Часть 7

Голова раскалывалась будто изнутри её кто-то методично бил кувалдой, а тело словно пульсировало в такт боли. Лежать было тяжело, но двигаться — ещё тяжелее. Девушка разлепила пересохшие губы, стараясь дышать через рот, чтобы хоть немного снизить давление в висках. Вечерний воздух был тёплым, но ей казалось, что он режет лёгкие. Шум города — отдалённые шаги, голоса, лай собаки — всё сливалось в один гул, болезненно отзывающийся в затылке. Она закрыла глаза, чувствуя, как мир под ней качается. Всё вокруг было чужим — даже это тело, эти руки, этот голос. Её голос. Ну или… его осколки. Когда-то она проснулась в теле девочки, которую все называли Наруто. Но той Наруто уже не было. Осталась оболочка, в которую она, неведомым образом, втиснулась. Боль не утихала. Это был не просто приступ мигрени. Это было что-то другое. Может, последствия печати, может — попытка чакры лиса прорваться наружу. А может — реакция организма на то, что внутри него теперь живёт совсем другая душа. В такие моменты хотелось исчезнуть. Просто раствориться. Ни войны, ни деревни, ни ответственности. Ни людей, которые ждут от тебя чего-то, ни чужих взглядов, полных надежды или страха. Только тишина. Но даже в этом измученном состоянии она знала — долго так не пролежит. Кто-нибудь всё равно найдёт. Девушка закашлялась, сначала просто сухо и с надрывом, а потом каждый новый спазм словно поднимал пламя из её легких. Её тело содрогалось от боли, пока изо рта не вырвался первый алый сгусток чакры, в котором плясал жар, похожий на тлеющий уголь. Она судорожно выдохнула, чувствуя, как горит гортань, будто проглотила солнце. Это было настолько неожиданно, что на мгновение даже боль отступила перед удивлением. Лис… Она была уверена, что чакра Курамы больше не подчиняется, что их связь потеряна или хотя бы притуплена после того, как она, попав сюда, разорвала все прежние нити. Она ведь не Наруто, как бы ни старалась играть эту роль. Это тело — да, но душа чужая, память чужая, чувства, связи — всё не то. А потому Курама просто бурчал, не вмешивался, просто дремал в глубине, давая понять, что не видит в ней ту, кого знал. Но сейчас… Сгустки чакры были его. Безошибочно, узнаваемо. Грубые, тяжёлые, жаркие, как сама ярость. Но она чувствовала — в них не было злобы, не было намерения уничтожить. Скорее, отчаянная попытка защитить. Она резко подняла дрожащую руку и посмотрела на запястье, где ещё утром зияла рана. Её не было. Только едва заметный след, как призрачное напоминание. Остальные же царапины остались — глубокая ссадина на бедре, синяк под ребром, обожжённая кожа на шее. Значит, он лечил выборочно. Закрыл самое опасное. Ей захотелось рассмеяться, но вместо смеха вырвался очередной болезненный выдох. Эта маленькая пушистая зараза, этот демон, этот богоподобный сгусток злости и гордости — прикрывал её. Почему? Она знала, что не заслужила. Она не была избранной. Она просто жила. Просто тащила этот чужой крест, потому что выхода не было. В один миг проснуться в теле ребёнка, изувеченного предательством, отвержением, и не упасть в безумие — ей казалось, это уже было подвигом. Она долго училась быть тихой, незаметной. Принимать заказы, выполнять поручения, говорить правильные слова и вовремя улыбаться. Её кормила дипломатия, а не мечты. Она пыталась влиять на деревню изнутри, удерживая шаткое равновесие между фракциями, которым было выгодно видеть в ней нечто вроде талисмана — дитя, в которое вложили монстра, и которое, пока дышит, служит живым предостережением для врагов. Но все эти люди не знали, как часто она падала на колени в собственной ванной, срывая ногти о плитку от приступов боли. Не знали, сколько раз она писала отчёты с дрожью в пальцах, потому что её кости ныли, а сердце отказывалось стучать в нужном ритме. Они не знали, как тяжело жить в теле, которое тебе не принадлежит, с лицом, которое вызывает у окружающих смутное чувство вины и надежды одновременно. Все видели в ней Наруто. А она была… просто она. Девушка прижала ладонь ко лбу, чувствуя, как кожа горит. Мигрень не отступала, но