Глава 2. Ржавчина на клинке

      Ныне беспокойный сон прерывался, когда в сознании всплывали воспоминания о той ночи. Кошмары её теперь всегда имели одно и то же лицо.       Лес спал, затаив дыхание. Тьма здесь была густая, как тушь, и даже свет луны не смел пронзать эту чащу. Миса стояла, затаившись между стволов, ощущая сырой мох под сандалиями и холод клинка у бедра. Тонкий, прочный шнур плотно стягивался на талии, связывая ножны с поясом, не давал вдохнуть полной грудью. Странный туман, постепенно обволакивающий лес, был вязким. Казалось, каждый вдох обжигал лёгкие… Тревога. Предчувствие. Шелест! Из-под пелены виднелся силуэт, он приближался. Неспешно, лениво, словно хищник, которому не нужно торопиться, чтобы одолеть. Сгустки тени расходились у лица, но по-прежнему скрывали тело, будто сама природа отделяла девушку от реальности, заставляя сконцентрироваться на… маске. Когда-то игривое выражение лица мартышки исказилось, приобретая злобную ухмылку. Завороженная, Миса вглядывалась в пустые прорези для глаз.       — Ты узнала меня, Миса? Или убила не глядя?       Голос всплывает из глубин памяти, не обвиняя, а спрашивая. Он раздается позади и девушка замирает. Мгновение тишины. Дыхание ровное. Рука на рукояти. Но не клинок вытаскивают из ножен, а дух будит сталь, если он чист. Звук как шелест шёлка: клинок выскочил из ножен одним плавным движением. Блеск стали вспыхнул на миг как молния. Удар был один, почти бесшумный. Ни крика, ни гнева. Тело в маске проскользнуло мимо, пролетело ещё пару шагов, и только потом упало, без звука, поглощённое землёй. Демоническая маска треснула, утратив зловещий вид, осталась лежать в траве, уставившись пустыми глазами в небо. Лес снова замер, но безмолвие не даровало покой. Шимура наклонилась к телу и в тот же миг удары беспокойного сердца оборвались. Перед ней лежало знакомое лицо. Оно было бледным, искажённым в агонии, но всё равно — не спутать. Ако, её друг, мальчишка с упрямым взглядом и мечтами о свободе. Он всегда улыбался ей, а теперь лежал в грязи, с открытыми глазами, полными недосказанности.       Пальцы дрогнули. Она опустилась на колени рядом, словно сама внезапно ослабела. Смотрела на умирающего Ако, но перед глазами всплывали другие образы — его смех, ловкие удары во время тренировок, его вопросы о чести… Словно она была той, кто способен ответить на них. «А ты узнала меня, Миса? — повторял полуживой взгляд. — Или убила, не глядя?».       Шимура просыпается резко, с хриплым криком, вырываясь из рук кошмара как из ледяной проруби. Приподнимается на локтях с влажных от холодного пота простыней. Она пытается отдышаться и с силой сжимает кулаки, болью стараясь прогнать дурман. «Лишь сон», — севшим голосом повторяет она, до тех пор пока сердце не успокаивается, а подбородок не перестаёт дрожать.       …Её больничная койка сменилась ненавистно твердым матрасом, а домашние декорации удручали сильнее запаха медикаментов. Ещё той ночью, лежа на надгробии отца, Миса пообещала и себе, и ему, что не станет очередной пешкой в руках деда. Не станет больше гнаться за навязанными «ценностями» в попытках вписаться и найти своё место, — слишком большая плата ждала больную голову. Но было ли это возможным? Было ли это возможным без перемен?..       Боязливо, как перед судьёй, она сидела перед Данзо, ожидая его реакции на решение о переезде. Семейный дом стал символом её заточения и прямо сейчас глава клана решит, чего она заслуживает: помилования или же пожизненного наказания.       Своим надменным взглядом Данзо видел как ускользает из рук потенциальный шиноби Корня. Слабоватый, но перспективный, может. В любом случае, в ней текла его кровь, а она не справилась со своим эмоциональным нравом, убиваясь по мальчишке.       Демонстративно фыркнув, он думал только о том, что виной подобному могли служить живые воспоминания о родителях. Вседозволенность юных лет избаловала натуру, родительская любовь изнежила душу, запуская процесс гниения. А последующая за этим пылкость лишала шанса на становление профессиональным ниндзя, пусть он и сделал всё, что только мог, для того, чтобы укротить этот мерзкий характер.       