Глава 49. Раненный пулей и словом

Сознание мотало Людвига по улицам Шарлоттенбурга между горящими домами и внезапно зашвырнуло куда-то в медицинскую лабораторию, где ему ненадолго пришлось очнуться... и обнаружить себя на незнакомом пороге, вдыхающим резкие, раздражающие запахи. Самый ощутимый, на самом деле веющий медициной, а точнее, нашатырем, исходил от руки склонившейся пожилой женщины, а вторым верно наполнялся окружающий воздух вместе с разносимым пеплом. — Генрих... Где Генрих? Он рядом был, когда... как я сюда попал? — Не знаем, мальчик. Потерпите, муж запрягает повозку. Сейчас отвезем вас к лекарю. Может, у вас свой на примете? — Свой... лекарь? "Ах, да, я же ранен, а пуля сама не вылетит" Безотказный, точно отлаженный механизм, отвечающий за его мыслительные способности, медленно, со скрипом, провернулся на восприятие своего состояния, при котором действительно нужен лекарь, если не собираешься умирать. Как раз последнего меньше всего хотелось. И на грани погружения в очередной обморок ему удалось произнести две просьбы. — Dänische Straße, практика... Альфред Райх. Ваш сосед, Генрих фон... Гольцвальд... найдите... успокойте его, прошу... Очнувшись заново, уже на неоправданно белоснежном смотровом ложе в хирургическом кабинете, Людвиг зажмурился от множества зажжённых канделябров. Тяжёлая одежда больше не давила и не холодила кровавой мокротой, пришло ценное ощущение чистоты и понимание, что его отмытое и раздетое, пострадавшее тело отныне находится в распоряжении медика с образованнейшей головой. — Что так... торжественно? Препарировать ещё рано. — Чем не торжество? Друг пропадал где-то полтора года, а тут за две недели трижды встретились! Альфред вытер с посеревшего лица и шеи пациента проступившую испарину. Молодому медику вообще не хотелось балагурить. Когда Райх, наспех накинув плащ, вышел к повозке и разглядел, кого ему доставили милые старички, то шумно охнул, едва не выронив из рук переносной фонарь. За последние две недели они с Людвигом встретились дважды. Сперва университетский друг навестил его на следующий день по приезде из Берлина: кратко поведал о приключениях в оккупации, полюбопытствовал устройством домашней клиники и пригласил отметить своё прибытие в трактире. Об отроческих недугах, которыми студент-медик прежде ведал, речь даже не зашла — бывший пациент выглядел слишком бодро и свежо, чтобы заговаривать с ним о здоровье. Ну и, собственно, в самом трактире увиделись, совсем на днях, где их временный берлинец, отдавая должное полюбившимся яствам, принадлежал со своими рассказами и расспросами целой компании бывших студентов. Обманчивое облегчение пришло, когда Фредди разрезал рубаху и обнаружил на торсе всего лишь стёкшую кровь, и напухающее плечо, закрытое промокшей повязкой. Если кто-то своевременно её поставил чистой, это просто прекрасно, да и пуля, застрявшая, по ощущениям, у ключицы, не является смертельным ранением, а при очень грамотном подходе даже тяжёлым не назовёшь. Изъять бы эту железную тварь немедля: рана сильно кровит, а, значит, полноценный кровоток в правой руке при инородном теле не восстановится. И здесь молодого человека одолела паника. Талантливый диагност, подающее надежды светило в области лечебной терапии — такую славу о нём распустили не только университетские наставники, а теперь уже и благодарные пациенты из горожан. Да, его метод сбора и классифицирования разных случаев оправдал себя — магистр Альфред Райх умел ставить диагнозы и обдуманно лечить их, и лечить успешно. А вот в области оперативной хирургии он считал себя самым обыкновенным новичком: со свежеизученной теорией и, увы, недостатком опыта. Из проникающих травм случалась иногда поножовщина, от пьяных разборок хулиганов до благородных фехтовальных поединков: что бы там ни было, а иссечение гнойного пореза с последующим промыванием для всех едино. Удаление пуль довелось наблюдать четырежды — в качестве ассистента Струве. Благополучно выздоровел третий из четверых. В первом происшествии пуля в брюшной полости изначально не давала надежд, второй пациент не стерпел боли, которую ничем не удалось успокоить, а тело последнего самоуверенные приятели около суток продержали в нечистотах, прижигая и прикладывая, что попало, и дотянули до обширной гангрены. Правда, Фредди