к ней теперь примешивалась ещё и слабость. Слишком много чакры ушло. Её, Курамы — неважно. Тело, хотя и натренированное, всё ещё отказывалось мириться с её душой. Иногда ей казалось, что оно — как капризный зверь, и каждый её шаг — это сделка. Сегодня оно позволяет ей стоять. Завтра — будет стоить воспоминания, или сна, или рассудка. Она снова закашлялась, но теперь уже просто воздухом. Головокружение затмило глаза, и девушка медленно опустилась обратно на крышу, ощущая шершавость черепицы под пальцами. Глаза резало от усталости, но закрывать их было страшно. Потому что иногда во сне приходила настоящая Наруто. Иногда — смотрела с укором. Иногда — молчала. А иногда… просто плакала. И от этого становилось хуже всего. Потому что попаданка не знала, что страшнее: то, что она, быть может, действительно отняла у кого-то жизнь, или то, что этот кто-то, несмотря на всё, не желал её выгнать. Порыв ветра коснулся лица, и на мгновение ей показалось, что всё затихло. Но это было иллюзией. Внизу слышались голоса. Кто-то звал её по имени. Настоящему. По имени, которое никогда не было её, но теперь было единственным, что у неё оставалось. Она не ответила. Просто продолжала лежать, прислушиваясь к голосу в голове. Не к людям. К зверю. Он тоже молчал. Но теперь — иначе. Не с презрением. А… почти с заботой. Иногда забота приходит оттуда, откуда её не ждёшь. Иногда её дарят даже чудовища. Особенно — если ты сама для них монстр. Тело протестовало. Оно давно требовало покоя, и всё внутри гудело, как натянутая струна перед разрывом. Она то ли вырубилась, то ли погрузилась в тот странный, полусознательный сон, где время размазывалось, а ощущения казались чужими. Она почти не почувствовала, как сильные руки подхватили её, и только позже, когда движения стали слишком уверенными, слишком безмолвными, слишком бесшумными — в этом безмолвии не было заботы обычных медиков, или суеты шиноби. Там была целенаправленность, такая сосредоточенность, которая вонзалась в спину как иглы. Что-то внутри закричало, заставив разум проснуться, но тело отказывалось двигаться. Когда веки приоткрылись, она успела уловить размытые черты лица. Возможно, учиха. Возможно, кто-то из АНБУ. Но они шли вниз, всё глубже, в те уровни, куда обычные люди не спускаются. Где холод пробирается до костей, и стены будто бы помнят больше смертей, чем все хроники Конохи. А потом она почувствовала, как воздух изменился — не в смысле температуры, а в смысле намерения. Присутствие. Тяжёлое, уверенное, как гравитация. Оно надавило ей в грудь прежде, чем она увидела его лицо. Не было нужды в представлениях. Глава Корня. Данзо Шимура. И в этот момент, вопреки всему, внутри неё не вспыхнул страх. Лишь глухое, тяжёлое изумление. Он не бросил её на пол, не велел приковать, не передал медикам. Он сам — лично — отнёс её в свой кабинет, тёмный, странно уютный и пугающий одновременно, с едва слышным запахом лекарств и бумаги. Она не могла говорить. Пыталась, но голос застревал в горле, словно и он знал, что молчание сейчас безопаснее. Он не сказал ни слова. Ни одного. Просто опустил её на кушетку, снял перчатки, словно собирался не на допрос, а на осмотр. И начал. Пальцы — сухие, холодные — касались её так, как не касался никто со времён её первой миссии. Не как куклы, не как Джинчурики, не как инструмента. Он действовал умело, сдержанно, почти — уважительно. Раскрывал слои повреждённой чакры, не вторгаясь, а будто убеждая. Его чакра обволакивала её, не проникая насильно, а медленно, постепенно синхронизируясь. Он читал её раны, как древний текст, и находил способы связать то, что лис уже начал восстанавливать. Он не вытягивал Кураму. Не трогал печать. Не задавал вопросов. Лечил. И это пугало её больше, чем если бы он попытался её убить. — Почему? — её голос был хриплым, но твёрдым. Не обвиняющим, не испуганным — просто уставшим. — Сама же знаешь, — хмыкнул Данзо, не отрываясь от осмотра. — На улице тебе не помогут. Приказ Сарутоби. — Приказ? — переспросила она, словно не поверив. — Не вмешиваться в твою жизнь. Джинчурики не должен