Часть 12

Наруто лежала на полу, сжавшись в тугой клубок, будто надеялась, что деревянный холод пола вытянет из неё остатки тревоги, боли, вины, которую невозможно было ни объяснить, ни назвать. Она даже не подумала залезть на кровать. Она не чувствовала себя достойной тепла. Воздух в комнате был неподвижным, тяжелым, будто сам понимал: сейчас нельзя говорить громко, нельзя двигаться резко. Из тени в дверном проёме, не спеша, шагнул Итачи. Он остановился, выпрямился, взгляд его задержался на ней. Он ничего не сказал сразу. Просто стоял и смотрел. А потом — голос его прозвучал мягко, но ровно, с лёгким оттенком строгости: — Так и будешь лежать? Наруто не ответила. Только неразборчиво пробурчала что-то в пол, возможно, ругательство, возможно, извинение. Шевельнулась едва заметно и сжалась ещё сильнее, словно пытаясь вжаться в себя, исчезнуть. Её плечи подрагивали, дыхание сбивалось, как у человека, который сражается со слезами, но не хочет, чтобы это заметили. Она отвернулась, будто надеясь, что её просто оставят. Итачи подошёл ближе. Он не присел, не стал поднимать её или трогать. Просто стоял, с лёгким осуждением в голосе — но не холодным, а скорее человеческим, живым. — Наруто. Только её имя. Без упрёка, без приказа. Словно этим он напомнил: ты не одна. Он знал, что она чувствует — одиночество, стыд, злость, пустоту. Он видел таких много. А иногда сам был ими. Она вздрогнула. Мелко, почти незаметно. Итачи увидел, как её пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Она всё ещё молчала, но внутри уже что-то колебалось. — Я… я просто немного, — начала она, хрипло, словно голос только проснулся. — Я не могу. Если лягу туда — всё станет реальным. Я… я не хочу чувствовать, что всё снова рухнуло. Он молчал. — Я же почти справилась, почти… а потом… — она глотнула воздух, не поднимая глаз. — Я не хочу, чтобы кто-то видел меня такой. Слабой. Глупой. Жалкой. Итачи наконец сел рядом. Не рядом с ней, но достаточно близко, чтобы она почувствовала — он здесь. — Ты уже сильнее, чем тебе кажется. Сильнее многих взрослых, Наруто. Но даже сильным нужно отдыхать. — А если я не заслужила? — прошептала она. Он посмотрел на неё, взгляд был строг, но в нём не было ни капли злобы. — Заслужила. Уже хотя бы потому, что не сдалась. Даже лёжа на полу. Она хрипло рассмеялась. Больно, но искренне. И это был первый звук в комнате, который не отдавался в грудь тяжёлым эхом. Итачи слегка кивнул и встал. — Десять минут, — сказал он, направляясь к двери. — Потом или встаёшь и идёшь в душ, или я тебя унесу туда сам. — А ты такой? — буркнула она, не поворачиваясь. — Я Учиха, — бросил он с лёгкой ухмылкой. — Мы всегда доводим дела до конца. Он ушёл, оставив дверь приоткрытой. А Наруто осталась на полу ещё на пару минут, позволяя себе просто быть. Просто чувствовать. Просто жить. Впервые за долгое время — не одна. Наруто всё ещё лежала на полу, прикусывая губу так сильно, что едва не почувствовала вкус крови. Взгляд её был пуст, но в глазах полыхала внутренняя злость, сжатая, тихая, не направленная ни на кого конкретного — и на всех одновременно. Все так любят говорить, что она сильная… Сильная? Да где. Сильная не просыпается в холодном поту. Сильная не сжимается в комок на полу, прячась даже от собственной постели. Сильная не рыщет глазами по комнате в поисках чего-то, что докажет, что она не просто ошибка природы. Она, Наруто, просто уставшая девочка, которая устала доказывать, что достойна жить. Итачи. Слишком правильный, слишком спокойный, слишком… раздражённый. Её поведение выводило его из себя. Она видела, как в глубине его глаз иногда мелькает раздражение, презрение даже, но он каждый раз сдерживается. Маленькая Ласка, да. Он никогда не скажет прямо, но смотреть на