всё одно казалось, что во всех неудачных случаях виноват их недосмотр или неловкость. — Успокойтесь, мой юный коллега: с годами опыт станет разнообразней. — спокойно утешал тогда наставник-профессор. Недавно открыв на дому практику, Альфред и сам заделался наставником подмастерья: хоть и разница меж ними года четыре, но куда лекарю справиться без помощника. Чудно, юнец смотрит на него, учёного магистра, как на бога... "Знал бы, как этому "богу" недоделанному страшно сейчас... Господь истинный, всемогущий, если уж послал мне испытание, помоги!" — думал про себя Фредди, промывая уксусом щипцы, зонд и скальпель, перед тем, как прокалить над огнём. Эти простые процедуры были слишком важными для гигиены операции, чтобы доверять их прислуге или помощникам. Осматривая полку со средствами для обезболивания, Райх в задумчивости обернулся на раненого, привязываемого слугой и подлекарем ремнями к стулу. Гданьская водка всем хороша, разве что, кажется, эта парочка недомасонов так и не смягчили своё табу на хмельное, а с этого упрямца станется... Ну, а что, есть другие методы? Опий да лауданум... до операции вредно дыхание угнетать, а с таким анамнезом лёгких, тем более играться нечего. Белена, болиголов, мандрагора — тут либо толку вообще не будет, либо... Ладно уж, былое воздержание даже на руку — главное: влить, избегая споров, и порешительней. Альфред налил почти полный стакан Danziger Weisser, добавил в светлую жидкость немного травяного отвара и листья ароматной, холодящей мяты, чтобы заглушить вкус. Одновременно протянутый нашатырь, как метод ненадолго привести в чувства, сейчас не требовался, но для отвлечения сойдёт. — Я дам тебе новейшее прогрессивное средство от боли, один поляк поделился. Только обязательно залпом, это важно. Лишь доверчиво хлебнув до дна, Людвиг ощутил пронзительно едкое выжигание нутра с винным духом. Глаза полезли на лоб, вырвался кашель, но выплёвывать было поздно. — Это же... это... к-какого... чёрта! Устав! — Прости, Вигге... Я вынимаю пулю не для того, чтобы угробить болевым шоком. — Но я... я мог вытерпеть, ты же... — Ах, не рассказывай про свой высокий болевой порог, хорошо? — Фредди произнёс подчеркнуто бодро, поддерживая в себе уверенность. — Сколько spiritus? — обречённо прошептал Людвиг бесполезный вопрос. Маскирующее деяние нашатыря отступало перед нарастающим кружением перед глазами всего подряд, включая сосредоточенное лицо Райха. — Всего-то сорок частей от сотни, но с тебя, трезвенник, и того хватит. Подлекарь был грамотным, но слегка тщедушным, а слуга робел перед будущей миссией. Чтобы наверняка закрепить часть тела, подлежащую непосредственному вмешательству, Альфред назначил им обоим придерживать туловище, а держать само плечо и предплечье попросил привыкшего к штурвалу отца, что спустился из жилых комнат и сам предложил помощь. Введённый зонд издал еле слышимый звон металла о металл. Наступила очередь скальпеля: предстоял тот самый разрез, чтобы расширить причудливый канал, проделанный куском свинца, а иначе придётся искать щипцами, что мучений добавит... Пальцы Альфреда оросило свежей тёплой струёй из очередного повреждённого сосуда, а пациент вскрикнул и содрогнулся: оказалось, даже при затуманенном сознании, проникающий внутрь плоти металл причинил боль, не сравнимую с тупым нытьём в костях. — Ерунда осталась, потерпи... Петер, промокни! — речитативом Альфред успокоил раненого и дал команду подлекарю, встретившись взглядом с родителем, который не отпускал напряжённой хватки и лишь моргнул. Помощник прижал края потревоженной раны морской губкой. Управляемые твёрдой рукой, щипцы вошли по ходу зонда и звякнули, упёршись в преграду — быстрый захват и тяга на себя... Тёмная от крови пуля со звонком полетела в миску. Все манипуляции заняли едва ли больше минуты, после чего все соучастники облегчённо выдохнули. Повторно очистив рану потоком вина, Альфред выждал минуту, чтобы со спокойной душой избежать прижигания, после чего поставил льняной тампон с заживлящей мазью и завершил процесс перевязкой. Профессиональное испытание клинициста Райха на способности военного медика, весьма ничтожное перед испытанием раненого, завершилось осторожным успехом: оставалось отправить последнего в постель и обеспечить уход, безукоризненно опрятный.

