... — Я видел убитых войной... зрачки, артерия. Мне... мне очень жаль. Людвиг никогда не слышал от капризного, часто плаксивого, опекаемого младшего родственника неподдельно звериных стонов. Правда, и в гостиной с уверенно воспламеняющимся полом также не оказывался ни разу, ни здоровым, ни раненым, ни с ведром воды наготове, ни в полном неведении, где эту воду брать, как сейчас. Однако точно знал о возможностях деревянного фахверка складываться в горящую решётку быстрее получаса. У них для безопасного выхода минут десять, да и то, если не займутся лестничные ступени. А для возможности дышать времени ещё меньше. — Прости, Генри... Я очень сочувствую. Но мы тут скоро задохнёмся. Надо потушить... либо идти. — Ты сам выйти... можешь? — послышалось через всхлип. — Я выйду сам, но с тобой! Вставай, Генри, забирай тело... Иначе сгоришь заживо. — слегка натужным голосом продолжал занудствовать старший брат. "Сгореть заживо?" Генрих неохотно выпустил покойницу из объятий. Убитый горем юноша не чувствовал ни запаха дыма, ни угроз от него, лишь физически ощутил, как его любимая, единственная надежда на свет, куда-то уходит, забирая уют, красоту, страсть и умиротворение, так и не став пожилой, как мечталось. А он остаётся, ещё и бежит, испуганный пожаром? Нет! В шкафу, кроме отдела столовых принадлежностей, имеется нижний ящик — его содержимое отправит его следом за ней, путём быстрым, бесповоротным, без мучения в огне... Заодно Людвига избавит от учтивого ожидания: пойдет себе на улицу, куда денется... раненый, да — но уж он-то превозмогать умеет! — Слушай же, Вигге... Ты у папаши от случайной связи, он признал... твоя мать отдала, а моя усыновила... А потом ранила Апполона, чтобы ты погиб. — выдавал Генрих смесь догадок: подтвержденных и тех, в которые успел поверить. — Всё, что здесь происходит — тоже она. А теперь прошу: вон тех лебедей поставь на этом месте под нашей фамилией, ладно? Давай-ка, иди. Генрих обращался обезжизненным, монотонным голосом, не глядя. Да и слова его поступали в мозг Людвига, уже изрядно "плывущий" от кровопотери, словно мокрые капли дождя в волны. Лишь один ликующий всплеск случился: "мачеха — слава богу!", да и тот немедля растекся: "Там отдали, и здесь ненавидели... Апполон, вот оно что... Все от меня избавлялись разными способами. И толку забивать голову разнообразием предавших родителей, когда бьёт в виски?" Соображая всё хуже, Людвиг не сразу осознал, зачем говоривший обречённой, стариковской походкой отправился в гостиную, не обращая на него внимания. Но что-то страшное почудилось в полуминутной возне под шорох и лёгкие стуки. Проковыляв следом, он заметил, что брат зарядил откуда-то взятый пистолет и разворачивает кисть, обращая дуло к себе. Раздался глухой короткий щелчок полувзвода. — Стой!! На ватных ногах раненый метнулся почти вслепую, двумя руками ухватил согнутый локоть и резко дёрнул на громком втором щелчке. Грянул выстрел и посыпалась разбитая штукатурка. А в терпимо ноющем под смоченной тряпицей плече что-то рванулось и кровь хлынула сильнее. Генрих яростно заорал в отчаянии и рванулся, глядя в пустое дуло. — Заряд!! Где мой заряд!? Ты что наделал!! — А ты что делаешь? Молодой, сильный — надо жить дальше! — Без любви?! — Генри, послушай. — ухватившись на ножку перевёрнутого стола, Людвиг, сцепив зубы, составлял фразы, пытаясь не уплыть в бессознательность раньше времени. "Она "любила" тебя, и ещё полгорода, включая... ах, нет, я же не в могиле пока..." — Нельзя ставить свою жизнь... в столь сильную зависимость... от романтической... связи. Генрих посмотрел исподлобья почерневшими от скорби и гнева глазами. Бессильная ярость заполняла каждую его клетку, благотворно оттесняя тягучую боль отчаяния. — Ты, небось, любовь не постиг, да? Разве что задом, с дружками монастырскими... На тебя ж ни одна женщина без выгоды не посмотрит! — Это тебе не постичь настоящей дружбы... молокосос. Немедля... ступай за мной! То недостаточное чувство равновесия, которым раненый ещё владел, огрызаясь, и одновременно зажимая рану, на первом шаге отказало окончательно. Людвиг опустился на колени передохнуть, но начал безнадёжно куда-то проваливаться. — Ха-ха, ну дружи, а толку? Ты никому не нужен! Даже родной матери и папаше! Всем на тебя плевать! — гулко продирались сквозь туман визгливые реплики, но уже не слишком затрагивали, как и настырные сообщения о всеобщем отказе: вот же новость! Перед глазами завертелись мебель, ковёр и стены в