Глава из прошлого

Тот день до сих пор снится Шисуи в кошмарах. Всё начиналось как обычно: утреннее патрулирование, разговоры на бегу с Итачи, обсуждение новой смены в отделе. Пока они не почувствовали её. Вспышка — резкая, едкая чакра, как удар в грудь. Он узнал её сразу. Чакра Девятихвостого. Но не ярость лиса, нет — нечто другое. Слабее, но всё же… неестественное. Он почувствовал, как волосы на затылке встали дыбом, и Итачи тут же метнулся вперёд, не нуждаясь в словах. Дорога прошла в каком-то тумане. Шисуи не помнил, как преодолел расстояние. Помнил только, как сердце стучало где-то в горле, как пальцы дрожали, пока он отодвигал ветви деревьев, прокладывая путь через обугленные кусты. А потом — тишина. Пронзительная. И слабый хрип. Он увидел её первой — маленькую фигуру в клочьях одежды, свернувшуюся в земле. Чакра вокруг неё колыхалась, как жар над раскалённым металлом. Он бросился вперёд, не думая. Подхватил её на руки — лёгкая, слишком лёгкая, кости прощупывались через порванную куртку. Кожа обожжена, ногти обломаны, глаза — закрыты. Он чувствовал, как обжигает его саму эту чакру, но не отпускал. Лишь беззвучно выдохнул: — Наруто… Позади него Итачи вдруг замер. Шисуи оглянулся, и сразу понял, что что-то не так — он знал Итачи с детства, и никогда не видел такого выражения ужаса на его лице. Он смотрел на ребёнка, и губы его шевелились. — Она… умирает, — прошептал Итачи, и в этом не было сомнений. Только констатация. Тихая, как приговор. Шисуи ощутил, как его дыхание сбилось. Он не помнил, как крикнул, как вылетел на дорогу, как скакал по крышам, лавируя между стенами, не чувствуя ни веса, ни боли, ни обожжённых рук. Помнил только, как горячее тело в его руках дрожало, как пальцы девочки вцепились в его форменную куртку. Она дышала — рвано, хрипло, но дышала. И он знал, что если отпустит — не простит себе никогда. На его руках умирала сестра — слишком ясно, слишком живо он помнил этот день, как будто всё произошло вчера, а не годы назад. Та же удушающая чакра, ломающая разум и тело. Та же бессильная ярость, разрывающая сердце. Та же тишина в переулке, когда было уже слишком поздно звать на помощь. Её звали Айко. Младшая. Слишком добрая, слишком наивная. Шла домой с лекарствами, когда волна чакры Девятихвостого хлынула по деревне, когда страх накрыл всё. Её нашли в узком переулке — слишком поздно. Он был там первым. Он нес её, как сейчас — прижимая к груди, чувствуя, как жизнь уходит сквозь пальцы. Только тогда никто не спас, никто не ждал. Теперь история повторялась, только он не мог позволить себе снова проиграть. Не снова. Он не раздумывая побежал в госпиталь. Сквозь людские толпы, мимо стражи, сквозь улицы, где всё ещё витала тревога. Его сердце билось в унисон с рваным дыханием девочки на руках, каждое биение словно отсчитывало секунды её жизни. Он не слышал слов Итачи, который оставался позади и переговаривался через сенсоров с базой. Он не чувствовал боли в лёгких от стремительного рывка. Всё что он ощущал — это как тело Наруто становится всё тяжелее, словно душа медленно покидала её, становясь грузом, с которым нельзя расстаться. Итачи нашёл Орочимару-сана. Это было почти чудом. Тот, кто вечно был занят собственными исследованиями, проектами, замкнутый в себе и своих экспериментах, появился буквально из ниоткуда. Увидев Наруто, Орочимару даже не издал привычного ядовитого шипения, которым обычно сопровождал любую встречу. Его глаза — те самые, вечно полные скуки и равнодушия — впервые наполнились чем-то, что Шисуи не мог сразу распознать. Ужасом. Прямым, не прикрытым ничем ужасом. Он сразу понял, кого держит Шисуи. Не по лицу — нет. По чакре. По резкому, грубому, искаженному узору чакры Девятихвостого, бьющемуся в теле девочки. Орочимару не задавал вопросов. Он распорядился быстро, почти с военной точностью. Приказал очистить один из блоков реанимации, вызвал нескольких личных помощников. Оборудование подкатили, ирьенины уже готовили чакру, запечатывающие команды стояли наготове. Кто-то из