сблизиться ни с кем. Боятся, что тебя переманят. Никто не имеет права помогать тебе, чтобы не дать повода. — Никто не имел, — тихо, с горечью, бросила она. — Сейчас же вы и Учихи рядом. — Клану Учих закон не писан, — отозвался Данзо спокойно. — А я тот, кто эти законы пишет. Приказ на нас не распространяется. — Тогда скажи, почему ты это делаешь? Зачем тебе я? — её голос дрогнул. Не от слабости, а от запоздалой боли. — Потому что ты всё ещё ребёнок, — его слова прозвучали почти по-отечески, и именно это вывело её из равновесия. — Девочка, которую просто выбросили, потому что никто не хотел отдать тебе сердце. Ни себе, ни другим. Она горько усмехнулась. — Ни себе, ни другим, да?.. Данзо ненадолго замер, а потом — с той самой прямолинейностью, которая всегда резала по живому, — спросил: — Цикл начался? Её глаза расширились, кровь прилила к щекам. Она резко отвела взгляд, лицо вспыхнуло — не от смущения, а от внезапной ярости, стыда и… воспоминаний. Обрывки прошлого захлестнули. Тот дом. Те руки. Те грязные слова. Переулок. Страх. И… маски. Люди без лиц. Холодный голос, отрезающий путь панике. Именно тогда её вытащили. Корень. Она вспомнила, как тогда даже дышать было страшно. А потом пришёл приказ. Тишина. Никто не вспоминал. И вот теперь — всё вновь на поверхности. — Это тоже ты? — прошептала она. — Тогда, в переулке? В том доме? Данзо не ответил сразу. Только продолжил намазывать лекарство на повреждённые участки кожи, будто ничего не изменилось. — Да, — наконец сказал он. — Не ради тебя. Ради баланса. Тогда ты была полезной. Сейчас — ценной. Разница есть. Она не знала, смеяться ей или снова заорать. Но язык не поворачивался. Сердце стучало слишком громко. В голове было только одно: он был там. Всегда. И никто больше — никто — не пришёл. Только тень. Наруто прикрыла глаза, позволяя себе пару секунд хрупкой тишины. В голове всплыли обрывки недавнего прошлого — не официальные назначения, не приказы, не успехи. А именно та самая деталь: её должность. Этот странный пост, где всё казалось слишком удобным. Где за каждым шагом стояла тень Шимуры. Не из доверия — из страха. Будто он действительно опасался, что если её оставить без присмотра, её окончательно сломают. Или она исчезнет. — Я уже не имею цены, — тихо, сдержанно произнесла она, не открывая глаз. Ни горечи, ни гордости. Просто констатация. Данзо не замедлил с ответом. — Ты всё ещё часть деревни. Деревни, которую я клялся защищать. — И живое доказательство, что вы плохо это делаете? — без яда, без вызова. Просто усталость в голосе. Просто правда. Он не стал отрицать. — Да. И в этих двух буквах не было ничего показного. Только тяжёлое, неприглядное, но удивительно честное признание. — А до всего этого… можно было помочь? — спросила она, не открывая глаз. Голос её был тихим, почти прозрачным. Не обвиняющим, скорее ищущим подтверждение собственным мыслям. Наруто лежала на кушетке, и казалось, даже воздух стал тише, как будто сама деревня прислушивалась к её словам. Её тело всё ещё ныло от боли, от воспоминаний, от сжигающей чакры, но голос звучал уверенно, несмотря на изнеможение. Её пальцы чуть подрагивали, а сердце било слишком громко. — А сама ты позволила вмешаться? — отозвался Данзо, не смотря на неё, изучая какие-то бумаги, связанные с её состоянием. Он знал, что ответ будет очевидным. Он знал, что на тот момент она была слишком замкнута. Наруто выдохнула. И действительно. Нет. Ни за что. Она тогда не позволила бы никому приблизиться, даже просто поговорить. Стена между ней и миром была высокой, неприступной. А она — слишком упрямая, слишком обожжённая доверием, чтобы протянуть руку в ответ. Она была ребёнком. Но оружие не должно быть хрупким. Оно должно быть предано лишь одному — хозяину. А она искала, кому бы отдать себя. — Оружие должно быть предано лишь одному, — повторила она вслух. — А я была ребёнком. Доверчивым ребёнком. Данзо кивнул, не проронив ни слова. Его молчание не было равнодушным. Оно было чем-то вроде извинения. Или… может, признанием вины, которую не отпустишь даже на смертном