светло- персиковой расцветке, и, наконец, чувства боли и головокружения рассосались, больше ни к чему не обязывая. — Эй, что с тобой? Ах, да... чёрт!! Чёрт!! Чёрт!!! В голове Генриха начало проясняться: срывать свою боль оскорблениями стало не на ком, заодно испугала участь того, кто всего лишь боли не внял. И зачем он опять наговорил брату чепухи, накануне проговаривая приветливые слова, ради которых затащил под пулю? Чтобы тот помешал ему свести счёты с жизнью и за этот святой, бестолковый порыв сгорел? Генрих на миг застыл посреди комнаты... Смрад от свежих ран мешался с запахом горения. Самосожжение точно откладывается — нужно вытаскивать того, кто жить хочет и должен, хоть бы и моралист бездушный: это первое. А потом что? Новая попытка? Или в полицию, чтобы сумасшедшим признали? Мамаша заказала в доме собственного сына кровавое побоище — ага, обвинять фрайфрау с убитыми свидетелями в самый раз... И вдруг его осенило второе: "Ей хотелось уничтожить мою судьбу, мою любовь — так пускай знает, что уничтожила меня самого. Но я обязан насладиться её потрясением вживую! Не зря мне Людвиг застрелиться не дал!" А затем пришло время действий, которые поделят его земное существование на две части, оставив о первой лишь мучительную память. Содрогаясь от принятого решения, молодой человек немного притоптал тлеющий ковёр, чтобы выиграть минуты. Быстро, насколько можно, он сменил обувь, камзол и пояс с ножнами, поменялся одеждой с убийцей, условно натянул на его отмирающие ноги свои сапоги, на подпухающий палец также был насажен фамильный перстень, исходя из свежеобретённых познаний о скорости плавления веществ. Производство фарфора... ха-ха... лучшее было время! Собственная шпага с именной гравировкой, обильно залитая поганой кровью, с глухим звоном упала рядом с мертвецкой кистью. Чужая, вместе с кинжалом и двумя разряженными пистолетами, были с жадностью заправлены за пояс: ещё пригодятся... Грубо вытирая рукавом слёзы, Генрих отрезал прядь ещё душистых белокурых волос и завернул в носовой платок. И напоследок прижал к себе остывающую Ирми, зарывшись лицом в её шею, где так обожал чувствовать спокойное биение жилки. Воротник и волосы ещё поддерживали мнимую теплоту, вопреки охладевшей коже. — Прости меня, любимая. Я должен вытащить брата и насладиться возмездием. Он бережно уложил её тело, закрыв поплотнее спальню, и вернулся оживить лучиной огонь, а для надёжности вылил на бандита бутылку морского животного жира для настольной лампы. В лицо дохнуло теплом от ползучего пламени, что приближалось к подолу его бывшего камзола... Только б это грязное животное сгорело быстрее и сыграло нужную роль! Как-то разбираясь в горении отдельных предметов, Генри имел очень смутные понятия о скорости распространения пожара. Молодой человек немного надеялся, что прекрасное, нежное тело в наглухо закрытой комнате огонь пощадит до того момента, как дом начнут тушить. — Не вздумай раньше времени очнуться, пиетист, ещё и тяжёл, зараза... Помирать тем более не смей: не в сердце ж ранен — вон, какое каменное, даже пули отскакивают. Ха-ха-ха, вот же дьяволице подарок: родного сынка убила, а приблуду ненавистного опять не смогла. — бормотал про себя Генрих, осторожно ступая с неудобной ношей по дощатым ступеням к выходу. И уже без риска для обоих, прошёл вдоль ряда деревьев через незастроенный пустырь к дому приветливого бюргера, где в окне горели свечи. Оставалось уповать, чтобы хозяева не различили звучавшие по соседству шум выстрелов, при этом откликались на дверной звонок. Усадив раненого под дверью и приподняв одну безвольно висевшую руку вверх, Генрих дёрнул за колокольчик и стремительно отбежал, спрятавшись за клёном. Заметив появившуюся на пороге знакомую фигуру, он шёпотом послал напутствие: — Ладно, выздоравливай, Вигге, и разбирайся: ты же это умеешь, в отличие от меня... Местность считалась безлюдной, внимание соседа всецело обратилось к бесчувственному брату, но Генри всё равно боялся попасться кому-нибудь на глаза. Давая возможным наблюдателям нужный след, он вернулся к своему дому, с горьким ужасом глядя на пылающий второй этаж и сполохи на первом. Приоткрытая входная дверь ускорила тягу: вхождение внутрь полностью исключало выход, вся конструкция держалась на внешней деревянной сетке. Показавшись для вида возле двери, заговорщик прокрался полусогнутым вдоль фасадной стены, а за поворотом бросился прочь, поклявшись навсегда умереть под именем Генриха Иоахима фрайгера фон Гольцвальд.