***

Маргарета прождала письма о выкупе допоздна, не смыкая глаз и прислушиваясь к каждому звуку, исходящему за окном: в ноябрьскую пору слякотная погода была на них щедра. Особняк семьи фон Гольцвальд располагался достаточно далеко от окраины, где давно уже прозвучал рожок ночного сторожа, на место пожара сбежались городские стражники и чиновники, и всеобщими усилиями бросились тушить горящий фахверк водой из окрестных колодцев. Все собравшиеся сразу поняли, что выживших нет, однако таковы правила: любое возгорание могло по цепочке спалить весь город. В данном случае, соседние улицы сберегли пустыри, и внимание блюстителей порядка вскоре обратилось на жертв. Штатный хирург, вызванный среди ночи, был потрясен обилием полусгоревших трупов мужчин и женщин с признаками ранений и одного обугленного мужского, от которого остались лишь слегка закопченный перстень с тлеющими клочьями кафтана и сапог. Признаки причины смерти установить не представлялось возможным, как и исходный внешний вид — однако, перстень с печатью фамильной монограммы указывал на дворянское происхождение, а именно — на фамилию временного хозяина дома. Все найденные тела были отправлены в подвал госпиталя Святого Духа, куда свозили всех умерших от несчастных случаев. До обиталища родителей жертвы донёсся лишь характерный пожарный звон из городской церкви, что лишь усилил тревогу Маргареты, однако та никакой связи своего замысла с объявленным пожаром не уловила. "Что могло произойти, ведь намечено именно на этот вечер! Быть может, Генрих не явился к своей девке и загулял — из-за этого отложили? Или среди ночи заблудились с письмом?" — тревожные гадания разрывали голову на части, а ощущение было, что не только голову, а тело целиком. Уснуть было невыносимо, хоть бы даже в отдельной спальне: супруги давно уже не ночевали совместно. А потому, двоим подъехавшим в полночь визитёрам не пришлось долго стучать в двери. Фрайфрау первой с масляным фонарём спустилась к выходу, за ней вышла горничная и камердинер, разбуженный шумом супруг последним выглянул на лестницу второго этажа. — Полицейский Рюдигер Майер, честь имею. Со мной солдат городской стражи. Мы посмели нарушить ваш ночной покой, достопочтенная госпожа, но дело чрезвычайно важно... Вечером в доме вашего сына возник пожар. Его удалось потушить слишком поздно, и все, кто оставался в доме, сгорели. Вам необходимо произвести опознание... по остатку вещей. Уже догадавшись, что пьесу нападения и расправы переписали по-своему, без неё, Маргарета была морально подготовлена к самому худому. Но слабая надежда всё таки забилась, и она перебила тихую речь, опережая нечто страшное, чем веяло от мрачного лица и тона служителя порядка. — Полагаю, вы говорите о старшем сыне? Мы давно о нём ничего не знаем. Полицейский надежду в дрожащем голосе и в расширенных от потрясения желто-карих глазах уловил, весьма недостойную, даже мерзкую надежду — как по его глубокому мнению. Майер, отставной унтер-офицер гарнизона, лишь недавно работающий при городской службе порядка, был предупрежден о некрасивой семейной истории, где одного наследника едва не заморили до смерти, а второго распустили, и тот лишь год, как взялся за ум и прекратил бедокурить... Жаль паренька, очень жаль, да и девочка — только ведь на праведную жизнь ступила, бедняжка. Вот благодаря подобным сожалениям вслух Рихард на свою рано седеющую голову прослыл сострадательным добряком, и по этой нелепой причине его повадились отсылать к родственникам сообщать о разнообразных несчастных случаях. "Ach du Miststück!" — мысленно выругавшись, он сделал короткую паузу, с облегчением подумав, что на сей раз его сердце сострадает лишь одним погибшим: ишь, как понадеялась, нелюдь, что сгорел не тот... И приступил к формальному изложению сведений, которые прибывший на пожарище бургомистр назвал трагедией "по Шекспиру": чудное название, но образованному человеку видней. — Согласно сведениям, сообщенным месяц назад при найме, там проживал фрайгер Генрих фон Гольцвальд, со своей... эм-м-м... невестой, Ирминой Фогель, и слугами. Похоже, произошло бандитское нападение: на сохранившихся трупах следы ранений. Тело фрейлейн Фогель сохранилось лучше других, она была застрелена в сердце. Также поблизости от неё найден молодой мужчина, совершенно обгоревший — здесь подозреваем добровольное самосожжение. Есть все основания полагать, что это Генрих фон Гольцвальд. На нём уцелел перстень, обувь, пуговицы и рядом найдена шпага с гравировкой. Вот они. Перстень с монограммой "Генрих Иоахим фон Гольцвальд" был приподнесен сыну к восемнадцатилетию, как воспитательное поощрение, чтоб его обуздать. — Нет! Не смейте говорить, тварь! Замолчите! — присутствующих оглушил истошный визг. Полицейский уже молча предъявил покрытые сажей вещи, но не ожидал, что занятые руки ему понадобятся для самозащиты, и едва успел отвернуть лицо, чтобы не быть расцарапанным. Маргарета вцепилась в лацкан зеленого мундира, желая физически уничтожить глашатая жуткой вести, дабы из его безжалостного зева впредь не вылетело ни слова. Ей захотелось уничтожить не только этого безжалостного служивого, а весь мир, который привел её, в муках родившую, до самого ужасающего, невероятного шага: подвергнуть опасности