Данзо был уверен, это корень проблемы, ведь Миса дослужилась до звания дзенина всего пару лет назад. В её годы он уже успел побывать и в личной гвардии второго Хокаге, и, чуть погодя, стать правой рукой Третьего. Однако правильно он услышал когда-то — «мирное время порождает слабых шиноби».       Уже упущено время, которое мужчина мог потратить на правильное формирование её личности, была упущена и возможность прямо повлиять на её решения. Оцепеневшая фигура перед ним и неуверенные бегающие глаза кричали о ненадежности, чрезмерной чувствительности. Кто бы мог подумать, собственная внучка оказывалась непригодной для продолжения дел…       Его глаза оставались прикрытыми и только напряженный воздух передавал то презрение, что он испытывал сейчас.       — Чувства подобны ржавчине на клинке. Не избавишься, и они сгноят изнутри, — криво усмехнулся Данзо, вглядываясь в юное лицо перед собой. — Ты цепляешься за них, как дитя за игрушку, надеясь, что они придадут смысл, — слова звучали беззлобно, словно без тени цинизма, и Миса недовольно поджала губы. — Но смысл — это власть, — он помедлил, подбирая удобную оговорку. — Достаточная для защиты деревни… И принадлежит она тому, кто умеет подавлять в себе лишнее. А то, что ты называешь «эмоциями» — капкан, делающий из шиноби жалкую марионетку.       Его «воспитательные» беседы проводились до омерзения, до тошноты, давили, заслоняя и без того слабый свет души. Данзо знал за какие ниточки тянуть, чтобы сделать её жизнь невыносимой. И с каждым его словом внутри Мисы что-то сжималось. Густая, липкая тень заволакивала сознание, будто на глаза надвинули мешок, а в уши налили свинец. Казалось, в такие моменты мир сужался до одного лишь голоса — хищного, холодного, как металл, касающийся кожи. В нём не было крика, не было гнева. Только холодное убеждение, медленно, но неотвратимо выжигающее внутренний свет. Она чувствовала, как начинают путаются мысли, как заканчиваются оправдания и аргументы. Шимура пыталась зацепиться за что-то — за воспоминания, за размытое лицо отца, за его благородное имя. За себя?.. Внутри становилось всё тише. Давление было постоянным, как ледяная ладонь, сжимающая сердце.       — И ты предлагаешь стать подобной тебе? — голос предательски надломился, пытаясь выдавить насмешку. Прозвучало сдавленно и жалко.       — Подобной мне… — безрадостно улыбнулся Данзо, увидев только детскую наивность.       Можно ли вообще объяснить что-то человеку, продолжающему смотреть на мир сквозь розовые очки? Ему стоило набраться терпения. Но стоила ли она того?       — Ты даже не способна понять, что у тебя нет выбора. Мир не спрашивает, кем ты хочешь быть. Он давит. И те, кто не научился давить в ответ — умирают, — мужчина выпрямился, лениво откидывая волосы назад. — Становятся ничем, лишь пыльным могильным камнем.       Девушка замерла, на долю секунды не чувствуя ни дыхания, ни мыслей. Его слова ощущались как удар под дых, а сердце пронзила вспышка боли и обиды.       — Не тебе о нём говорить!.. — сорвалось резко.       Миса выдохнула сквозь зубы, тут же скривившись в презрении. То ли к нему, то ли к себе — за то, что из горла вновь вырвалось нечто сдавленное, дрожащее, пропитанное яростью, которую она не умела прятать также искусно, как он. Ей хотелось, чтобы Данзо понял её; хотелось донести свою мысль до маразматика на его же языке для большей ясности. Но голос внутри бился в истерике, а наружу рвалась только эта надрывная, инфантильная злость, заведомо ставящая её в проигрышную позицию:       — Я не хочу быть сильной, если сила — твоё уродливое лицо и мертвый взгляд. И если мне суждено умереть, цепляясь за чувства — пусть. По крайней мере, я останусь собой.       Не холодный укол, а очередной горячий неловкий выплеск… Слова натыкались друг на друга, а в интонации не было и следа той ледяной насмешки, которую она так старательно пыталась выдавить. Как можно было сдержаться? Как можно было скрыть такое отчаянное желание уколоть его в ответ, даже если это означало признать, что его насмешка достигла цели?       