её слабость ему противно. И это было даже мило. Потому что он не пытался обмануть её, не говорил «всё хорошо», когда всё было дерьмом. Он просто существовал рядом, словно через силу. И, честно говоря, она это уважала. Наруто повернула голову, взглянула в окно, где солнце медленно поднималось над деревней. Её деревней. Или всё ещё не её? Она много раз задавалась этим вопросом. А сейчас, лёжа на холодном полу, она спросила себя: кому выгодно её ломать? Кто получает удовольствие от того, что она снова и снова встаёт, только чтобы получить ещё один удар под дых? Ведь если так подумать — у неё был шанс. Был. Шанс стать обычным человеком. Учиться, работать, строить новую жизнь. Она даже попробовала. Попросила перевестись в академию. Не потому что хотела лёгкой жизни — просто хотелось дышать. И Данзо… Данзо её отпустил. Не удерживал, не уговаривал. Просто кивнул и сказал: «Делай, если сможешь». Даже он понял, что она чахнет. И не стал добивать. И тут внутри что-то резко щёлкнуло. Как если бы кто-то с силой дёрнул невидимую нить в груди. Наруто села. Резко, почти судорожно. Глаза распахнулись, дыхание сбилось, грудь наполнилась тяжёлым воздухом, словно в лёгких вдруг стало слишком тесно. Она почти задохнулась от догадки. Вся её жизнь — подачка? Протянутая рука? Данзо мог игнорировать приказы, он сам закон. Но вот Учихи… Им всё сходит с рук. Потому что она, Наруто, с ними. Пока она с ними — никто не осмелится тронуть клан. Пока она жива, пока дышит, пока хоть что-то в ней напоминает об Узумаки, о девочке с Лисом внутри — Учихи неприкосновенны. Потому что деревне нужно нечто сильное. Что-то, что можно выставить вперёд, как щит. Что-то, что пугает врагов. Если нет людей — пусть будет Джинчурики. Если нет Хокаге — пусть будет демон. А если демон сдохнет — что ж, тогда можно и Учих добивать. Одной проблемой меньше. Она встала. Медленно, как будто ноги не слушались. Неуклюже, пошатываясь, но встала. И поняла: да, возможно, всё это так и есть. Возможно, она пешка. Возможно, её держат в живых не потому, что любят, а потому, что боятся. Но даже пешка может пройти доску и стать кем-то больше. И если она кому-то нужна только как инструмент — она сделает так, чтобы больше не быть ничьей игрушкой. Ни Данзо, ни Хокаге, ни даже Учих. А если ради этого придётся сжечь полдеревни? Что ж. Лис внутри неё не против огня. Даже Сору прибрали. Сору, мать его, прибрали. Наруто стояла в абсолютной тишине, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в кожу. Насколько же, блять, Фугаку подстраховался? Он всё рассчитал. Всё предугадал. Он уже тогда боялся, что Учих вновь прижмут, и сейчас выстраивал свои линии обороны так плотно, как только мог. Перестраховывался, стелил себе соломку на каждом уровне власти. Сейчас Учихи везде — в совете, в академии, в госпитале, в следственном отделе, даже в чёртовой библиотеке. И она. Джинчурики. Живая угроза и живая броня одновременно. Сложи два плюс два, и выходит ровно столько, сколько нужно, чтобы кто-то решил: «А что если снова придут времена смуты? Что если снова появится угроза, и придётся искать крайнего? Не лучше ли уже сейчас заключить этот крайний ресурс под замок — свой — и использовать, пока он не взбунтовался?» Наруто подошла к шкафу резким движением, почти ударом. Стала рыться в ящиках, вытаскивая всё подряд, даже не глядя, что летит на пол. Ей плевать. Бумага. Ей нужна бумага. Пустая. Любая. Нашла — и почти упала на колени перед столом, схватила карандаш, как нож. На автомате, без заминки, начала рисовать схему. Классификация уровней пыток. Не для развлечения. Не из извращения. Это была техническая схема, стандарт, разработанный ещё в годы становления АНБУ. Где уровень 1 — простая беседа, где 3 — физический дискомфорт, 