своё дорогое дитя, чтоб его насовсем лишиться. Второй полицейский кинулся оттаскивать извивающееся женское тело от товарища. Несколько минут всеобщей борьбы — и продолжавшую истошно кричать, со скрюченными пальцами и ужасающей гримасой, Маргарету предоставили усмирять подоспевшим кучеру, двум служанкам и мужу. Иоахим отпрянул самым первым, когда обезумевший взгляд жены остановился на нём. — Дорогая, успокойся... возможно, это какое-то совпадение... — промямлил он. — Не смей меня утешать! Я знаю, что ты думаешь — у тебя запасной! Ты всегда это думал, с тех пор, как я родила! Убирайся! — Как будет угодно. Супруг брезгливо поморщился от перекошенного, в пятнах, морщинах и налипших волосах, лица и расхристанных увядших телес, и развернулся спиной, велев прислуге привязать обезумевшую фрайфрау к кровати и ехать за лекарем. Смотреть на это омерзительное уродство, что когда-то было желанной женщиной, было ещё мучительней, чем думать о погибшем Генрихе. — Моё дитя... почему? Почему? Проклятая девка, чтоб ей гореть в аду! Ненавижу! Всех ненавижу! В буфете звенел хрусталь и фарфор, визги из дома доносились до улицы, повергая в леденящий ужас домочадцев и прохожих. "Да лучше теперь остаток жизни кричать и драться, чем тешить себя тщетными надеждами на ошибку!" — оставшиеся крохи соображения ещё хаотично проносились по взвинченному мозгу неудачливой заговорщицы Маргареты фон Гольцвальд. Дожидаясь приезда кучера с лекарем, три служанки собрались в кухне, где царила Гертруда, единственная из прежнего поколения, перешагнувшая трудные времена, а прочие были набраны уже после того, как некоторое благосостояние вернулось. — Ах, прости меня, грешную — но я не понимаю! Чем сходу впадать в такое безумие, съездила бы, что ли, к телу: а, вдруг и, вправду, ошибка? — протянула молодая горничная. — Какая там ошибка, если перстень точно его? Ты вначале своих роди, а потом умничай! Материнская душа верно чувствует! — заявила Гертруда и вдруг завыла в голос, утирая слёзы: — О, бедный мальчик, он не должен был умирать! — Душа чувствует, когда она есть. — вызывающе хмыкнула девушка, ибо госпожу терпела из последних сил, а если и испытывала к кому симпатию, то лишь к привлекательному, строптивому наследнику, которого мать не считала за полноценную личность. Пока прислуга занималась пересудами, Иоахим фон Гольцвальд ещё около часа привидением растерянно слонялся по тёмным комнатам, прихожей и лестнице, с нервным и каким-то простодушным бормотанием, обращённым к самому себе: — Этого не может быть... ерунда какая-то... Почему пожар? Почему столько тел? В конце концов, наступило временное затишье: охрипшую от истерики фрайфрау угомонили кровопусканием и снотворным. Иоахим заперся в комнате погибшего, где погрузился в полудремотное состояние. Нет, оно не было привычным — из него не выйдешь, словно из комнаты, дождавшись, когда удручающая забота как-нибудь сама рассосётся. Положим, из комнаты лучше сейчас вообще не соваться — кажется, именно так много лет и поступал его Генрих... Крещение общего, желанного сына в честь своего отца состоялось не в знак почтения, как всем говорилось, а назло матери, что относилась к покойному супругу с презрением. Глупейшая история вышла с папенькой: поскандалил за оскорбленную дамскую честь, и если бы жены собственной — а то нет, посторонней незамужней особы, отчего мать ещё и краснела в обществе за постигшее горе. Вот только окрестил счастливый отец, не спросив лежащую пластом неудачливую родильницу, которая тут же вбила себе в голову страх о роковом наследии погибшего дуэлянта. Когда решился, наконец, её навестить, пришлось утешать и выкручиваться: вместо сокращённого обращения Хиннерк и Хайне, которыми называли в семье скандалиста-деда, использовать иностранное Генри. Неужто, и вправду, имя наследное погубило? Да нет, ерунда это всё... Однако, именно из-за бесконечной материнской паники их мальчишка покинул дом и прикипел к этой девке с её преступными связями. Хотя, право же, ему не досталось и доли тех мучительных воспитательных мер, которыми Иоахиму по приказу его порхающей в высшем свете мамаши изводили "всякую отцовскую тягу вмешиваться в чужие заботы". Постоянные прогулки на живодёрню для бродячих собак и кошек, чередуемые наблюдением забоя скота в хозяйствах, с последующими розгами за плач и многократной прописью обещаний хранить, во что бы то ни стало, спокойствие, происходили в то самое время, пока оная мамаша порхала в свете и таскала старшую сестрицу по всяким богоугодным делам. И ничего — перетерпел и никуда не бежал, зато вполне благополучно дорос до зрелых лет, втихаря возненавидя обеих. Однако, Генриха никто не принуждал наблюдать за пытками! Его даже к брату после травмы не хотели пускать, чтобы огорчаться не вздумал. Он рос в благости, получал по первому запросу подарки и совсем не знал наказаний. Любой каприз, любое желание исполняли. Да этими исполнениями комната переполнена! Фрайгер скорбно осёкся, уткнувшись невидящим взглядом в очертания игрушечного замка рядом с моделью парусника. Теперь их владельцу больше ничего не надо: ни игрушек, ни денег, ни армии, ни скандальной женитьбы... вообще ничего. И как без него теперь — пускай строптивого, но весь год услаждавшего своими