одре. Наступила тишина, из которой было тяжело выбираться. Плотная, вязкая, как будто они оба сидели в зыбучих песках. А потом она резко, чуть насмешливо, проговорила: — Я думаю, вы меня замуж запихнете. Он хмыкнул, даже не удостоив её сарказм поднятием взгляда. — Увы, просто не позволят, — равнодушно ответил он, будто обсуждал погоду. — Тебя либо боятся, либо хотят контролировать. И то, и другое исключает возможность обычной, ничем не связанной привязанности. — Ну, если я забеременею, — сказала она как бы в шутку, но в голосе проскользнула странная нота. Может, интерес. Может, вызов. Может, желание испытать, а действительно ли вся эта система работает настолько жестоко, как кажется. — Лис сожжет ребёнка, — так же спокойно ответил Данзо, будто обговаривал технику сражения. Он наконец оторвал взгляд от бумаг и посмотрел на неё. — Не сразу. Но начнёт его воспринимать как паразита. И если ты не остановишь его вовремя, он… разорвет его изнутри. Так он защищает свой сосуд. Так он уже защитил тебя. — Ооо… — только и выдохнула она, на мгновение прикрывая глаза, чтобы не дать слезам предательски блеснуть. Не потому что она собиралась рожать. Нет. Просто… Интересная защита. — Вот почему тебе дали жильё в одиночестве. Вот почему тебя никто не трогает. Даже враги в деревне — не трогают. Потому что боятся не тебя. Боятся потерять контроль. А ребёнок, отношения, семья… — он пожал плечами. — Всё это даёт тебе опору. А ты не должна её иметь. — Ни себе, ни другим… — прошептала она. — Именно, — тихо сказал он, не сжимая зубы, не поднимая голос. Он не был жестоким в этот момент. Он просто говорил правду. А правда, как бы грубо ни звучала, была лучше молчания. Наруто медленно села, облокотившись на край кушетки. Боль в теле ещё отдавала в позвоночник, но она уже привыкла. Слишком часто болело. Слишком долго она жила в режиме, где боль — это скорее маркер того, что ты жив. — Зачем вы меня спасли тогда? — спросила она. — Ты не первая, кого мы забираем. Но ты — первая, кого не убрали сразу, — спокойно ответил он. — В тебе был потенциал. И кое-кто хотел тебе дать шанс. Я — не гуманист, Узумаки. Но даже мне стало любопытно, что будет, если на один раз дать шанс не просто оружию, а человеку. Сломают ли его… или он выживет. И что будет, если выживет. — Я разочаровала? — Ты удивила, — ответил он с легкой ухмылкой. — Ты не превратилась в их инструмент. Ты не стала нашим оружием. Но и не ушла. Ты осталась… посередине. — Как кость, застрявшая в горле, да? — усмехнулась она. — Ни проглотить, ни выплюнуть. — Ты не кость, — произнёс он с неожиданной тяжестью. — Ты напоминание. И, возможно, последняя попытка. Наруто опустила голову. Ей было странно слышать такие слова. Странно, потому что от него ожидали приказов, угроз, строгой логики, но не этого. Не тихой, мрачной философии. Она поднялась с кушетки, медленно подойдя к окну. В подвалах не было обычных окон, но в его кабинете — всё казалось более… обжитым. Будто он и правда жил в этом холоде, среди документации и отточенных решений. — А если я уйду? Просто исчезну? — спросила она, глядя в никуда. — Тогда я буду знать, что ты хотя бы попробовала. И что вина — всё ещё на нас, — прозвучал его ответ. И это было честно. Болезненно. Но честно. — Я думала, вы жёстче, — проговорила Наруто, всматриваясь в него пристально, как будто пыталась увидеть ту версию Данзо, которую знала по остаткам памяти и чужим историям. Беспощадного, безэмоционального, опасного. Монстра, скрытого в тени деревни. — Я воспитываю детей, — спокойно ответил он, не удосужившись даже повернуть голову. Его голос не дрогнул, не стал мягче, но в нём не было и злобы. Лишь усталость. Укоренившаяся, давняя. — А их сразу бить нельзя. Наруто прищурилась. — А если и ударите… то когда ребёнок полностью доверится? — в её голосе было нечто большее, чем просто вопрос. Это было почти обвинение, замаскированное под размышление. — Почему вы не сместили Цунаде? Данзо резко выдохнул, будто выдернули из него воздух. Он отложил бумаги и откинулся в кресле, с каким-то почти саркастическим вздохом, будто