Часть 11

Но что-то пошло не так. В какой-то момент всё обрушилось. Урок прошёл лучше, чем она ожидала — дети, почти выпускники, подростки, уже почти сформировавшиеся шиноби, слушали её. Не потому что обязаны, не потому что Данзо приказал, а потому что им было интересно. Они спорили, угадывали, пытались вспомнить черты лиц, которые раньше казались неважными. Они смеялись, рисовали, переспрашивали. Для Наруто это было нечто большее, чем просто задание — это была победа. Крохотная, но настоящая. Уважение не за титул, не за фамилию, не за страх, а за то, что она дала им новое понимание. Но понравилось это только детям. Шисуи осторожно стоял за углом, прислонившись плечом к прохладной стене коридора, и слушал. В соседнем кабинете голоса были глухими, но всё равно достаточно громкими, чтобы каждое слово врезалось в память. Её отчитывали. Сначала сухо, потом с раздражением. Слово «инициатива» звучало как оскорбление. Как нарушение границ. Как вызов. — Это не входит в программу! — голос принадлежал старшему преподавателю, мужчине лет пятидесяти, с заскорузлыми понятиями и страстью к дисциплине. — Кто вообще разрешил вам вести урок? Вы не шиноби. Вы даже никогда не были студентом Академии! — По бумагам вы ассистент. Ваше дело — сортировать книги, а не играть в учителя. Шисуи сжал кулаки, но не двинулся с места. Он знал: вмешаться — только усугубить. Это должно пройти через неё. Не потому что он не хотел защитить, а потому что она должна была выдержать. Сама. Внутри Наруто стояла молча. Спина прямая, руки сжаты в замок за спиной. Она не перебивала, не оправдывалась. Только слушала. И в какой-то момент вдруг почувствовала знакомое — обжигающее и противное — чувство: она снова не та. Снова не вписывается. Снова чужая. Даже когда делает что-то хорошее. И всё же не заплакала. Не сбежала. Не заорала. Когда её отпустили, голосом почти холодным велев заняться бумажной работой и «не совать нос, куда не просят», она молча вышла из кабинета. Не оглянулась. Не посмотрела по сторонам. А Шисуи медленно шагнул из тени и пошёл рядом. Не спрашивая. Не говоря. Он знал — это удар. И знал — она выстоит. Но внутри что-то скреблось. Была ли в этом справедливость? Нет. И он тоже это понимал. — Я не жалею, — вдруг тихо сказала она. — Если бы снова можно было — я бы сделала всё так же. И это был её ответ на всё. Шисуи выдохнул медленно, злясь и одновременно удивляясь, насколько быстро всё изменилось. Ещё вчера это был всего лишь детский урок с красками и вырезками. А сегодня — конфликт, система, давление. Но он не был из тех, кто отступает. Он спокойно входит в кабинет, понимая что его там не ждали. Он лишний. — Не шиноби не имеет права вести уроки, да? — он повторил эту фразу, будто пробуя её на вкус, и с каждым словом она казалась всё более чуждой и абсурдной. Он посмотрел на стоящую рядом Наруто. Маленькую, упрямую, сжатую в комок, но всё равно не сломленную. И что-то в груди щелкнуло. Он помнил как вытаскивал её из переулков, как забинтовывал запястья когда она снова срывалась. Помнил как ребёнок цеплялся за него, прося не бросать её, не оставлять её снова одну. — Хорошо, — сказал он, уже громче. — Тогда я подам свою кандидатуру на должность преподавателя истории и ведение углубленых занятий. В тишине её глаза распахнулись, как у ребёнка, впервые увидевшего, что кто-то встал рядом с ним. Как в далёком прошлом, когда она вцепилась в него, царапала, рычала, просила быть с ней рядом. — Или я тоже не достоин? — спокойно добавил он, с тем самым оттенком вызова в голосе, с которым Учиха всегда идут в бой. Он знал, что за это получит. Возможно, в отделе полиции будут вопросы. Возможно, Фугаку вызовет. Возможно, Хокаге сама поднимет бровь. Но Шисуи не заботился. Потому что видел, что в этих дурацких картонных драконах и раскрашенных портретах было больше смысла, чем во многих официальных лекциях. Потому что видел, как горели глаза детей. Потому что знал, кто стоит перед ним, и знал — она заслуживает больше, чем пыль в библиотеке. Потому что, ему уже самому надоело, что его ребёнка пинали как ненужного щенка. — Два урока в неделю, — добавил он, будто заключая сделку. — История Конохи и дополнительное занятие на час. Раз уж система так боится гражданского лица, то её идеи буду произносить я. И в этом не было ни вызова, ни бравады. Только решимость. И тихое уважение. Шисуи осторожно взял её за локоть, не с