успехами, бодростью и молодой, здоровой, бесшабашной силой? Он вытер набежавшую внезапно слёзу — впервые во взрослой жизни, кажется, вытекла. Как же несчастна его отцовская доля! Ради чего: растил, воспитывал, вкладывал? Чтобы остаться в старости одиноким? А ведь виновата во всём эта истеричка! Даже родить не смогла, как нормальная женщина, чтоб не трястись потом над единственным и последним. По словам повитухи, виною стала её безответственность: при своей худощавости затягивалась до последнего срока в корсет, вот и кости к родам не разошлись. По её же словам, она "хотела превзойти юродивую предшественницу и оставаться в тягости ему желанной". Ну да, Лаура вообще на мужние чувства глубоко плевала ради будущего приплода: перешла на свободные платья и вещала распирающей утробе про свою любовь — да не к мужу, а какому-то куску плоти. И чем больше на неё орал, тем громче вещала. В ночной сорочке обе равно были схожи с коровами, однако, ту, для которой супруг оставался превыше всего, всё таки, пришлось навещать. Да и принял тогда её бабью неудачу со всем великодушием. Вот лишь недавно пришлось полностью удалиться в отдельную спальню — некогда изящная фрайфрау как-то совсем резко, непрезентабельно постарела. Что-то в ней отторгающее мужской порыв появилось — пожалуй, дело даже не в неизбежном дряблом жирке, а в помеси этого жирка с истощенностью, да ещё эти морщины... Что же, превзошла, так превзошла. А теперь про запасного кричит, с грехом пополам родив одного. Отбившийся от рук инвалид — запасной? Замена столь же издевательская, как и подменить в полку! На минуту в памяти всплыл вполне себе послушный и здоровый ребёнок из прошлого, который и вправду вечно выглядел запасным, а порою лишним, и никак не мог понять, почему. "Да вот потому, что успел выбесить ещё до первого крика! — Иоахим нервно осадил тоскливость, но склонился признать в яростных словах жены очевидную правоту: — Таки запасной имеется, но не бежать же к нему? Глядишь, сам удосужится прибыть с соболезнованиями — как-никак, теперь единоличный наследник-ожидатель, и больше некому обойти его права, как старшего сына". Просидев в уединении до утра, хозяин дома снова услышал заунывный вой с криками, и, поморщившись, позвал Гертруду для распоряжений. — Пока у госпожи фон Гольцвальд продолжается истерика, её придётся запереть. Будете оставлять еду на столе, менять горшок, а утром и вечером помогать с омовением. У меня горе не меньше, и я нуждаюсь в покое. — Изволите расписание указать, милостивый господин? Или действовать так же, как с... юным фрайгером, когда болел? — иронично хмыкнула повариха, и опомнилась, вернув обратно на лицо скорбное выражение, даже промокнула глаза передником. — А, ну... пускай так, раз вы помните. Вне расписания можете давать снотворное, если будет громко кричать. Выполняйте! Иоахим отправился на место трагедии: всё что угодно, лишь бы не слышать вытье и самому не превращаться в призрака. Там, на пожарище, люди смотрели с участием, некоторые, пошептавшись, подходили выразить соболезнования, некоторые предлагали поддержку для похода в госпиталь, куда идти уж точно не моглось — определённо, в обществе сносить потерю было хоть немного, но проще. — Понимаю, вы в тяжком потрясении, господин фрайгер фон Гольцвальд. Но ваш старший сын вчера был ранен выстрелом в этом доме, видимо, навещая младшего брата. Широко известно, что вы не поддерживали связь.... но обязан сообщить. — услышал он из тумана голос ратмана и переспросил. — Людвиг фон Гольцвальд, ваш старший сын. Ранен в плечо и находится в домашней клинике магистра Альфреда Райха, на улице Dänische Straße. — обстоятельно докладывал чиновник. — А его... эм-м-м... вылечат? Я не слышал про такого лекаря... Он, что, из новых? — опешил Иоахим. — Видимо, вы слишком давно не бывали в обществе, Euer Hochwohlgeboren. Господин Райх — молодое светило из недавних выпускников, широко известен своим трудолюбием и талантом — собственно, как и архитектор Людвиг фон Гольцвальд, его друг и соученик. И да, не волнуйтесь — при ответственном уходе за раной опасности для жизни нет. — Да... благодарю вас, что сообщили. Повинуясь убедительному чиновнику, что намекал, кажется, вполне однозначно, фрайгер велел кучеру ехать по указанному адресу, и выйдя из экипажа, удивился обилию у докторских апартаментов болезной молодёжи: они по одному и группами входили и выходили. Подходя, Иоахим наткнулся на двух приятелей, на палочках выбирающих, кому первому сменить какого-то Себи, чтобы тот, наконец, поспал. И подумал про себя, что молодёжь пошла не только болезная, а ещё и со странностями: среди дня гадают, кому спать ложиться, ну дают... Парень в фартуке, видать, помощник, вышел навстречу, подтвердил, что прогноз на выздоровление раненого благоприятен, и попросил назваться, кем приходится раненому. — Простите, господин, так доктор наказал. Он пока слаб, и мы пускаем лишь самых доверенных, и только самых чистоплотных. И в тот миг, когда Иаохим собирался этому нахальному юнцу, не знающему местной знати, произнести своё имя, до ноздрей донеслась нестерпимая смесь крови и лекарств из лекарских комнат. — Мне стало... немного дурно... позже зайду, простите. — Трогай... — велел он кучеру, забравшись в карету. — Дело терпит.