5 — глубокие психологические травмы, 7 — разрушение нервных узлов, 10 — гарантированная смерть. А дальше — буквы. A — нейронное воздействие. B — химическое. C — физиологическое. D — генетическое. E — ментальное вторжение. F — сжигание живьём. И везде. Во всех. Во всех. Во всех этих отчётах, чертежах, схемах и протоколах. Везде мелькали фамилии. Иногда открыто. Иногда зашифрованно. Но если знать, что искать — всё складывается. Учиха. Они везде. Она остановилась, карандаш завис в воздухе, дыхание перехватило. Её швырнули в академию. Формально — из жалости. Фактически — чтобы проверить, как она ведёт себя среди детей. Её почти сводили с Саске. Почти как проект. Почти как заказ. Но он отказался. Не сработало. Значит, пробуют другой вариант. Шисуи. Надёжный, вежливый, хороший. Ей нравится. Ему можно доверять. Вот только. Ей всегда кто-то нравится. И она всегда ошибается. Что если и Шисуи — часть схемы? Что если он — именно тот, кого ей подложили, когда Саске вышел из плана? Тот, кому она доверится. Тот, кто получит доступ. К телу. К душе. К информации. И ведь он уже всё знает. Где она. Что ест. Что делает. Как спит. С кем говорит. Что чувствует. Наруто тяжело опустила карандаш и выдохнула, но не с облегчением — с отвращением. К себе. К ним. Ко всем. «Сука», — прошептала она. Это была единственная честная мысль за всё утро. Потому что если её догадки верны — то… Как же её поимели. Как же, ловко, мягко, с таким искусством, что она даже не сразу поняла, что её вели. Всё это время. Сначала через молчание, потом через заботу, через вежливое участие, через усталые, внимательные взгляды, через мягкие шаги, и любовь. И вот она здесь — с доверием в сердце, с надеждой на спасение, с мыслью: «ну хоть кто-то рядом». А если всё это было частью плана? Если её чувства тоже предсказали? Если всю её боль, страх, привычку к одиночеству рассчитали и выверили до грамма? Если её просто подготовили, создали ситуацию, где она сама вцепится в руку, протянутую из темноты, и назовёт её своей опорой? А потом эта рука затянет петлю покрепче. Наруто резко провела рукой по столу, сметая схемы на пол. Бумаги полетели, как стая птиц, и медленно опустились вокруг неё — беспомощные, как и она сама. Она судорожно вдохнула, кулаки сжались, ногти впились в ладони. Курама. Он вдруг пошевелился внутри, впервые за долгое время не с раздражением и не от скуки, а мягко. Осторожно. Почти… ласково. Он тёплой тяжестью развернулся в её сознании, словно накрывая собой. Ни слов, ни рычания, ни язв — просто тепло, как будто в самом центре её сердца кто-то развёл костёр. Он знал. Знал, куда всё это идёт. Он чувствовал, как её трясёт от подозрений, от этой невыносимой догадки — а вдруг всё правда? Она дёрнулась. Слёзы подступили к глазам, но не пролились — не сейчас. Устало откинулась назад, лёжа на полу, запрокинув голову к потолку. Всё это было слишком. Даже для неё. И тогда в голове всплыло одно воспоминание, вытесненное, почти забытое. Вскрытые вены. Он его заживил, замаскировал, скрыл… от Итачи. От того, кто видел слишком много. Кто умел замечать всё. Потому что тогда, если бы он увидел — начались бы вопросы, вмешательство, а она не хотела. Не хотела, чтобы кто-то считал её слабой. Не хотела, чтобы тот, кто презирает слёзливость, видел, как она плачет от боли. А вот Шисуи… Он был рядом. Всегда рядом. И, к её сожалению, он, кажется, действительно… переживал. И от этого становилось ещё хуже. Если он правда заботился — значит, она только что ударила ножом того, кто не держал в руках меча. А если всё же был в сговоре — то она просто кусала крючок, делая вид, что плавает свободно. «Я не знаю, — подумала она, сжимая в пальцах обрывок бумаги, — не знаю, что хуже — если он играет, или если он искренен.» Но