Часть 8

Маленькая она сидела за стареньким школьным столом, вымазанным следами от красок и следами чужих пальцев, и аккуратно выводила снежинку. Линии были неровные, но в них чувствовалась сосредоточенность и детская тщательность, с которой рисуют только те, кто ещё верит, что красота — в старательности. Она выбрала жёлтый, розовый и голубой — цвета, что казались ей самыми радостными, самыми зимними. А потом — случайно, правда случайно — один цвет лёг поверх другого. Где-то розовый коснулся голубого, а жёлтый смешался с ним и вышло нечто совершенно иное. Цвета начали играть, как будто в них поселилось волшебство. Снежинка получилась радужной — не как флаг, нет, а как весёлый ледяной калейдоскоп. Когда учитель подошёл, девочка гордо подняла лист. — Смотрите, я сделала её только тремя карандашами! Жёлтый, розовый и голубой! — Она сияла. Но учительница, бегло взглянув на рисунок, скривила лицо. — Лгать нехорошо. Тут зелёный, оранжевый, фиолетовый… Ты взяла другие цвета. Маленькая рука сжалась. Она помотала головой. — Нет! Они сами вышли… Я просто… — Не надо оправдываться. Врать нехорошо. Признай, если взяла больше карандашей. И тогда весь блеск из глаз исчез. Девочка опустила взгляд и едва слышно сказала: — Хорошо… простите. Хотя она не лгала. Она просто ещё не знала, что цвета умеют дружить. Маленькая Наруто тоже знала — врать плохо. Ей это повторяли часто, упрекали, наказывали за малейшую ложь. Но ещё хуже, когда ты не врёшь — а тебе всё равно не верят. Когда говоришь: «Это не я разбила окно», а тебя уже записали виновной. Когда тихо признаёшься: «Я сделала задание сама, честно», — а в ответ только подозрение, прищуренные глаза и: «Ты не могла, ты же глупая». Сначала она пыталась доказывать. Перечитывала задание вслух, показывала пальцем, объясняла. Говорила, как додумалась до решения. Но даже тогда ей не верили. Потом просто замолкала. Сначала от усталости. Потом от равнодушия. Если всё равно никто не слушает — зачем стараться? Она помнила ту снежинку, нарисованную когда-то ею, в другом теле, в другой жизни. Как и тогда, цвета перемешались, и вышло нечто невозможное. А ей сказали: врёшь. Не из злости. А просто потому что взрослым проще не верить, чем признать, что ребёнок может что-то понять раньше, чем они ожидали. Так и здесь — в этом мире, где её родили ради силы, а не ради того, чтобы любить. Где её силу боялись, а её саму — игнорировали. Наруто знала: даже если она скажет правду — искреннюю, выстраданную — ей не поверят. Потому что, чтобы тебе поверили, надо сначала быть своей. А она не была. Ни здесь, ни там. Даже если она начнёт врать — никто не заметит. Потому что все уже давно решили, какой она человек. Все уже нарисовали в голове образ: лжёт, притворяется, манипулирует, как и положено человеку с её силой, с её прошлым, с её тенью в глазах. Они даже не слушают. Не пытаются разобрать, где она шутит, а где плачет; где защищается, а где рушится. Её слова — просто шум, фон, что-то между «нормой» и «угрозой». А значит, можно врать. Можно говорить любую чушь, любую ложь, любое «мне хорошо» — и никто не задумается, потому что им и не важно. Потому что в их картине мира, она всё равно всегда врёт. Потому что так проще. Проще винить её. Проще отмахнуться. Проще списать любые эмоции на лиса, на чакру, на нестабильность, на подозрительность… Но вот только врать — всё равно больно. Даже когда никто не верит. Потому что она помнит, как это было — в том теле, в той жизни, где одна радужная снежинка стала причиной обвинения. Там она плакала. Здесь — просто молчит. Потому что и правда, и ложь не имеют смысла, если тебе не верят никогда. Девушка медленно открыла глаза. Всё плыло, словно сознание само не решалось возвращаться в реальность, зная, что там нет ни облегчения, ни тепла. Только рваные осколки того, что называют жизнью. Комната была полутёмной, воздух — застоявшимся, а кожа — липкой от пота и, кажется, чужой чакры. Но её взгляд тут же уцепился за фигуру, скомканную у кровати. Он лежал, скорчившись, как будто рухнул от усталости в самый неподходящий момент. Лицо уткнулось в локоть, дыхание неровное, но