силой — с мягкой, почти неуловимой настойчивостью. Он чувствовал, как она дрожит. Видел, как напряжены плечи, как ногти впиваются в ладони. Впервые — он видел её злость, не театральную, не шумную, а ту, что горела изнутри, тихим, опасным огнём. Он осторожно вывел её из кабинета, смотря на свою девочку с тревогой. Лишь бы она снова не замкнулась, ещё одного раза он не выдержит. Он не хочет привыкать видеть её постоянно у двери, всю в крови и сломанную. Он знал эту ярость. Сам когда-то стоял с ней один на один. Она появлялась тогда, когда тебя игнорируют, стирают, лишают права говорить. В такие моменты не хочется быть сильным — хочется быть услышанным. Он не должен был быть здесь. По протоколу он обязан был находиться на передовой. Но какая, к черту, передовая, если здесь, в стенах Академии, ломается чужая воля? Если подминается голос ребёнка, который впервые поверил в себя? Шисуи слегка подтолкнул её к выходу. — Пошли, — сказал он почти шёпотом. — Ты не одна. Я всё улажу. Она подняла глаза. В них бушевало всё — обида, злость, растерянность, страх. Но он улыбнулся чуть-чуть. Честно. — Всё будет. Просто… жди. Приказ от Хокаге и главы Учих — и ты будешь здесь. Официально. Под моей защитой. Он отпустил её руку, но не перестал быть рядом. Потому что знал: быть прикрытием — это не просто стоять сзади. Это стать щитом. Укреплением. Домом, если надо. И он станет. Наруто осторожно наклонилась к стене, тяжело дыша, будто сдерживая какую-то бурю внутри, не позволяя ей прорваться наружу. Только теперь Шисуи, до сих пор сосредоточенный на её лице, заметил в руках измятый и порванный листы — те самые, над которымы они вместе трудились несколько ночей подряд, рисуя и вырезая, приклеивая драконов, оформляя портреты, добавляя крупные надписи с датами, событиями, значками кланов. Он сразу узнал эту бумагу. Они вкладывали в неё всё: её рвение, его поддержку, их общее желание доказать, что история может быть интересной, доступной, понятной. Что даже те, кто не носит повязку шиноби, способны давать знания. И вот сейчас — эти знания, их труд, их старания — были разорваны, выброшены, уничтожены неофициально, но демонстративно. Он подошёл ближе, пытаясь понять, кто это сделал, когда и почему. Но, похоже, сам факт происходящего говорил сам за себя: кто-то из взрослых, вероятно, из преподавателей, нашёл их «творчество» и решил, что оно недостойно стены академии, недостойно внимания детей. А главное — недостойно происхождения автора. Ведь Узумаки — не шиноби. Ни ранга, ни звания, ни заслуг. Лишённая всего, что могло бы дать ей право говорить, учить, вести. Только имя, и то — имя, которое больше причиняло боль, чем давало почёт. Нужно обязательно донести про это, что труд клана Учиха был снова проигнорирован. Никто не имел портить то, что делал его клан. Никто не имел права, снова задевать его Наруто. Наруто молча смотрела на клочья бумаги, как будто боясь двинуться, словно если она сделает хоть шаг, то окончательно сломается, и тогда уже не встанет. Шисуи увидел, как дрожат её пальцы, сжимающиеся на разорванных кусках, будто она всё ещё надеется склеить их обратно. Но клей не поможет, когда порвали не только бумагу, а вместе с ней и веру, доверие, надежду. Всё то, что она строила так осторожно, кирпичик за кирпичиком, каждую ночь с его молчаливым одобрением, с его тихими покупками в канцелярском, с его бессловесной поддержкой, когда он садился рядом и вырезал вместе с ней. Это не было про бумагу. Это было про уважение. Про место, которое она хотела занять. Про признание, которое она стремилась заслужить не силой, не боем, не героизмом, а трудом, добром, упорством. Но система, в которой они жили, не умела признавать без ранга. Без звания. Без крови на руках. — Они… выбросили? — голос её был хриплым, словно она давно не говорила или слишком много молчала. Он не знал, что ответить. Потому что да. Выбросили. Потому что ты — не шиноби. Потому что ты — не один из них. Потому что ты — не должна была пытаться. И всё же, он не сказал этого. Вместо этого он присел рядом, медленно, молча, и тоже посмотрел на бумагу. Его пальцы коснулись одного из обрывков. Он вспомнил, как сам рисовал это. Как она объясняла, почему драконы должны быть цветными, а не просто черными силуэтами. Как она говорила, что они защищают сокровища и дышат огнём. Весьма странные призывные животные, и где она их только увидела? Как она