***

Пожар был обнаружен первым из вечерне-ночных происшествий, связанных в один трагический клубок, наградивший неповоротливое правосудие Киля обильной бумажной писаниной и досадной нуждой, если не распутывать оный клубок, то хотя бы изображать бурную деятельность. Вскоре после того, как Людвиг был доставлен к другу для оказания хирургической помощи, его сопровождающий вернулся домой и на месте пожарища дал показания, где и прояснилась участь его соседа. Тем временем, на университетской окраине возник ещё один пострадавший. Но какое-то время раздумывал, стоит ли сообщать о своём небольшом ущербе, или же, не награждать себя неприятностями по мелочам. Шестнадцатилетний студент философского факультета, задержавшись на разорительном свидании с дочерью купца, возвращался в университет, молясь о том, как бы проскочить через лаз в заборе, чтобы не заметил сторож. В тёмном переулке его остановил хрипловатый голос. Резко захватив со спины, к горлу приставили кинжал. — Деньги давай. Быстрей, малыш, я спешу. — Я всё отдам... не убивайте! Студент полез в карман, и пользуясь тем, что кинжал отодвинули, попытался оглянуться, но его скрутили ещё крепче, помешав мотать головой. — Тш-ш-ш... куда дрыгаться? Веди себя тихо, будто на лекции... А будешь кричать — пеняй на себя. Знаешь, чего спешу? Нападение на дом фрайгера, не шутки... для подельников моих паршиво кончилось, а я вот уцелел. — Рад за вас... Но у меня... всего три грошена, я потратил... на девушку. — парнишка робко добавил, решив воззвать к душевному пониманию, и вдруг ощутил, как содрогнулась рука с кинжалом. — Вот и умница. Полиции советую нажаловаться про двадцать — а вдруг сердобольные богачи потерю восполнят, а? — ему ответили совсем сипло, забрали деньги и пинком отпустили восвояси: пока поднялся и отряхнулся от грязи, грабителя и след простыл. Злоумышленнику, только что отрекшемуся от титула и фамилии, и успевшему даже поверить, что упомянутый фрайгер — некое третье лицо, было немного стыдно сейчас. Если Генрих в чём-то и нуждался нестерпимо, то в лошади — наскоро привязанные, они все сорвались и бежали, испуганные пожаром. Однако пойти на уличный грабёж последних грошенов, ухватив перед выходом мешочек личных сбережений — просто позор! Но что поделать, если надо убрать возможную зацепку с количеством тел, а если преступную родительницу недостаточно измучает его мнимая смерть, пускай сходит с ума от живого и многознающего человечка на воле. Пугливый отрок в университетской сутане — кажется, то, что надо: слух о ранении преподавателя наверняка затронет всех этих полумонахов. Да он бы сам поделился со студентом теми жалкими монетами, которые из щепетильности пришлось по одной выбросить в щели между камнями: беднякам на нечаянную радость. Хорошо, хоть тот просадил остальные, вот только лучше бы о цели затрат не вспоминал. Грубоватый, охрипший голос, не похожий на обычный, явился полезным следствием рыданий, что подступали к горлу, однако не всегда с ними можно было совладать — вот и сейчас едва не всхлипнул, стоило только слово услышать: "девушка". Возможно, вне Голштинии о погибшей не станет кричать каждая улица, каждая торговая лавка, да совершенно всё, вплоть до булыжника и тревожно кружащих чаек... Но возможно ли когда-нибудь спокойно слушать разговоры о возлюбленных? Белокожее, с утренним румянцем, лицо Ирми, благодарно восхитившейся серьгами с мелким алмазом — первой полноценной драгоценностью на дебютную "посудную" прибыль, застилало глаза, соединяясь лишь с отдаленным свечением масляных фонарей. Ах, скупить бы наутро всё, что угодно её душе, в долги залезть — было бы кому: раненой, невредимой, какой угодно... живой! "Что бы я не творил, я никогда тебя не забуду." Горечь всё сочилась по чумазым щекам, прикрытым от посторонних глаз низконадвинутым капюшоном плаща, пока не пришла пора обходить патруль вдоль Кильской бухты: увы, городские ворота были непригодны для местных дворян, обнаруженных сгоревшими со всяческими приметами. Родной город скромно выпроводил изгнанника узкой тропой, тянувшейся от крайней пристани между лодочными навесами и уныло мерцающей водной кромкой, после чего безымянный незнакомец мог отправляться на все четыре стороны света.

