Глава 50. Истина без доказательств

«Справедливость часто зависит не от истины, а от доказательств»

Давно у кильского правосудия не было столь громких и неразрешимых дел, чтобы расследование возглавил не следственный судья, а лично бургомистр. Слух о жестокой банде, напавшей на двух молодых фрайгеров, немедля просочился в голштинские гостиные и устроил знатный переполох. Не дожидаясь подробностей, горожане высокого и среднего достатка принялись вовсю укреплять жилища: меняли засовы, обзаводились сторожами покрепче, свирепыми псами или сами осваивали оружие для защиты. Быстрее же всех решил защититься один мелкий торговец, чей товар представляли собой несколько подвластных ему граций на разные мужские вкусы, а для прикрытия: мешочки спекулятивного табака для заплывающих в порт матросов. Смекнув, что убиты не кто-нибудь, а Генрих фон Гольцвальд и Ирмина Фогель, совсем недавно покинувшая его "цветник", он с недавно полученным от погибшего откупом немедля бежал. Оставленные барышни метались в полной растерянности от гибели их бывшей соратницы и внезапно обретённой свободы заработка. О том, что бесчестный пройдоха и сутенёр, станет первым подозреваемым в жестокой расправе, хитрецу подсказал житейский опыт, а окончательно убедила подъехавшая к его калитке закрытая карета с приставами, от которых пришлось удирать по крышам. Кто ж поверит, что угрожал он заносчивому фрайгеру и его аманте блефуя, дабы не вздумали в дураках оставить? И мог ли человек, знающий цену женскому телу, кощунски уничтожить это прекрасное белокурое создание: никогда! Только поди донеси свои воззрения инквизиторскому суду, где ты по степени доверия плетёшься в самом хвосте. Зато ограбленный на улице студент, узнав наутро о покушении на их адъюнкта, предельно честно сообщил полиции о встрече со злодеем: так, мол, и так — жаловался, что подставили его с подельниками, и денег просил. Кроме того, ответственный юнец, махнув рукой на тайну свидания и заборного лаза, погрузился в обдумывание чувственных наблюдений, что, по словам их молодого наставника по логике, чрезвычайно развивает остроту ума. И хорошенько припомнив, он доложил, что грабитель сильно занервничал при упоминании девушки. Гибель всех бандитов, кроме одного, оставшегося на воле, отнюдь не успокоило обывателей, а лишь добавило паники, вдобавок, сообщества дворян и бюргеров порешили не выпускать на улицу взрослых дочерей. Судебные приставы мотались по городу, собирая всевозможные сведения. Разумеется, в главной искомой персоне, "подставившей" банду, подозревали бывшего распорядителя погибшей — недаром сбежал. Поэтому, городскую тюрьму поспешно наполняли всякими "подозрительными фигурами", имевшими с ним сношения — а студента каждый день отрывали от учебы ради очных ставок. Однако, самым ценным и основным свидетелем по-прежнему числился раненый посетитель сгоревшего фахвёрка... Следственный судья Густав Дильс, вместе с писарем ожидая в лекарской прихожей произвести допрос, невзирая на свою почтенную должность, заранее ощущал себя ничтожным просителем. Довольно того, что пришлось унизительно выпрашивать у медика мало вразумительный час в промежутке между лечебными процедурами и трапезой. К тому же, предстанет пред ними "Людвиг Маттиас фрайгер фон Гольцвальд, достопочтенный магистр искусств, университетский адьюнкт и работник архитектурной гильдии, лютеранин, двадцати одного года..." Чиновник сверился с полной записью и поморщился от сопутствующего ритуала, необходимого при допросе пострадавшего дворянина и учёного, чьё слово в совокупности весит в разы больше, чем показания женщин, несовершеннолетних, простолюдинов, подозрительных, падших, несовершеннолетних да иноверцев. Тут пока все обращения проговоришь на разные лады, уже и не помнишь, о чём спросить хотел. Что ж, не впервые приходится иметь дело с его, так называемыми, "страданиями". Только теперь уже трудней отмахнуться, как от малолетнего, трудновоспитуемого дворянского отпрыска. И дабы подготовиться к многословному диалогу и не скучать в вынужденном безделье, чиновник невольно ударился в воспоминания о том, как восемь лет назад, изрядно потея, выяснял отношения с родителем.