Наруто задала слишком наивный вопрос для своего положения. — Наруто, меня уже не интересует показушная политика, — произнёс он наконец, небрежно дернув плечом. — Признания и любви я не получу, знаешь ли. Да и Цунаде… — он замолчал на секунду, подбирая слова. — Её нужно возвращать в строй. — Медиков не хватает? — уточнила она, уже чувствуя, что ответ будет куда мрачнее. — Суна в начале напала на больницу и академию, — сказал он. И в этом не было ни осуждения, ни ярости — только факт. — Потери были не среди шиноби. Не среди АНБУ. А среди детей и тех, кто их лечил. Наруто резко напряглась. Её пальцы судорожно сжались. Образы крови на белых стенах больничных коридоров, тихий плач, который она слышала в те ночи, когда просто не могла уснуть — всё это всплыло в памяти, обрушившись на неё волной. — Специально, — выдавила она. — Чтобы больнее. Чтобы лишить опоры. — Чтобы дезориентировать. — Данзо поднял взгляд на неё, и в его глазах мелькнула тяжесть, будто он пересчитывал поимённо каждого погибшего. — Война — не про честность. И уж точно не про мораль. Но даже для меня… это было чересчур. — И поэтому вы не сняли Цунаде? — Потому что она — последний щит между этим хаосом и полной гибелью медицинской службы, — ответил он. — Потому что я могу отправить людей на смерть, могу использовать методы, которые никто не одобрит, но я не сумею вырастить ещё одного катализатора воли к жизни. А она — может. Наруто стояла, не отводя взгляда. — Вы говорите, будто всё это — стратегия. Будто каждый из нас — часть шахматной доски. И всё же вы говорите, что воспитываете детей. — А кто ещё будет их воспитывать? — сухо спросил он. — Те, кто боится прикоснуться? Те, кто смотрит, как на проклятие, и в спину шепчет «монстр»? Нет, Наруто. Мы оба знаем — те, кто остались, либо сломаются, либо сгорят. Я хотя бы стараюсь, чтобы они успели вырасти, прежде чем станут оружием. — И вы хотите, чтобы я тоже стала оружием? — Нет, — неожиданно спокойно сказал он. — Ты уже стала. Я просто хочу, чтобы ты была ещё и человеком. Хотя бы наполовину. Данзо всё ещё сидел за столом, но взгляд его скользнул к ней, не осуждающий, не жестокий — выжидающий. Наруто закусила губу, опустив глаза к полу, будто оттуда можно было выловить все ответы сразу. Комната, как и всегда, была мрачной, с пыльной тишиной, которая ни разу не нарушалась резким голосом, криком или даже обычным шорохом. Здесь никогда не кричали. Здесь решали судьбы. У Наруто дрожали пальцы, но она не прятала их — стояла, держа руки открыто, будто отдавала ему то, что осталось: обломки силы, решимости и несказанных слов. Девушка выдохнула, глухо, с трудом, будто сбрасывала с груди камень, что всё это время давил ей на дыхание. — Я не хочу быть секретарем, — выдала она, и голос прозвучал неожиданно спокойно, почти тихо, но в этой тишине, которая висела между ними, слова грохнули, будто ударили по поверхности воды тяжёлым булыжником. Данзо на секунду перестал листать свитки, потом аккуратно отложил их и выпрямился в кресле, словно осматривая её заново. — Ты хорошо справлялась, — произнёс он, и в голосе не было угрозы, не было принуждения — просто констатация. И всё же Наруто не отступила. Она не отводила взгляда. Сейчас она чувствовала себя не как инструмент, не как контейнер, не как чья-то печать или грех. Она была просто человеком, и говорила как человек. Даже если перед ней — сам глава Корня. — Отправьте меня в академию, — сказала она, и теперь голос был тверже. — Я не говорю, что стану учителем. Нет. Я… просто хочу быть рядом с детьми. Не в отчётах, не на бумаге. Хочу видеть, кто вырастает из них. Хочу напоминать им, что они — не вещи. Не оружие. Молчание было долгим. Данзо смотрел на неё внимательно, изучающе, почти с профессиональным интересом. Как будто разбирал новую стратегию, сложную, неоднозначную. Ему не нужно было спрашивать, зачем ей это. Он всё уже понял — по её напряжённой осанке, по тому, как упрямо сжаты губы, по дрожащим ресницам и тем коротким паузам, что она вставляла между фразами, чтобы не выдать, как ей больно просить. — Академия — не место для тех, кто ломал людей, — наконец сказал он, спокойно, почти мягко. — Ты всё ещё Джинчурики. Всё ещё объект пристального наблюдения. И ты слишком хорошо знаешь, что тебе никогда не дадут по-настоящему быть одной из них. Родители будут против. Старшие будут против. И даже сам директор школы будет чувствовать, будто с тобой в класс вошла мина. — Тогда пусть чувствуют, — прошептала Наруто. — Пусть смотрят и помнят. Потому что если я смогла выжить — возможно, хоть один из этих детей тоже сможет. Если хоть один из них посмотрит на меня и скажет себе: «Я не сдамся», — значит, всё это не зря. Значит, я не зря осталась. Не зря до сих пор дышу, даже если с болью. — Ты хочешь искупить вину? — спросил он, внимательно вглядываясь в неё. — За то, что сделала? Или за то, что с тобой сделали? — Я не хочу искупления, — выдохнула она, — я хочу смысла. Понимаете? Я не знаю, зачем осталась. Не знаю, почему не умерла тогда, с ними. Или позже. Или в тот день, когда Суна сожгла здание, где я спала. Я не знаю, зачем жива. Но если я могу хоть кому-то напомнить, что боль — не приговор, что из ада можно выйти… пусть даже хромая, пусть вся в шрамах — то я обязана. Хоть попробовать. Она замолчала. В кабинете снова стало тихо. Слишком тихо. Лишь скрип дерева под её ногами, да шорох ветра за окном. Данзо закрыл глаза на секунду, будто обдумывая что-то, чего никто не должен был слышать. — Ты не станешь учителем, — наконец произнёс он. — Но я могу устроить тебя в академию. Помощником. Неформальным наставником. Твоё присутствие будет пугать. Возможно, кого-то возмутит. Но дети… дети быстро привыкают. Иногда даже быстрее, чем взрослые. И если хоть один из них примет тебя, это уже будет больше, чем смогли все они, — он махнул рукой в сторону окна, где вдалеке возвышались здания административных башен. — И… — он остановился, словно решался сказать то, что обычно хранил внутри. — Я верю, ты не станешь их калечить. Даже словом. Ты уже сделала выбор, Наруто. И это достойнее, чем у многих взрослых шиноби. Она медленно кивнула. Где-то внутри неё было странное тепло, робкое, но не тусклое. Что-то вроде надежды. Её не обняли, не похвалили, не пообещали светлого будущего — но это было честно. Слишком честно, чтобы это можно было отвергнуть. — Я не подведу, — сказала она, и на этот раз голос не дрожал. Данзо не ответил. Лишь снова посмотрел в бумаги. Но когда она повернулась к двери, он сказал: — Придётся привыкнуть к их взглядам. Некоторые будут бояться. Некоторые — презирать. Но ты же уже прошла через худшее. — Да, — кивнула она. — Поэтому мне не страшно. — Если бы Четвёртый был жив, ты бы не страдала, Узумаки, — произнёс Данзо, и голос его был неожиданно мягким, без насмешки, без привычной сухости. Как будто сквозь трещины в камне вдруг пробился человеческий голос. — Что?.. Простите? — Наруто даже не сразу поняла, что услышала. Словно воздух в комнате на мгновение изменился, стал плотнее, а сердце застучало громче. Внутри неё что-то сжалось — надежда? страх? Предчувствие? Казалось, будто сейчас… прямо сейчас она получит ответ на тот вопрос, который годами жёг ей грудь, оставляя только догадки и недосказанность. Кто они? Кто были её родители? Почему никто не сказал? Почему всё было именно так? Но вместо прямого ответа — тишина. Лишь шелест бумаги и едва слышный вдох мужчины напротив. — Его жена была Джинчурики, — продолжил Данзо, не глядя ей в глаза. — Он бы не позволил издеваться над детьми. Ни над ней, ни над тобой. Он знал цену таким как ты. Он… понимал, что вы — не сосуды, не оружие. Люди. Слишком сильные, чтобы быть просто инструментами. Слишком опасные, чтобы оставлять без опоры. Наруто не знала, как дышать. Это не было признанием напрямую. Но в этих словах звучала истина, которую так долго прятали. Он знал. Он говорил о ней как о дочери Четвёртого. Не прямо, но… достаточно ясно, чтобы всё встало на свои места. Данзо — тот, кто не раз говорил, что чувства делают слабее, кто выстраивал всё на логике и холоде — сейчас говорил о Четвёртом с уважением. Теплом. С сожалением? — Вы… уважали