спокойное — спал. Уставший, замотанный, бессовестно преданный Шисуи. Шавка, — подумалось ей, почти с раздражением. — Милая, глупая шавка, не умеющая оставлять своих. Он явно не должен был быть здесь. Не обязан был. Не должен был сидеть у её изголовья, когда все нормальные люди давно бы ушли. Особенно после всего, что она сказала. После каждого игнорирования. После слов о похоронах Саске, о том, что ей никто не нужен, и, конечно же, о замках в квартире. Но он здесь. Как обычно. Как будто ему не надоело. Как будто она — это не цепь и нож одновременно. Как будто он всё ещё верит, что она — человек, которого можно спасти. Она смотрела на него молча, долго, впитывая каждую линию лица, каждый штрих усталости и бессонных ночей. И впервые за долгое время её пальцы чуть дрогнули от желания прикоснуться. Проверить, жив ли. Теплый ли. Но не сделала этого. В горле застрял глухой ком. Он проснётся и снова будет смотреть на неё так, как будто она — нечто большее, чем просто сосуд. Как будто она всё ещё стоит того, чтобы остаться. Как будто она — Наруто. Но она — не Наруто. И он это знал. А всё равно остался. Глупый. Шисуи был единственным, кто верил в её ложь. Не потому что он не понимал, что она врёт — он знал. Каждый раз, когда она отводила глаза, моргала слишком быстро или говорила спокойным голосом о том, что ей всё равно, он замечал это. И всё равно слушал. Слушал, будто её ложь была для него чем-то драгоценным. Будто каждое «мне плевать», каждое «оставь меня» было музыкой, в которой он слышал другую мелодию — ту, что пряталась между строк. Он не спорил. Не требовал признаний, не умолял говорить правду. Он просто жаждал. Жаждал слышать её голос. Слова. Хоть какие угодно. Хоть самые фальшивые. Потому что она говорила с ним. Потому что хоть в этом она давала ему место — даже если в виде шипов и отталкивания. Он приходил снова и снова, как будто был привязан. Как будто внутри него был некий кодекс, в котором было написано: «Останься. Всегда. Даже если тебя выгоняют». Как будто он не знал, что в какой-то момент она может обернуться и ранить. И не ранить как в бою — а так, как умеют только те, кто знает, куда бить. Но он оставался. Потому что, наверное, был единственным, кто в её хаосе видел не разрушение, а крик. Единственным, кто её слушал не ради отчётов, приказов или цели, а просто потому что она была. И он хотел больше. Больше слов, больше взглядов, даже если в них была злость. Даже если ложь становилась всё грубее, а маска — толще. Он продолжал слушать. И в этом была не глупость. Это была вера. Такая, какой она сама никогда не испытывала. Странно верный Учиха. Даже мило. Наруто медленно, стараясь не шуметь, приподнялась на локтях, откинула одеяло и чуть наклонилась, чтобы лучше рассмотреть спящего Шисуи. Он лежал на боку, одной рукой подперев голову, а вторая была небрежно вытянута к её кровати, как будто и во сне он пытался держать связь. На его лице был лёгкий след усталости — не той, что после боёв, а той, что накапливается, когда долго живёшь не ради себя. Её сердце сжалось. Что он нашёл в ребёнке вроде неё? Почему до сих пор рядом, не сбежал, не отстранился, не разочаровался, не выгорел? Она была сложной, скрытной, полной противоречий, с ранами, которые давно уже гноились изнутри. В ней было много холода, который она не осознавала. Много гнева, с которым она не справлялась. И пустоты, которую даже сама боялась трогать. Она не давала себя спасать, и спасать её было неблагодарно. Но он всё равно оставался. Неужели привязался просто так? Без расчёта, без условий, без плана? Не по долгу, не по жалости, не по приказу. Просто остался. Потому что хотел. Потому что в ней было что-то, что он считал важным. Потому что для него её ложь, отчуждённость, недоверие — не были границами, а скорее вопросами, на которые он хотел найти ответ. Наруто смотрела на него долго. Она не хотела этого признавать, но где-то внутри теплилось чувство вины за то, что она привязалась к нему в ответ. Её мир всегда был устроен так: если тебе дают — обязательно отнимут. Но он всё давал и давал. И она всё ждала, когда он исчезнет. И всё