***

Через малоподъемные веки Людвиг вновь увидел шатающуюся вместе с креслом стену и падающий по косой потолок: что правда, при дневном свете всё шаталось быстрее и под большим углом. — Похмелье с непривычки слишком остро, к тому же, потеря крови... — сочувственно вздыхали над ним, пьяным позорником, превратившимся не просто в ослабевшего от раны человека, а в какую-то невменяемую тряпичную куклу, покрытую повязками разной температуры и назначения на плече, голове и животе. Он пробуждался ради бессмысленного питья с немедленным поднесением ко рту оловянной миски и впаданием обратно в морок. Но сейчас, по-крайней мере, начал соображать. А если не слишком шевелиться, то есть надежда задержать адовую мигрень и восстание в желудке, что начинается от всякого глотка, движения и случайно долетевшего съедобного запаха. За тонкой перегородкой, совместно занимаясь мытьём рук и набирая воду, приглушённо пререкались трезвые друзья, обсуждали его плечо и поведение. Фредди бурчал по поводу игры в ложу с её глупейшим самодельным уставом, сохранившего горе-масона полнейшим младенцем; и теперь, вместо того, чтобы обеспечить ране полный покой, приходится без конца её теребить по причине похмельных напастей, хотя выпито всего-то стакан. А Себи в ответ парировал, что младенец тут не раненый, а недоразвитая медицинская наука, до сих пор не создавшая более прогрессивного обезболивания, чем травить до полусмерти. Вообще-то, самому Людвигу не пристало называть медицинскую науку недоразвитой: он слишком многим обязан знающим лекарям. Но в данном случае её развитие, и вправду, отстало. Из-за того, что даже у первоклассного медика не имеется иного выхода уберечь от болевого шока, ему не только пришлось нарушить устав справедливого разума, а, кажется, разума немного лишиться. Вот уже полные двое суток, судя по заново зажжённой свече, как осознание бытия нынешнего и недавнего с трудом прорываются через бьющие молотки в голове. Свежие события терялись в коротких отрывках. Кажется, вот только что качнулся к стене, зажимая рану, отчётливо сознавая происходящее вокруг себя. А с той минуты, как попытался утешить Генриха, в памяти начиналась путаница. "Нет, так не пойдёт... Нельзя же спятить от стакана водки, ну, в самом деле?" — Согласно правилам строительных конструкций, грани помещения первого этажа располагаются под прямым углом, девяносто градусов. — он мысленно представил в комнатных углах квадрант, самовнушением выравнивая перед глазами картинку. И начал неспешно восстанавливать связную картину благополучной предыстории. — Итак, сначала... Скоро докторская защита и накануне я репетировал ответ по разделу физически законов в архитектуре: отвечать сейчас не готов, но, в принципе, помню — ладно. Проведя семинар по гравитации, я отправился в особняк, где произошло нападение. Меня ранили в плечо, девушке попали в сердце, и ещё стреляли в прихожей. Молодой человек временно отмахнулся о научных сведений, что ещё вчера оттачивались для диспута, сосредоточился на поступках и речи Генриха. — Брат спас от кинжала и наложил повязку... А потом его настигло горе из-за невесты. Он попросил поставить памятник с лебедем и сообщил... много чего сообщил, о чём узнал повзрослевшим. Что главное: от меня отказалась родная мать. Охотно верю — я, вообще, рожден для того, чтоб от меня отказывались. От последнего самоуничижительного утверждения затрещали виски с затылком и подняли шторм в животе. — Вспоминай, обожди звать! Также Генрих сообщил, что его мать — моя мачеха, устроила мою травму — тоже охотно верю. Помятуя её злобу, я охотно бы поверил и в то, что она причастна к этому побоищу, однако, противоположные чувства к Генриху превращают подозрения в полную нелепицу. Любимый, возлелеянный сын, всячески оберегаемый от телесного и морального вреда, едва не погиб от вражеского клинка и тяжело горюет о застреленной девушке, а мой визит неудачно устроен всё той же девушкой, но никак не Маргаретой фон Гольцвальд... Мысленное углубление в действия мачехи явно пора было завершать, поскольку, в придачу к тошноте, начало болеть всё подряд. К тому времени Людвиг дошёл до самого важного провала, ради которого терзал свой мозг. Ему вспомнился отведенный выстрел — он его даже физически ощутил рвущим нытьём в прооперированной ране. И пришёл к исходному результатату: его голова не сохранила больше ничего полезного, вплоть до склонившегося пожилого лица. — Допустим, видеть меня не желает — но я восемь лет без обоюдного желания обходился. Лишь бы только не сотворил с собой ничего плохого! Реплики друзьям с просьбой узнать про Генриха, похоже, произносились слишком невнятно и всерьёз не воспринимались. Первый раз, среди ночи, Фредди вообще начал проверять чело и зрачки, а днём его заверили, дескать, поручили поиски предложившим помощь приятелям, но те пока нигде отыскать не могут. На этот раз ответ последовал тот же самый, к тому же, стало не до беседы. Умственные терзания отбросили положительные подвижки организма назад — в голове пациента снова поплыло и начало сильно мутить, следом опухло плечо и поднялась лихорадка. Хлопотали над ним полночи, промокая пот, выпаивая