смеялась, когда он случайно перепутал Учиху с Сэнджу, а потом спорила о важности подачи информации. Она горела этим, она жила этим, впервые за долгое время казалась по-настоящему счастливой. Он не знал, как это объяснить, но тогда, в ту ночь, у неё в глазах было больше света, чем он видел за всё время их знакомства. — Прости, — наконец сказал он. И сам не знал, за что из всего этого просит прощения. За то, что не успел? За то, что не уберёг? За то, что всё ещё не может изменить систему? Она посмотрела на него, и в её взгляде не было слёз. Только усталость. Она будто снова замкнулась, как тогда, когда они впервые пересеклись — настороженная, отстранённая, будто готовая исчезнуть при малейшем подозрении в доброте. — Всё нормально, — выдохнула она. Слишком спокойно. Слишком тихо. Так не говорят те, кому действительно нормально. Так говорят те, кто больше не хочет бороться. — Наруто, — позвал он, и она чуть наклонила голову, будто слушая. Он не знал, что сказать. Не знал, что может помочь. Ему хотелось взять на себя её обиду, её боль, сделать так, чтобы это всё не произошло. Но время не вернуть. А гнев не остановить словами. — Я пойду, — сказала она, выпрямляясь. Скомкала остатки листа, бросила в урну и прошла мимо. Шисуи поднялся, не пытаясь остановить. Он знал — она не хочет утешений. Ей нужно пространство. И время. Но как бы она ни отстранялась, он не даст ей уйти далеко. Он дождался, пока её шаги стихнут, а затем достал из кармана свой свиток. Тот в котором он записывал план. План нового занятия, то, что они хотели сделать вместе. Там был и второй макет — черновой, но он был. Он тихо развернул его, посмотрел на кривые линии, на смешные, детские наброски. Он сохранит это. И он сделает всё, чтобы она смогла продолжить. Чтобы у неё было право. Чтобы она снова поверила. На следующий день он сам пошёл к Хокаге. С докладом, с бумагами, с ходатайством. Он сказал, что готов взять на себя преподавание истории в Академии. Что готов ввести новую программу — по согласованию, конечно. Что готов оформить помощника — одного, конкретного, уже обученного. Наруто Узумаки. Он видел, как Цунаде сжала губы, как Шизуне переглянулась с Какаши. Они все знали, кто она. Знали, что она пережила. Но также знали — теперь она не одна. И пусть программа пока не предусматривает её участия. Пусть бюрократия сильна. Пусть бумагу можно порвать. Но человека — не так просто. Особенно если за ним стоит Шисуи Учиха. А теперь — он стоит. Выходя из здания он увидел знакомого Санина, он спокойно поклонился ему, но пошёл дальше. Нельзя было показать, что он бы предпочёл ударить того человека. И как он только посмел в начале пойти к Хокаге, а не к ней…? Наруто, лёжа на коленях Итачи, не хотела никуда идти. Она не плакала, даже не дрожала — просто лежала, прижавшись лбом к его колену, как будто устала от мира и себя в нём. В этот момент она казалась совсем ребёнком: не по возрасту, а по тому, как бессильно отпустила контроль, как будто с неё сорвали последнюю маску. Она больше не сжимала кулаки, не сопротивлялась, не говорила «всё нормально» — просто была, дышала, тянулась к хоть какому-то теплу. Итачи не говорил ни слова. Он сидел на полу, в тишине, одной рукой медленно поглаживая её по спине. Он не был Шисуи, не участвовал в её идеях, не рисовал с ней драконов, не спорил про Хокаге и не вырезал портреты. Но он был здесь. Сейчас. Рядом. Он не знал, как помочь. Он вообще не считал себя человеком, который может кого-то утешить. Но всё равно остался. Просто потому что увидел в ней что-то знакомое — это отчаянное, болезненное желание быть нужной, быть частью чего-то, быть признанной хоть кем-то. Он знал, как это — не вписываться в систему. Как это — понимать, что ты делаешь правильно, но всё равно получать осуждение. Знал, что такое — молчать, потому что знаешь, что тебя не услышат. И в этом молчании он был ближе к ней, чем кто-либо. Ближе даже, чем Шисуи. — Не хочу, — прошептала она наконец. — Пусть сами учат. Пусть сами рисуют. Пусть… сами всё. Итачи не стал её уговаривать. Он просто позволил ей выговориться. Она лежала, слова лились с трудом, почти беззвучно, но он слышал каждое. О том, как они старались. О том, как дети смеялись, обсуждали, спорили. О том, как кто-то из учеников впервые спросил: «А когда следующий урок?» — и как у неё тогда защемило в груди от радости. А потом — обрыв. Пустота. Приказ. Унижение.