его? — голос Наруто был едва слышен, будто она не верила, что вправе спросить. Данзо поднял на неё взгляд, и в этих глазах впервые не было привычного презрения или отстранённости. Только тяжесть лет и тень прошлых решений. — Минато был слишком мягок. Слишком справедлив. Я считал, что он слишком верил в людей, — тихо проговорил он. — Но… именно это и делало его сильным. Он мог вдохновить даже тех, кто отдал бы жизнь без вопроса. Он был гением. И дураком. Настоящим шиноби, каким я никогда не стал. Наруто молчала. Мир вокруг будто поплыл. Грудь сжалась, как в детстве, когда она видела спину уходящих шиноби, когда никто не задерживал на ней взгляд. Когда её обижали, а взрослые просто отворачивались. Когда ей казалось, что она просто ошибка, которую терпят. Но сейчас — кто-то произнёс имя, так бережно и тяжело. Минато. Не «Четвёртый». А просто Минато. Как человек, а не титул. И Данзо. Глава Корня. Человек, что держал в страхе половину деревни — сейчас говорил с оттенком того, что она никак не ожидала. — Почему вы это говорите? — Наруто прошептала. — Зачем? Чтобы задеть? — Нет, — покачал он головой. — Чтобы ты знала. Не всё, что с тобой происходило — было результатом равнодушия. Иногда… это было следствием страха. Она смотрела на него, не мигая. Грудь ходила ходуном, а глаза сжимались от слишком яркого света лампы — или от слёз, она не была уверена. В голове шумело. Не было ни восторга, ни обиды. Только странная, горькая тишина. И… принятие. Минато. Кушина. Где-то внутри неё они словно ожили. Даже если ненадолго. Данзо не ответил. Только снова опустил глаза в бумаги. Но рука его на мгновение дрогнула, будто он тоже чувствовал — что-то изменилось. И в этой комнате, пропахшей пылью, чернилами и кровью, вдруг стало чуть-чуть светлее. — Вы бы хотели, чтобы он выжил? — голос Наруто прозвучал осторожно, почти неслышно. Это был не вопрос в рамках разговора. Это был личный, почти интимный запрос. Она сама не знала, зачем задала его. Но сердце требовало ответа. Она должна была знать, каково место её отца — её настоящего отца — в памяти и уважении тех, кто остался. — Безусловно, — ответ Данзо без тени колебания. — Минато был молод, да, и иногда чересчур идеалистичен. Но в нём было то, что делает человека лидером по-настоящему. Не страх. Не расчёт. А ясность. Ясность, которая не нуждалась в крови, чтобы навести порядок. Он понимал, что война не заканчивается последним ударом куная. И знал цену каждой жизни, в том числе своей. Он ненадолго замолчал, будто вспоминая что-то. Необычное выражение промелькнуло на его лице — может быть, сожаление, а может, уважение. А может, и то и другое. — Наши взгляды во многом совпадали, — добавил он после паузы. — Особенно в вопросах выживания деревни. Вопросах необходимости. Только я… я предпочитал тень, а он — свет. Я не осуждаю. Это были его методы. А мой путь — просто другой. Но будь он жив… — он прищурился, не глядя на неё. — Даже сейчас, когда я видел многих лидеров, прошёл через кланы, видел взлёты и падения — нет никого, кто бы сравнился с ним. Ни по решимости. Ни по уровню мышления. Ни по влиянию. Минато был редкостью. Единственным. Наруто смотрела на мужчину, которого прежде считала монстром. Данзо был тем, кто забирал людей, ломал судьбы, строил мир из страха и жертв. Но сейчас он говорил о её отце — не как политик, не как военный, а как человек, которому втайне не хватало того, кого он уважал. Даже если в своё время не соглашался. Она не чувствовала удовлетворения. Не было ни торжества, ни чувства мести. Только тишина. Признание. Тяжёлое, медленно оседающее в сердце. Данзо, как бы ни было странно, хранил память. Не как враг. Не как ревнивый соперник. А как тот, кто знал цену утраты и силу того, кто пал. — Он знал, кем я буду? — наконец спросила она. — До конца? — Он надеялся, — коротко сказал Данзо. — Что ты будешь жить. Что тебя не сломают. Что даже если ты станешь оружием, то сумеешь не потерять себя. И… — он на мгновение задумался, прежде чем добавить, — он надеялся, что деревня заслужит твоё прощение. В конце