Данзо молчал. Его холодный взгляд тяжело ложился на плечи, давил, вдруг заставляя её чувствовать что-то сродни сковывающего ощущения угрозы… Миса затаила дыхание, заставляя себя не отводить глаза. Хотя бы раз. Хотя бы сейчас… Не прятаться, не сжиматься, не дёргаться — просто смотреть в ответ. Не позорно, не жалко, не подтверждая каждым нервным движением его правоту.       Но молчание его делало своё дело. Медленно и неумолимо, как вода, точащая камень и смывающая её уверенность, что ещё минуту назад казалась непоколебимой. Шимура пыталась отогнать начавшие скрестись сомнения, но они лишь с новой силой цеплялись, подобно репьям, разрастались, заполняя собой пустоту. Была ли за её словами подлинная вера? Была ли за ними правда? Хватит ли у неё вообще сил, чтобы следовать им?… Или то был лишь пустой звук, фасад, за которым желание казаться, а не быть?       К её счастью, верно, Данзо не стал дожимать. Лишь устало вздохнул, с той же скучающей улыбкой всматриваясь в перекошенное от эмоций лицо, будто она была ребёнком, который начитался романов и теперь всерьёз верил, что мир спасёт геройство и красивые слова. Он ведь столько раз объяснял ей очевидные истины. Но, видно, лишь в пустую тратил своё время — толку было мало. Ему оставалось лишь утомлённо констатировать её непробиваемую глупость и забавляться тем, чтобы провоцировать её и смотреть, что из этого выйдет.       — «Собой», конечно… Но ведь ты понятия не имеешь, кто ты есть. Всё, что ты называешь собой — это страх, детские сказки о добре и зле и жалкие попытки быть «лучше», — его насмешливый голос не греет, в нём нет ни капли сочувствия. — Нити, подвязанные к рукам и делающие из тебя не какую-то там личность, а позорницу, забывшую, где её место. Они мешают тебе стать той, кем ты должна быть.       Данзо открывает рот, чтобы по привычке продолжить, в его голове всегда готов виток объяснений, очередная порция «правильных» слов, которые должны наконец-то продавить её упрямство. Но взгляд его падает на её сжатые кулаки, на дрожащие плечи, на это абсурдное упрямство...       — Знаешь, Миса… Ступай, — голос звучит ровно, без привычной менторской назидательности и почти безразлично. Данзо небрежно махает рукой и встает. — Ты сделала свой выбор. Очень трогательно, — его ирония отвратительна, но старик неспешно подходит к двери, даруя надежду на то, что его присутствие больше не будет отравлять и без того спёртый воздух. — Как жаль, что мир не станет слушать речей.       Сёдзи противно скрипнули за спиной, и звук его отдаляющихся шагов в моменте показался ей нереальным. Миса сидела, боясь пошевелиться и разрушить свою иллюзию… Она была почти уверена в том, что сейчас сёдзи скрипнут вновь, что Данзо вернётся за ней, и добавит что-то ещё — последнее слово, ядовитое семя, что прорастёт у неё в голове через неделю, через месяц, когда она действительно поверит, что всё кончено. Что всё это окажется игрой — показным равнодушием, ловушкой, чем угодно, только не настоящей свободой…       Миса резко обернулась, уловив шелест — сухой, мерный, до отвращения обыденный. Из чайной комнаты доносился лёгкий шорох перетираемых в ступке листьев, звон керамики, тихий плеск воды… Он действительно просто ушел, списав её со счётов? Оставил сидеть на татами, сжимать кулаки и ждать удара, которого не последует?       В этом странном поведении чувствовалась усталость: подлинная, либо сыгранная так идеально, что разница размывалась… Ощущение свободы приходило через силу, волоча за собой что-то тошнотворное. А внутри плескалось не ликование, не облегчение, а липкое, горькое послевкусие; осадок, что разливается по груди, тяжелеет и утягивает вниз. Странно… Она ведь добилась своего. Отчего же победа отдавала пеплом?       Миса сглотнула комок в горле, которого не должно было быть. Голова приказывала ей поскорее встать и уйти, не сметь упускать свой шанс. Но тело не слушалось, продолжая сидеть на месте. Взгляд её впивался в пол, а под сердцем зрело дурное, упрямое: он не мог так поступить. Он отпустил её, не потому что сдался, а потому что был искренне уверен в том, что боль, потери и жестокая реальность в итоге сломают её. Что она вернётся… Опустошённая, потерявшая свою глупую веру и готовая принять его правду. Ведь так?