***

В тот октябрьский день фрайгер Иоахим фон Гольцвальд, вовсю пользуясь весом своего пресловутого дворянского слова, основную часть беседы вёл себя нетерпеливо и вздорно, хотя сперва со странной любезностью согласился встретиться за пределами особняка, в судебном управлении магистрата. — Простите, Ваше высокоблагородие, господин фон Гольцвальд, что вновь осмелился беспокоить... Однако вынужден это сделать сразу по трём вопросам. — сходу объявил тогда фрайгеру Дильс. — О, первые два вопроса мне хорошо известны! Полагаю, негодяй у вас в тюрьме, ожидает виселицы? Сопроводите меня, я немедля желаю лицезреть! Дильс поморщился, словно от головной боли, которую как раз этот высокоблагородный гражданин и устроил. Слуга особняка фон Гольцвальд, пришлый корабельный мастер, за два года пребывания в Киле не отметился ни одним разбоем и даже заимел у соседей репутацию доброго труженика, пока собственный хозяин не назначил его по горячим следам убийцей, указав на выпавшее лекарство и свою побитую "высоблагородную" физиономию. Разумеется, разночинец — мелкая пешка, и по дворянскому обвинению да под пытками запросто прикрыл бы собой пропащее дело. Ну а что, недаром Мартин Лютер правосудие с паутиной сравнивал: мелких ловит, а крупные прорываются. Вот только предложенного обвиняемого фрайгер упустил, а теперь, видишь ли, ожидает увидеть пойманным чужими стараниями. Он бы ещё потребовал щепку в море найти, болван! Оправдания одного отшельника-искателя от медицины, подтверждающие совместное посещение в аптеке, подвернулось кстати: обман или нет, но бестолковые поиски пропавшего морячка можно было под благовидным предлогом отставить. — О... видите ли, ваше высокоблагородие... Ваше обвинение Николаса Калнини оказалось не то, что бы ложным... однако, не совсем полезным в расследовании убийства. Имеется свидетельство известного вам хирурга: вообразите, совместно ходили за лекарством в аптеку. — покашляв, промолвил Густав глубоко извиняюще, разглядывая на подбитом лице признаки растущего недовольства, сопровождаемые многозначительным сопением. Едва дослушав, дворянин взорвался от ярости, не по-светски брызгая слюной через выбитый зуб: — Лжёт, дружка выгораживает! — О дружбе мы сведений не имеем. Господин Хайнеманн лишь утверждает, как лекарь вашего сына, что моральные качества и усердие этого человека значительно повлияли на исцеление юного фрайгера... — Мы, кажется, уже обсуждали в прошлом году — моё дворянское слово по закону вдвое выше какого-то лекаришки, что мстит из-за жалких денег! И вы забываете, что возможное убийство — лишь половина злодеяний! Этот презренный простолюдин избил меня! Членовредительство, причиненные своему господину знатного сословия — разве мало для кары? Я предупреждаю, если вы немедля не накажете виновника моего увечья, то жалоба ляжет на стол лично герцогу! — Ах, поверьте, я искренне вам сочувствую за нанесенное увечье, господин фрайгер фон Гольцвальд... Всем нам искренне жаль, однако поиски беглеца пока неуспешны — исчез отовсюду! Дильс вовсю использовал драматичное предыхание, убедительные жесты руками и богатую мимику: благо, его широкий неправильный рот мог впечатляюще искривляться как для улыбки, так и для грусти. "Как бы этого буйного с побитой рожей поскорее угомонить?" — метались по судейской голове размышления, едва ли не приподнимая на жидких, рыжеватых волосах парик. И угомонить удалось, вынув для скандалиста припрятанный, спасительный козырь. — А теперь, я осмелюсь перейти к третьему делу, в котором по досадному стечению обстоятельств снова упомянута ваша высокочтимая личность. Многоуважаемые профессора из университета изволят утверждать, что ваш малолетний сын претерпел дома... хм-м... некоторый ущерб. Мы легко могли отклонить жалобу одного лекаря, однако не вправе презреть совокупное свидетельство учёных, которые также способны передать жалобу ещё выше... Ярость ответчика сменилась на досаду, и он деланно отмахнулся, хотя нервное шуршание бархатных кюлот по мягкой обивке стула от судьи не укрылось. — Хм-мм... Я так понимаю, мальчишка там нажаловался про запертую комнату и похлёбку... ха-ха! У него всегда был дикий, необузданный характер и бурное воображение, а травма и подростковый возраст лишь усугубили... А суть в том, господин