самое страшное — что в глубине души, в самом центре себя, она хотела, чтобы он был искренен. Чтобы хоть один, хоть кто-то, был просто рядом. Не по приказу. Не ради плана. Просто так. Ради неё. — Я чай приготовил, — голос Итачи прозвучал сдержанно, почти тихо, но всё равно заставил Наруто вздрогнуть. Она не подняла глаз, но по голосу поняла: он стоит в дверях, как обычно — спокойный, бесшумный, будто сам воздух сгустился в его силуэт. Она рвано выдохнула. Нет, нет, нет… Они с Шисуи всегда вдвоём. Всегда за одно. Уравновешенные. Холодный контроль Итачи и тёплая мягкость Шисуи — идеальное давление. Но вот в этом молчании, в этом шаге через порог, в этом коротком: «Я чай приготовил» — что-то дрогнуло. Она не знала что. Слишком мягко. Слишком лично. Слишком опасно. — Я пока не хочу, — сказала она резко, почти оттолкнув голос. Пальцы вцепились в край пледа, взгляд — в разложенные бумаги, в мелкие схемы, в то, что хоть как-то держит её в сознании. Итачи промолчал. Пауза затянулась, как натянутая струна. Он не обижался, не настаивал. Он просто ждал. Как будто знал, что за этим «не хочу» стоит что-то другое. — Думаю попробовать планы расписать, — добавила она, тише, словно оправдываясь. — Новые. Тактика, распределение задач… Ну, знаешь. Если меня снова привлекут к урокам. Хочу быть готовой. Он снова не ответил. Но шаг не сделал. Он стоял, и её начинало трясти от его молчаливого присутствия. Потому что рядом с ним нельзя было врать, даже если он молчит. — Помочь, — коротко бросил он, сдвинув брови. — Я хочу отвлечься, — ответила она чуть тише, выдохнув, но всё ещё сдержанно. — Одна. Если можно. Тишина. Наруто медленно перевела взгляд на него. Он не двигался. Ни шагом ближе, ни словом больше. Просто стоял. А потом кивнул. Коротко. Почти незаметно. Без осуждения. Без попыток переубедить. Он просто… ушёл. Она услышала, как тихо щёлкнула дверь, как воздух вернулся в комнату. И только тогда она позволила себе дрожь в пальцах и один-единственный вздох, вырвавшийся со сдавленным хрипом. Спасибо, что не давишь. Спасибо, что не лжёшь. Спасибо, что оставил. И она снова склонилась над бумагами. Потому что если не это — то что? Кому она может доверять? Не словам, не обещаниям. Не Итачи — с его идеальной выверенностью. Не Шисуи — с его бесконечной мягкостью, от которой страшно. Мягкость — это всегда заманка перед ударом. Она не была ребёнком, чтобы снова клюнуть. Довериться… Да не сердцем. Просто — принять, что кто-то скажет правду, даже если это будет резня по живому. Ей не нужна жалость. Не нужно участие. Не нужна поддержка. Нужна ясность, холодная, безэмоциональная, обнажающая суть. Нужен Данзо. Она сорвалась с места. Без обдумываний, без подготовки. Просто вырвалась из комнаты, подскочила к входной двери и распахнула её так, что петли скрипнули. Шаги босиком, даже не помня, что надела. Она не закрыла за собой дверь. Её могли видеть. Могли не видеть. Всё равно. Пусть видят. Пусть бегут за ней. Пусть доносят. Её это больше не интересовало. Улица хлестнула её прохладой. Ночь. Или раннее утро? Свет фонарей плавал в тумане. Наруто не смотрела по сторонам. Не проверяла чакру. Не выслушивала инстинкт Курамы — он тоже молчал. Потому что знал: ей очень нужно. Она шла по памяти. Её когда-то учили, как искать людей в подполье. Учебный курс по слежке, по маршрутам, по ловушкам. Только теперь это не игра. Она знала, как обойти патрули. Знала, как пройти через тёмный задний двор, где был забытый колодец — некогда использовавшийся как проход. Знала, где надо постучать трижды, потом дважды. Раз-два-три… Пауза… Раз-два… Стены не отозвались. Но воздух стал плотнее. Тишина перестала быть пустой. — Тебя никто не преследует? — голос из тени. Не Данзо. Один из