концов, мощь лиса может вынести лишь Узумаки. Наруто медленно опустила глаза. Какое странное чувство. Как будто услышала слова из другого времени. Как будто отец, о котором она ничего не знала, вдруг стал ближе. Через врага. Через старика, которому она никогда не доверяла. Через тишину и потерянные годы. — Он был лучше, чем вы, — наконец сказала она. — Не спорю, — тихо ответил Данзо. Данзо отвернулся, опершись на край стола, словно тяжесть воспоминаний давила на плечи, до сих пор не отпуская. Его голос стал ниже, словно он говорил больше себе, чем ей. — Но он устроил мне хорошую взбучку, — произнёс он с ноткой сухого смеха. — Тогда, после одного из инцидентов. Не кричал, не угрожал. Просто… поставил меня на место. Уверенно. Точно. Без игры в политику. И в тот момент я понял, почему именно он стал Хокаге, а не кто-то другой. Он ненадолго замолчал, подбородок слегка дрожал, но лицо оставалось каменным. — А главное — он поддержал. Ни как Сарутоби, ни из вежливости, ни из чувства долга. А как человек, который понимал, что иногда нужно делать то, что другие не готовы принять. Он знал цену темным решениям. Он не одобрял их, но понимал. И потому никогда не выгораживал себя. Не пытался сохранить руки чистыми. Он не прикрывался словами о мире, когда знал, что сам в это не верит до конца. Не обещал безопасности, когда понимал, что она строится на крови. Он медленно выдохнул и добавил почти шепотом: — Он был честен. С окружающими. С собой. Со мной. И, несмотря на все… мне жаль, что его не спасли. Жаль, что именно его не уберегли. Наруто впервые за всё это время почувствовала, что в этом человеке, в этом монстре политических интриг и шепчущей власти, осталось нечто живое. И это живое уважало Минато Намикадзе. Не по приказу. Не из зависти. А потому что таких, как он, больше не было. Она не знала, что сказать. И, пожалуй, не должна была. Впервые — тишина между ними не была враждебной. — Почему вы говорите это мне? — спросила она сдержанно, но голос все же предал — в нём звучала усталость, скрытая дрожь и настороженность. Её взгляд упал на его руки — старые, с прожилками, грубые и твёрдые. Руки, что ломали и строили, раздавали приказы и подписывали приговоры. Что сейчас просто лежали на столе. Данзо не сразу ответил. Его глаз под повязкой, казалось, пристально смотрел сквозь неё, через стены, через годы. — Потому что у него тоже не было опоры, — наконец произнёс он. Голос был ровный, спокойный, почти отстранённый. — Никого, кто бы шёл рядом, не потому что должен, а потому что хотел. Он сам пробивал себе дорогу. В одиночку. Сначала как обычный шиноби, потом как лидер. А потом… как Хокаге. Он сделал это сам. И ты можешь. Попробуй ещё раз. Наруто стиснула зубы. Эти слова были не утешением — они были вызовом. А ещё… в них звучало нечто, к чему она не была готова. Понимание. — В конце концов, — добавил Данзо, уже глядя ей прямо в глаза, — только из-за уважения к его памяти… к его выбору… — он слегка поморщился, как будто сам себе противоречил, — …мы до сих пор пытаемся вытащить тебя. Ты думаешь, ты нам нужна как Джинчурики? Нет. Хвостатого давно научились бы запечатывать. Ты здесь потому, что кто-то вроде него… не должен быть забытым. Потому что, он выбрал тебе эту роль. По сути ты должна ненавидеть его. Но. Носителями кьюби всегда были Узумаки. И он лично нашёл твою семьи привёл её в древню. Жаль они не выжили. Наруто отвернулась. Грудь сжала волной странного чувства, будто зашевелилось то, что она закопала в себе давно — вместе с прошлой жизнью, с телом, с именем. А самое главное… Как же он элегантно, прямо не намекал, что она его дочка. Даже какую-то историю придумал. — И ты это делаешь только потому, что он был Минато Намикадзе, — процедила она сквозь зубы. — Не потому, что я этого достойна. Потому что из всех детей, заранее выбрали меня? Данзо кивнул. Не стал спорить. — Возможно. Но если ты хочешь доказать, что можешь быть кем-то большим — начни. Никто не обязан тебя спасать, Узумаки. Даже я. И всё же он продолжал это делать. — Перестань искать оправдание и жалость к себе.