Дильс, что после устройства побега подозреваемого слуги он продолжил дерзить — так что бы вы избрали, как отец: выпороть калеку или слегка наказать... уж хотя бы за хулиганские выходки, позорящие семью? — Я бы охотно согласился в том, что с отроками надо построже, однако... Дильс прокашлялся, готовясь зачитать жалобу факультетского консилиума с прилагаемым анамнезом, весьма впечатляющим: разболелся малец родительскими стараниями не на шутку. Занятно, конечно — за убийство отжившего свой век аптекаря виселица показана, а против злостных воспитательных деяний над светлым будущим германской науки и болтовни довольно. Лишь только протокол о проведенном внушении осталось состряпать для успокоения сердобольных: "Я, Иоахим фрайгер фон Гольцвальд, глубоко раскаиваюсь в превышении воспитательных воздействий..." — Однако, по утверждению медицинского консилиума во главе с профессором Струве, ваше наказание оказалось весьма опасным: "Малолетний фрайгер Людвиг Маттиас, неполных тринадцати лет, прибыл на учёбу после двух месяцев безбожных домашних истязаний... хм-м-м... крайне измождённым, с запущенным лёгочным воспалением, прерванной динамикой в излечении позвоночника. Более недели провёл в критическом состоянии. Есть все основания считать, что его здоровье необратимо подорвано..." Краткое изъявление испуга, что Густав предпочел отнести к затронутым отцовским чувствам после последней цитаты, нарочно прочитанной в особенно трагичном тоне — и фрайгер взял себя в руки, снова начав возмущаться, теперь уже в оправдание, взмахами рук рассекая в воздухе пыль. — А ведь мы заранее предупреждали, что его моральное и физическое состояние после перелома не позволит учиться! Притом, вы можете спросить всех в нашем доме — благодаря нашей неустанной заботе мальчик хотя бы отправился в карету своими ногами. Сперва уговаривают забрать, в дороге застудят лёгкие и ещё претензии предъявляют! Это я, как отец, должен на них... — фрайгер, сморщив сосредоточенно чело, задумался на очередной недосказанной угрозе. — Повторю: лёгочное воспаление названо "запущенным". Полагаю, ваше высокоблагородие, в наших общих интересах поскорей уладить возникшие недоразумения. — обрезал Густав, внутренне потрясенный своим дерзким выпадом, который посчитал, пожалуй, самым дерзким за всю свою карьеру. Как бы то ни было, его тщательными мозговыми усилиями все три жалобы оказались прикрыты заодно с пресловутым неразрешимым убийством. Впридачу к мнимому внушению на бумаге, которую фрайгер подписал, не вчитываясь, медиков порадовали снятые обвинения с бывшего слуги фон Гольцвальдов. Если они сочли этот ничтожный факт целительной радостью для подопечного — то и славно!

***

Пока следственный судья предавался воспоминаниям о давних делах семьи фон Гольцвальд, к началу опрашивания внезапно прибыл двадцатипятилетний помощник фискала по вопросам коммерции и торговли и предъявил разрешение бургомистра. На вопрос, для чего господину Тухелю участвовать в расследовании убийства, наглый молодой юрист заявил, что Людвиг фон Гольцвальд, будучи фрайгером, да в раненом состоянии, будет давать и подписывать показания только в присутствии advocatus, что ещё в Римском праве прописано. Дильс окончательно ощутил себя загоняемым в угол. Нет, потрясающе, сколько позволяет себе эта зарвавшаяся дипломированная молодёжь! То лечащий молодой медик безнаказанно вертит правосудием, как захочется, теперь образованный торгаш с умным видом цитирует римлян, возомнил себя непонятно кем. Чего можно ждать от самого свидетеля? Как Дильс и предполагал, допрос проходил в напряжении. Верный писарь, примостившись на краю стола, опасливо поглядывал на своего начальника. Новоявленный advokatus встал внушительной стеной между Дильсом и постелью, потратив драгоценные минуты на выяснение самочувствия раненого, попросив в случае чего сообщать. Куда ещё сообщать, и так еле выбили разговор! После выяснения мутных причин посещения пострадавшим брата, с которым не общались с самого детства, приступили, наконец, к сути: с чего началось побоище. — Я прибыл раньше Генриха. Мы с фрейлейн Ирминой Фогель пребывали в беседе на втором этаже. Сперва на первом открылась входная дверь и раздался выстрел... Но был приглушён стуком, словно упало нечто деревянное на паркет. В