АНБУ вызвал своих медиков, но было уже понятно — времени почти не осталось. Потом пришёл и Хокаге, Сарутоби-сан. Его глаза были тяжёлыми, в них отражалась старость и вина, вперемешку с тревогой. За ним шла его жена — женщина с твёрдыми чертами лица и слезами на ресницах. Один за другим стали стекаться шиноби — те, кто умел лечить, запечатывать, стабилизировать чакру. Кто-то держал связь с Яманако, кто-то прокладывал каналы в госпитале для стабилизации чакры лиса. Но Наруто всё ещё умирала. Шисуи стоял, не отходя от стеклянной двери, наблюдая, как они работают над её телом. Его руки дрожали. Он всё ещё чувствовал, как та самая ужасная чакра клокотала, как огонь под кожей, на его ладонях. Но хуже всего было не это. Худшее — это лицо девочки. Бледное, в пятнах, с иссечёнными губами. Она даже не стонала. Слишком слаба, чтобы чувствовать боль. Лицо было почти таким же, как у Айко, когда она умерла. Его младшей сестры. У той тоже была чакра лиса на коже. Её накрыло, когда Кушину-сан убили, прямо на глазах четвёртого, на глазах всей деревни. Он тогда поклялся, что не допустит повторения. И вот теперь Наруто. Та, кто вечно притворялась весёлой. Та, кто прятал боль за словами, за шутками, за наглым взглядом. Та, кто впервые в жизни оставила для него открытую дверь и горячий чай, когда увидела что он мокнет под дождём на службе. Теперь — почти мертва. На его руках. Он не заметил, как Итачи вернулся, встал рядом и молча положил руку ему на плечо. Ему не нужно было ничего говорить. Они оба чувствовали одно и то же — ту самую беспомощность. Только Итачи — молча, привычно, научившись подавлять. А Шисуи — громко, безумно, раздирающе. Они стояли так часами. Пульс её выравнивался, чакра лиса затихала, но тело оставалось нестабильным. Несколько раз Орочимару-сан выходил, обмениваясь короткими репликами с Сарутоби. Он бросал на них странные взгляды — как на нечто, что может знать больше, чем должен. Но вопросов не задавал. Не до них. Когда их пустили в палату, Шисуи едва сдержался, чтобы не упасть рядом. Девочка лежала в капсуле с подавлением чакры, глаза плотно закрыты. Она дышала — коротко, судорожно, но дышала. Снова и снова. И этого было достаточно. Он сел рядом. Тихо. Осторожно. Он не спал. Не ел. Он просто сидел. Потому что вдруг осознал — у неё никого больше не было. Совсем. Шиноби знали, кто она. Но никто не стал бы сидеть с ней. Друзья? Нет. Коллеги? Он — был рядом. И не собирался уходить. Даже если всё снова повторится. Даже если придётся встать между ней и её внутренним демоном. . Он вспомнил, как она впервые дала ему чай. Неловко, будто боялась, что он не примет. Как улыбалась, когда он хвалил её за жалкие попытки социализации. Как отводила взгляд, когда он покупал ей вещи. Как рычала, когда не могла справиться с эмоциями. И как засыпала, поджав ноги, на диване, будто дома. Его не интересовала её чакра. Не интересовал демон внутри. Его интересовало, как она жмурилась от света, как морщила нос, когда пыталась сосредоточиться. Как у неё тряслись руки, когда она впервые нарисовала что-то просто для себя. Она была живой. И одна. Точно как он. Он не понимал, когда она стала частью его дня. Когда это стало не обязанностью, не защитой — а частью чего-то большего. Он просто больше не мог представить вечер без её рассказов о том, как дети не понимают, что такое «эмоциональное считывание», или как она спорила с библиотекарем, отвоёвывая учебник. Она вошла в его жизнь не как бомба, не как миссия, не как угроза. А как что-то тёплое. Пусть и колючее. Теперь она лежала тут. И если бы всё закончилось иначе — он не знал бы, что делать. Он бы не пережил это второй раз. Не после сестры. Не после тех клятв, которые он давал сам себе, стоя над её могилой. Он не уйдёт. Даже если проснутся кланы, даже если Данзо снова начнёт шептать о контроле. Даже если Фугаку его выгонит. Он будет рядом. Всегда. А пока… Он просто держал её за руку, где не были подключены трубки. Тихо. Осторожно. И молча повторял: ты не одна. Ты не одна. Ты не одна.