не исчезал. — Ты глупый, — прошептала она почти беззвучно, почти бездыханно. — Хороший и глупый. Но почему-то именно от таких глупых было теплее всего. Она укрыла его одеялом, аккуратно, стараясь не разбудить. Пальцы скользнули по ткани, приглаживая складки у его плеч, и только потом она взяла запасную подушку, мягко подложила её под голову Учихи, заменяя ту, что он использовал как опору локтю. Он что-то невнятно пробормотал во сне, чуть пошевелился, но так и не проснулся. Казался совсем другим — не бойцом, не шиноби, не носителем глаз, за которые бы убили. Просто — человеком. Таким… своим. Наруто в последний раз посмотрела на него, и её лицо будто потеплело — едва заметно, но искренне. Потом тихо встала и, босиком ступая по полу, вышла на кухню. В голове неотвязно вертелся один и тот же вопрос: что именно ей теперь придётся делать? Она же сама попросила. Сама заявила, что не хочет быть секретарем. И Данзо, странный, мрачный и всегда на несколько шагов впереди, согласился. Академия. Обучение. Курирование. Или, может быть, что-то большее? Она включила свет, взяла планшет с папкой и пролистала документы. Инструкции, списки, имена. Ей предстояло не просто преподавать. Ей доверили готовить будущих аналитиков и разведчиков, тех, кто будет распутывать клубки угроз ещё до того, как те обрушатся на деревню. Маленьких шиноби с нестандартным мышлением. Поколение, которое должно думать как она — но не ломаться. Над ней стоял гриф: «по рекомендации Хокаге». Она усмехнулась. Звучит как проклятие, но по сути — доверие. Данзо значит убедил её убрать, наверное сказал что она не подходит, не справляется. Мило, и очень приятно. Она взяла чашку, налила себе воды и села за стол. Если Шисуи заболеет — кто будет о ней заботиться? Она даже не хотела об этом думать. Он стал тем якорем, который держал её в этом странном полуразрушенном мире. Он не лечил её раны — он просто не давал им разрастись. И этого было достаточно, чтобы дышать. Она откинулась назад, закрыв глаза. Завтра — новые бумаги, новые дети, новая форма ответственности. И всё ещё — старые чувства, с которыми она не знала, как быть. Но хоть кто-то рядом есть. Хотя бы один. Её глаза распахнулись, как будто до неё наконец дошло что-то важное. Сердце ухнуло вниз. «Он всегда рядом» — говорил Данзо. Тогда она думала, что это просто наблюдение, просто ещё одна тень за спиной, которая фиксирует её слова, движения, выходы из дома. Но если подумать… если соединить то, как он появляется сразу после тренировок, миссий, иногда с ранами, но с обычным выражением лица, будто ничего важного не случилось. Как он никогда не говорит, что идёт домой. Как он уже знает о её поручениях раньше, чем она получает бумагу. Как он умеет исчезать — слишком чисто, слишком по-спецовски. Насколько вероятно, что глава клана Учиха… позволил? Что отпустил сына — пусть и не родного, обычного члена клана, но близкого, почти как племянника — в Корень? Она вжалась в спинку стула, опершись локтями о столешницу, сжав руками голову. Это объяснило бы многое. Объяснило бы почему Данзо вообще стал говорить с ней откровенно. Почему Шисуи имеет такую свободу. Почему он знает больше, чем должен обычный шиноби его возраста. — Боже… — выдохнула она. — Ты из Корня, да? — слова упали в тишину, как камень в колодец. Естественно, ответа она не ждала. Шисуи спал за стеной, но теперь его образ в её голове был другим. Это пугало. И в то же время… успокаивало. Всё-таки кто, если не человек Данзо, сможет знать, как держать её в целости? Как не бояться? Как… остаться рядом, даже когда остальные не могут? Она медленно встала со стула и прошлась по кухне. Руки дрожали, но внутри, где-то в самом центре груди, росло странное чувство. Не страха. Принятия. Как будто ей дали ещё одну правду — жестокую, политически удобную, выверенную, но… настоящую. И, может быть, он тоже был честен — в своём молчании, в своей заботе, в своей преданности. Не слепой, не фанатичной, а той, что выбирают. Она взглянула на закрытую дверь в спальню и прошептала почти неслышно: — Если ты и правда из Корня… то, чёрт побери, это лучшее, что Данзо сделал.