этот же миг снова хлопнула дверь и зазвенели клинки. Фрейлейн сразу поняла, что напали на вошедшего Генриха. Я велел ей закрыться в спальне и направился к лестнице... — Значит, вы тоже с кем-то сражались? Можете ли его описать? — нетерпеливо перебил Дильс. — С утра я шёл в университет, не ожидая светских визитов, поэтому не имел при себе рапиры. Хотя вряд ли успел бы вынуть. Если вам нужны мои показания, впредь прошу не перебивать! "Ага, не имея рапиры, направился туда, где клинки звенели — да его и оккупация не образумила". — Уве Тухель закатил глаза. — В меня выстрелил высокий мужчина лет тридцати с подтянутым телом и тёмно-русыми волосами, который числился у них новым слугой. Но попал в медальон в нагрудном кармане. Следом он застрелил в соседней комнате девушку и обнаружив, что я ещё жив, собирался добить кинжалом. Подоспел Генрих и после тяжёлого поединка заколол его шпагой. Затем мы вдвоём обнаружили убитую, и мне стало плохо. — Сколько погибших бандитов вы видели? Имеете ли сведения о том, которому удалось бежать? — Я видел только стрелявшего, без сомнения убитого Генрихом на втором этаже. О бежавшем знаю только по рассказам студента... Брат не задерживался внизу, поспешил наверх — возможно, в это время кто-то исчез. Тела у входа я в обмороке заметить не мог. Слушая размеренное изложение минувших событий, словно беседа ожидалась, вопреки распоряжению медика, до позднего вечера, Дильс глянул на часы и нетерпеливо задал первый вопрос, который имел пользу для скорейшего завершения дела. — Скажите, господин фон Гольцвальд... У вас есть сведения, откуда взялись эти бандиты? Возможно, Ирмина Фогель дала понять, что с ними хорошо знакома? — Один из бандитов до сих пор изображал из себя слугу и госпожа Фогель назвала его Юргенс. Какое ещё знакомство вы имеете ввиду? — Не показалось ли вашему высокоблагородию, что они были знакомы... в прошлом? Я прошу прощения, что вынужден сообщать столь непристойные подробности, господин фрайгер... Нам точно известно, что невеста вашего брата, фрейлейн Фогель, совсем недавно была замешана в греховном промысле. Круг знакомств мог быть весьма широким, и некоторые могли "освежить" ей память. Зная, как легко благопристойные особы сваливают на падшее дно общества все грехи мира — собственно, в духе системе правосудия, Дильс решил подвести к легкомысленному, досужему обвинению собственника погибшей красотки и с ним связанных. — Дословно мне известно то, что её с прошлым было покончено. Если в доме и оказывались случайно свидетели её греховного промысла, но этот слуга точно не походил на такого. "Осечка... Пока что хитроумный фрайгер и без адвоката справляется, даром что после ранения слаб. Ну, ничего..." У Дильса оставалось ещё одно предположение, дерзостью которого он гордился примерно так же, как тройным разрешением дел с Иоахимом фон Гольцвальд: "А не щипнуть ли на всякий случай университетское сообщество, это горделивое государство в городе? Уж тогда никто не обвинит кильских стражей порядка в лени и недобросовестном попустительстве!" — А не может ли причина заключаться в вас? Молодой и перспективный учёный вскорости собирается стать доктором наук... Ваши завистники могли выследить, куда вы изволите нанести визит. — Ну, разумеется. Мне настолько сильно завидовали, что убили невесту брата и случайных слуг, а я остался жив. Густые брови на широком лице адвокатуса противно взлетели вверх, что, несомненно, означало иронию с одобрением остроты фон Гольцвальда. — Вас не убили по причине медальона и заступничеству брата. И всё же, кому в университете вы сообщали о визите? Губы Тухеля уже сложились в первый слог возмущения, но ответчик, до сих пор говоривший с утомленной ленцой, приподнялся на локте здоровой руки и опередил со всей горячностью: — Господин судья, бросая подозрения на академическое сообщество, вы также подозреваете меня. Тогда уж сразу скажите, что я самолично нанял бандитов, чтобы накануне защиты устроить себе досуг с мучительным изъятием... — О, следствие лишь обязано предполагать виновных! Однако, я ни в коем случае не ожидал вас так взволновать, господин фон Гольцвальд! Внезапно Тухель, с необычным для своей мощной коренастой туши изяществом кошки, склонился над писарем. — А позвольте ознакомиться с последней