отварами и снова покрывая повязками. К утру самочувствие наладилось, осталась лишь сильная слабость и раневая болезненность, с чем Людвиг и провалился в долгий, восстановительный сон. А к очередному вечеру его пробудил громкий незнакомый голос, произесший его фамилию. Невольно пришлось прислушаться, закрыв глаза. — ... Я в третий раз вам заявляю — господин фон Гольцвальд самый ценный свидетель в следственном процессе! Вы сами разве не желаете знать, почему ваш друг, талантливый молодой учёный с титулом и добропорядочной репутацией, пострадал от покушения? — Моё дело — вылечить, а не следствие проводить. — возражал голос Альфреда. — Сейчас он действительно очень болен и не может отвечать на ваши вопросы — что здесь удивительного: трёх суток не минуло после изъятия пули? Кроме того, я не могу рисковать гигиеной, допуская кого попало! — Моё почтение, господин магистр, но важность дела требует поскорее допросить пострадавшего, любым способом! — Что-то вы там все не очень спешили, когда над этим пострадавшим измывались в семье! — Причём здесь старые семейные дела, когда имеется свежее преступление — массовое убийство! Напоминаю, один из павших — его родной брат! Родители безутешны! А мы даже не знаем, погиб ли юноша в результате раны, либо самосожжения! "О боже... Генри, как же так? Почему, почему ты пошёл на это, ведь я так хотел тебя удержать?" Распахнув глаза и пошевельнувшись, Людвиг сходу уловил шуршание немедля отложенной книги... — Ну как ты? Что-то хочешь? — Себи... что они говорят? Генрих... он... он сгорел? Само... самосожжение?! — Да, Вигге, это так... Тухель немедля разузнал подробности опознания, мы ждали, когда тебе полегчает, чтоб сообщить. Я понимаю, тебе это страшно слышать. Даже мне страшно от того, как погиб мой ровесник. А вы так вообще вместе росли... Умоляю, лежи тихо и не волнуйся... я сейчас. "Ты ещё попроси его спокойно заснуть, дурачок, после своих подтверждений. Ну а что, его дурачком делать, раз все услышал?" — мысленно хмыкнул сам себе Кёллер, обратившийся в сиделку согласно печальной очередности. Он сменил подушку, устроил друга поудобней, дождался, пока визитёры удалятся восвояси, а потом вышел за медиком. Последний также отпираться не стал: а толку, если эти бездушные приставы распустили языки именно здесь, за стеной, куда раньше удавалось не подпускать? Тогда Людвиг, иногда принуждаемый прерваться на передышку, вполголоса рассказал им всё... то есть, почти всё, за исключением исповеди Генриха о семейных тайнах. Остановившись на том, как Генрих отвёл от него убийцу и оказал помощь, он вздрогнул и поморщился, обратив выражение горечи в болезненную гримасу — эта мимика объяснилась как телесными недугами, так и трагедией. "Родная мать отказалась от тебя. Все отказались!" — услужливо всплывала фраза, но даже перед искренне доброжелательными друзьями выкладывать такое показалось позорным самоуничижением, как и в позапрошлом году, когда укрыл развязку поисков Николаса. — Почему... не понимаю, почему? Генри в детстве был таким открытым, жизнерадостным, любил проказничать, но его слишком берегли, мог захныкать от малейшей боли. Я понимаю: раз он фехтовал, как бог, то давно уж не был изнеженным. Но попытка застрелиться — это совсем иное! А уж эти добровольные адские мучения... вернуться в огонь после того, как вынес меня на улицу? Да, определённо, вынес: я слишком неуклюжий, чтобы спуститься в полусознании по той лестнице. Людвиг потер виски, смазанные от мигрени. — Так нелепо и больно... Поверить не могу, что его больше нет. — Знаешь, в минувшее воскресенье папа наблюдал в церкви, как он кинулся поддержать свою невесту при покаянии, видел их взаимные взгляды. Девушка была ему очень дорога. — вздохнул Райх. — Очевидно, мы с ней виделись накануне покаяния в греховном доме, и общение меня не порадовало. Я пытался удержать Генриха от гибели, не упоминая о встрече. Но... видимо, я слишком бессердечный, раз ничего не понимаю в любви. Он обиделся, я сразу же упал в обморок — и на том мы навсегда расстались. — Скорее и к сожалению, вы с братом друг друга совершенно не поняли. — Себастьян пожал плечами. — Фредди, а ну, покажи ему свою находку. Альфред вынул из стоявшего на полке блюдца пулю и небольшой раздавленный кругляш латуни. — Я сперва задумался, отчего пуля снизу вошла, словно из-подполья стреляли. А потом разглядел свежий синяк на левой груди, обыскал кафтан. И сразу понял: свинец по дороге к сердцу наткнулся на латунь и срикошетил в плечо. Себи подсказал, откуда латунь. Просто чудо, как тебя отблагодарили! Людвиг рассмотрел то, что осталось от медальона берлинского слуги и задумчиво произнёс: — Надо же, и вправду, чудо! Я всего лишь немного поделился с парнем деньгами, для справедливости... Что эта сотня талеров по сравнению с жизнью? Вопреки мрачной беседе, на лице Себи впервые за последние недели после выезда из Берлина появилась радостная улыбка. — Ты какой угодно, только не бессердечный, Вигге, раз твоё доброе сердце само себя защищает. Здесь толпы желающих тебя навестить, и всякий мои слова подтвердит. А тот, кто взаимно любит людей, просто не может не понимать в любви — заруби на будущее.