записью, милейший... Это что?! Он с расстановкой зачитал убористый текст, шумно втягивая мясистыми ноздрями воздух: "Пострадавший, господин фон Гольцвальд, согласился, что ему завидовали ввиду скорой докторской защиты, и предположил, что эти люди нарочно застрелили невесту его брата и слуг. Однако, от вопроса о подозреваемых сослуживцах пришёл в такое волнение, что готов был возложить вину на свою персону". — Вы произносили именно так, ваше высокоблагородие? На Людвига обратился пристально-недовольный взгляд из-под густых бровей. Когда-то после подобного взгляда он, будучи не высокоблагородием, а жалким "лисёнком", отправился дочищать башмаки Уве по второму разу. Похоже, на этот раз переделывать будет писарь, хотя и ему, видимо, дали понять, чтоб иронизировал осторожней. — Очевидно, я произносил иначе. Но недаром же говорят: "в суде и в открытом море человек в руках Бога". — Господин фон Гольцвальд изволил нечётко выразиться. — промямлил сочинитель протокола. Тухель всмотрелся в текст, искажённо цитирующий иронию приятеля, и нахмурился ещё сильнее. "Завидовали Людвигу, а застрелили невесту брата и слуг... К бесу тех завистников: стреляли в Людвига, невесту брата и слуг. А что же сам брат? Фехтовал". — С вашего позволения, я кое-что прошу повторить... вернее, уточнить. — задумчиво произнёс Уве после короткой паузы. Как раз в это время Дильс отошёл к столу сконфуженно разбираться с писарем. — В Генриха фон Гольцвальда не стреляли, а накинулись со шпагой. Отчего такая привилегия? — Я как-то не думал, что в способе убийства имеются привилегии... господин Тухель. Драка была очень жестокой! На моих глазах Генрих отбивал выпады в грудь и живот, любой выпад грозил ему смертью. "Да полно, Вигге. С таким же драматическим пылом ты воспринимал со стороны уроки фехтования для сокурсников. Ой-ой-ой, они ведь могут нанести напарнику смертельную рану!" — отметил про себя Тухель, и в задумчивости не заметил, как вслух перешёл на их привычное, приятельское обращение. А ведь сам же предупредил заранее: будем вести себя согласно порядку, без всякого панибратства: — А теперь придётся подумать. Выпад клинка — это не пуля в сердце, как тебе, его невесте и кому-то с первого этажа... простите, "вам". Ещё на входе фрайгеру Генриху могли выстрелить в сердце, однако предоставили вынуть шпагу. И он оказался гораздо сильнее своих противников. — Может, не хватило заряда? Кажется, я был для них неожиданным визитёром. — неуверенно промямлил Людвиг. Соображения Уве звучали совершенно логично — логичнее не придумаешь. Просто в его собственном мозге хватало место чему угодно, только не раздумьям о методах убиения. Тем более, речь велась о Генрихе: какой бы ему не избрали метод — он всё одно погиб. — Но именно хозяин дома — главная мишень нападения! И его встретили раньше, чем настигли вас и фрейлейн Фогель! На хрупкую девушку могли вообще не тратить заряд! "Генриха убивать изначально не собирались. Это совершенно не вяжется с его смертью, но Уве прав: Генриха. Собирались. Оставить. В живых." — Как и на меня, пришедшего безоружным. — Да. Однако, вам обоим стреляли в сердце, чтобы наверняка убить. Людвиг встретил пристальный взгляд Уве, заслоняющего его от судьи, и опустил глаза в раздумьях. "Быть может, Генрих тоже таким образом рассуждал? Или, всё же, нечто успел узнать? Нет же, бред, бред!! Мамаша пылинки с него сдувала, пресекла его фехтовальные тренировки из-за малой царапины... он тогда неимоверно злился. Видимо, его злость накопилась, раз ушёл из дому к этой самой Ирмине и открыл мне семейные тайны... Ну и что с того? Стоп. Тот мальчик-студент сказал, что бандитов подставили и они погибли... да, погибли от клинка Генриха, в которого не стали стрелять. Не знали, что противник способен шикарно драться? Господи, останови мои безумные выдумки — их диктует личная ненависть!" — Всё таки, вы кого-то подозреваете... ваше высокоблагородие? Возможно, неких врагов вашего брата или его невесты? — в его размышления ворвался Уве, словно подслушав о врагах. — Что вы себе позволяете, господин Тухель?! Только в моих полномочиях задавать подобные вопросы! — указав подправить фальшивую писанину, Дильс возмущённо втиснулся в узкий проход меж кроватью и стоявшим юристом, едва не грохнувшись на раненого. — Я не виделся с братом восемь лет, последние полтора вообще находился в Берлине. Я не знал ни увлечений его, ни врагов, ни отношений с невестой — ничего. Но если требуется записать мои подозрения касаемо особы заказчика — то извольте, я продиктую: По словам, услышанным от бандита — подельников подставили, поэтому они погибли. Поскольку в него не стали стрелять и думали отбиться шпагой, я настаиваю на том, что заказчик не хотел причинить моему брату смерть и ошибочно мнил необученным фехтованию. Надеюсь, эта улика способна заменить ваши пытки для бесправных первых встречных? — Людвиг продолжительным взглядом посмотрел на обоих. "Можно свести счёты за одну свою травму. Я, что, проглотил язык ради чести фамилии? Да нет же, мне плевать на фамилию — если б её участие в гибели брата и остальных людей было бесспорным! Но я не могу из личной вражды вынести приговор, в который не верю... то есть, до конца не верю". — Что ж, теперь позвольте мне перейти к подробностям греховного ухода из жизни вашего брата, господин фон Гольцвальд... — заикнулся было судья. — По причине обморока я не видел никаких подробностей, господин Дильс. Прежде чем обвинять погибшего в грехе, вам следует найти бандита и его заказчика. А теперь позвольте мне отдохнуть... "Эх, господин Генрих, вы бы лучше воскресли да лично пояснили, что у вас там за особые привилегии к поединкам?" — с этими мыслями Тухель ещё раз перепроверил протокол и отправился сопровождать следственного судью в магистрат: здесь ему явно больше нечего было делать. По укрепившемуся мнению въедливого молодого юриста, в студенческие годы смотревшего на всех этих "Дильсов" с почитанием: система правосудия не перевернётся вверх тормашками, если судья с полицией узнают преступные тайны последними.

***

Вместо неудобного для себя воскрешения, господин Генрих фон Гольцвальд переродился в сироту обедневшего бюргера. В таверне по пути в вольный Бремен ему с треском удалось обыграть в карты писаря и великодушно простить должок за деликатную услугу: паспорт с печатью. По легенде, Хиннерк Янсен с отпущенной не по летам темнорусой бородкой стремился к успеху сочинителя и печатника. А пока что зарабатывал на хлеб и открытие мастерской грузчиком на почтовой станции, подкупив почтарей физической силой. В этих условиях беглецу предстояло продержаться зиму — до начала атлантической навигации в "немецкую" Пенсильванию, где можно будет менять легенду с документами хоть каждый месяц, пока не обоснуешься, либо вообще вернуться к своей исходной фамилии. Конечно, если бы не эта зима — за сутки бы галопом примчал в Коксхафен, к морским воротам Гамбурга, и уплыл немедля, а не блуждал туда-назад по просторам Римской империи. Но также верно и то, что океанские штормы и замёрзшее Северное море позволяют насладиться ролью наблюдающего призрака в городе, отдалённом от голштинских дорог. Подготовительный шаг юноша проходил, сцепя зубы, привыкая к стирке без протирания дыр, и другим недворянским навыкам, коротая долгие зимние вечера в мансарде обветшалой гостиницы с угрюмым хозяином, чертыхающим по чём свет слабый пол. Дешевизна и безразличие к странностям постояльцев: вот что сейчас было самым ценным в жилище, а уж в нежелании терпеть масляные ужимки всяких "дочек, горничных и воспитанниц" Генри превосходил хозяина — отчасти потому и приучился стирать одежду в студёной проруби Везера, чтоб не бегать к прачкам. Становиться ли в Америке печатником или кем-то другим, молодой человек пока не решил — хотя как устроен станок, представлял и литературу жаловал. Да, чего уж там, у него и черновики для убедительности имелись, нарочно выпадавшие из-за пазухи где попало и немедля подбираемые: образец почерка не должен уходить "по рукам". Профессиональная легенда, как и место заработка, являлись отличным оправданием к собирательству немецкоязычных газет — якобы, для написания труда по традициям и быту германцев. Те искомые, что были изданы в столице Голштинии, порадовали сообщением о "пострадавшем" Людвиге — значит, выжил, мрачно повеселили безутешным горем родителей и ходом расследования. Остальные издания, вынужденно прихваченные, слегка развеивали тоску и немедля шли на растопку, помогая развеселить камин. Генрих смотрел в его пламя по вечерам, широко распахнув глаза: кажется, чем шире их распахнёшь, тем глубже погрузишься в вымышленный мир мечты из огня, раскаленного белого пепла и обугленных головешек. Чаще всего он попадал на собственную свадьбу, видел жениха, невесту, гостей... бывало, даже в монастырский приют попадал, как было обещано. — Любимая, приди снова. Подари мне брачную ночь! — с этой просьбой изгнанник отходил ко сну, укладываясь раздетым под одеяло, которое не требовалось так тщательно выстирывать, как рубахи, что вечно рвались. Ирми, видимо, навещала его, хоть бы неким бестелесным образом. Поутру живот и бёдра были залиты тем, что прежде разделял с её телом. — Мучайся, ведьма. Давай же, сильнее мучайся, как вот эта щепка, что сжимается, крутится, но никак не сгорит. — кутаясь от утреннего холода в плед, Генрих глядел на остывшую горку чёрно-серого пепла. Самая свежая из кильских газет досталась неимоверными усилиями. В преддверии Рождества почтовые кареты ломились от горы поздравительных писем и фрайгеру снова пришлось пойти на мелкое хищение: распаковать связку на имя некоего архивариуса, который коллекционировал новости вполне легально. "Ты ступил на кривую дорожку, фон Гольцвальд, или как тебя там". — усмехнулся читатель, запаковывая остальные обратно, а нужную запихивая за пазуху для многократного перечитывания. — Du büst en Slappkopp! — таким обращением, подхваченным от местных работяг, он прокомментировал участие родственника в застопорившимся следствии: хотя и сам подозревал, что этот слабовольный хлюпик отмахнется от его поспешных признаний. А настроение подняли следующие ниже строки о похоронах грязного безымянного убийцы в склепе фамильного особняка. — Мартин Лютер допускал, что в состоянии безумия или крайнего отчаяния самоубийца не отвечает за свой поступок перед Богом и людьми. Да и смеет ли паства настаивать на свершении греха, если также возможно убиение от руки беглого злодея? — так порешили после двухнедельных споров в Консистории Киля и позволили приходскому совету не лишать младшего фрайгера фон Гольцвальда полноценного поминального молебна. Лишённое всяких признаков сгоревшее тело было доставлено уже в закрытом гробу из госпиталя Святого духа во внутренний двор особняка. Ирмина Фогель нашла свой последний приют на городском кладбище. Углубившись в себя, Иоахим не сдвинулся с места, когда двое слуг и лекарь вывели в траурном платье его супругу, напоив прежде всеми успокоительными подряд. Её ровная, как палка, фигура, бледное лицо и выбивающиеся из гребня волосы, которые не решились трогать шпильками, делали её похожими на привидение: и оставалось надеяться, что привидение не доставит беспокойства и шума. — Я должна уйти с тобою, малыш! — Маргарета тихо прошептала и яростно вырвалась из рук, придерживающих её подальше от края. Супруг, замерев, смотрел на ботинок под чёрным подолом, что уже скользнул по высокой земляной насыпи вниз. "Давай же. Это будет разумнейшим твоим поступком, любимая. Если ты, вообще, когда-то ею была". Камердинер Ганс и Гертруда, опомнившись от потери бдительности, кинулись вперёд, и общими усилиями удержали госпожу от полёта плашмя на гроб. "Идиоты... рабы привычки. — хозяин уставился в них тяжёлым взглядом. — Она ведь даже не оценит. А я тем более." В ожесточении забросав могилу горстями земли и дослушав последние речи пастора, Иоахим резко развернулся и, тяжело дыша, направился в кабинет. Стены и крыша давили, замыкая со всех сторон спёртым воздухом и очередными тошнотворными хлопотами вокруг горюющей матери. Нет, разумеется, ему не нужно нюхательных солей. "Вы держитесь столь мужественно" — так же сказали? Или же нет, за спиной шептали что-то ещё, не слишком хвалебное. Ладно, не первый раз. На похоронах Лауры было гораздо хуже. Там бессердечному негодяю вдовцу даже ретироваться пришлось, удачно прикрывшись надрывающимся в рёве младенцем, которого кумушки надоумили принести "попрощаться с матерью". Рука потянулась к выдвижному ящику, где лежал портрет первой жены. Он невольно протянул пальцы, проведя по мягким очертаниям темно-русых волнистых прядей, щёчек с потайными ямочками и высокого декольте. Допустим, как мужу, ему нечего себя корить — ведь именно так ласкал её поначалу. Эх, жаль, что почти вся их совместная жизнь прошла под её беременностью!

***

— От тебя пахнет женщиной. Я настолько отторгаю? — спросила молодая супруга, встретив утром пришедшим из очередного увеселительного заведения в августовский зной 1739 года. — Ого, неужели ты вспомнила обо мне, дорогая? — Иоахим расслабленно плюхнулся в кресло, распотрошив прилипший к шее кружевной воротник, и ухмыльнулся. — Я так понял, что могу быть свободен. Если б не твоя девственность перед браком, можно вообще подумать, что замужество понадобилось для прикрытия: уж больно быстро дала согласие... — Лучше сам ответь, для чего просил руки, если я тебе не слишком была нужна? — брови обиженно взметнулись вверх и синева в глазах потускнела от слёз. "Ну, как обычно за последнее время". — Впрочем... я больше не собираюсь навязываться, как женщина. Но в моей утробе наш общий ребёнок! Который должен чувствовать твою любовь, а не только... О, как же это его взбесило! Руками вцепился в её плечи и начал трясти: — Что ты несёшь, дура! В твоей утробе — кусок плоти, глухой и безмозглый! И, боюсь, он не обретёт мозгов при такой мамаше! И да, чёрт подери, да! Ты меня отторгаешь, я вижу пред собой свиноматку! Если тебе лень затянуть свою стыдобу, хотя бы не попадайся моему взору! Знатная дама, а ведёшь себя, как неотесанная крестьянка! Он бы тряс дольше, но брезгливо отпрянул, заметив колыхания под грудью. На удивление, жена не заплакала, лишь побледнела и прислонилась к стене, поглаживая пресловутую утробу: — Тихо, маленький, тихо. — Эй... тебе что, плохо? Послать за лекарем? — Иоахим тогда поддался было на испуг, но в ответ получил пощечину. — Вообрази, мне очень, очень плохо — рядом с тобой! Если б не поздний срок — бежала от тебя на четыре стороны! — Театралка... Только попробуй! — рявкнув неопределенную угрозу, супруг немедля вышел. И вплоть до родов их общение сводилось к сухим репликам в присутствии гостей и слуг.

***

Сейчас же, припоминая пощёчину и всё остальное, чем Лаура пыталась донести свои обиды, в упор не видя его, постаревший фрайгер поморщился, откладывая портрет. "Ах, молодой был, порывистый... Нужно было ей доходчивей объяснить, что глубоко оскорблён её помешательством и никогда не разделю. Ведь эта женщина до последнего вздоха не понимала, что я никогда не стану рабом отцовства. Сколько не пихай в руки умильных младенцев заодно с опекунством! Никогда!" — Нет, позвольте, а как же Генрих? — он осёкся, вспомнив, что нечто похожее на трепетное чувство ощутил, когда ему после томительных суток протянули синюшное, измученное в родах, беззащитное существо. Разумеется, все вокруг радовались долгожданному разрешению — и как-то поддался радости, хотя любоваться было нечем. Эх, лучше б не брал тогда на руки — сейчас бы не было так горько... — Ну уж нет, довольно этого нытья! — Иоахим хлопнул кулаком по столу, отгоняя нахлынувшую горечь о свежей потере. Затем подскочил, нервно зашагал взад вперёд по кабинету, бормоча вслух: — Дворянские потомки рождаются не для нытья, а ради обязанностей! Управлять наследством, жениться, продолжить род и опекать родителей! Именно так! А не убиваться под неродящими юбками, и не строить из себя годами разобиженного мученика! О, кстати... Сосредоточенно нахмурив чело, фрайгер порылся в ящике, ещё раз уточняя дату рождения. — Вот! Уж скоро два месяца, как "наследник-ожидатель": так что, нечего сопли жевать, отсиживаться! Поспешно собираясь к выезду в клинику Райха, фон Гольцвальд составлял в голове перечень необходимых вопросов, которые обсудит с наследником, и столь воодушевился от грядущего разговора, что напрочь отставил сомнения, как вести себя при встрече — собственно, из-за которых постоянно её откладывал. Единственной трудностью в общении с давно не виденным потомком представлялись щекотливые перспективы женитьбы — остальное фрайгер предполагал уладить настойчивым отцовским словом.