его. Голос, натренированный, ускользающий. — Если бы преследовали, ты бы уже был мёртв, — отрезала она. Голос замолчал. Она знала, это сработает. Холодная уверенность, жёсткий тон. Ни тени страха. Ничего детского. Проход открылся. Внутри — каменные стены, тусклый свет. Никто не прятал лицо. Зачем? Она уже здесь. Кто входит в Корень — или один из них, или труп. — Мне нужен Данзо. — Голос звучал спокойно, почти безэмоционально. Но сдержанность в голосе была как трещина в стекле. Чуть сильнее — и посыпется всё. — По какому вопросу? — По вопросу… Безопасности Джинчурики, — Она посмотрела прямо, не мигая. Молчание. Длинное. Потом шаги. Один из стражей склонил голову, и жестом показал пройти. Она пошла, не думая. Всё равно — назад дороги нет. Даже если бы захотела. А она не хотела. Прошли по узким коридорам. Знакомая тишина, пыль веков. Здесь всегда пахло чем-то мертвым. И здесь не требовали улыбок. Она вошла в зал, где Данзо — как всегда — сидел спиной к свету. Одно его присутствие действовало как цепь. Даже не смотря на возраст, он был опорой. Для кого-то — ужасом. Для неё сейчас — единственным. — Ты пришла. — Его голос был не удивлён. Он знал? — Мне надо знать, — сказала она тихо, —Я хочу понять, сколько лжи было вокруг меня. — И ты веришь, что здесь скажут правду? Она улыбнулась. — Здесь хотя бы перестают врать в лицо. Данзо не ответил сразу. Но потом, медленно, поднял взгляд. Его глаза были спокойны. Но не пусты. — Хорошо, Узумаки. — Спрашивай. Данзо действительно замер. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но в комнате словно стало холоднее. Даже тусклый свет лампы будто бы померк. Он не дышал. Не потому что боялся — нет, страх был не из тех чувств, что господствовали в Шимуре Данзо. Но она задела нечто глубинное, старое, страшное, опасное. А главное — такое, о чём никогда не говорят вслух. Даже среди Корня. Даже среди мертвецов. Наруто говорила медленно, чётко, прищурившись. В ней не было ни намёка на привычную подростковую дрожь, ни на спонтанную агрессию. Это был чистый расчёт. Чистая позиция. Единственный её шанс узнать правду и… если повезёт, выжить после неё. — Я… — она сглотнула, — знаю, кто мои родители. — Голос вышел не сломленным, но странно тихим. Будто в подтверждение случившегося. Будто в печать. У Данзо на лице дрогнула только тень выражения. Пауза. Он не сказал «докажи» или «бред», не усмехнулся. Он перестал дышать. Это была его реакция. Наруто это заметила. И продолжила: — Я нарушила запрет. Использовала чакру. И смогла. — На миг её голос дрогнул. — Только упала… внутрь. В себя. — Она закрыла глаза, будто снова там. — Там была клетка. И печать. А за ней… за ней были они. Мама. Отец. Оба. Они… говорили. Она не уточняла, что именно говорили. Данзо не был тем, кто нуждается в подробностях. Ему хватало кусочков, он сам достраивал картину. Опасную. Цельную. Непоправимую. — Я понимаю, почему от меня всё скрыли. — Она медленно выдохнула. — Возможно, это даже было правильное решение. Но есть одно «но». — Теперь она смотрела ему прямо в глаза. — Зверь, который внутри меня, он сказал: «тот, кто убил твоих родителей, был Учихой с Мангекё». А ещё сказал, — голос стал тише, — что вы, Данзо-сан, лучше всех знаете, как именно этот клан относится к глазам. И тут уже даже старик не выдержал — пальцы сжались в кулак. Не до конца, но достаточно, чтобы это было движением. Он медленно откинулся на спинку сиденья, глаза прикрылись — на миг. Но даже в этот миг из него брызнуло что-то жесткое, чернильное. Он почти напоминал червя, задетого пальцем: неподвижность, что рождает угрозу. — Ты зашла слишком далеко, девочка, — наконец сказал он. Его голос был ровным. Он долго смотрел на неё. Как хирург на больного, у которого внутри слишком много секретов. Он рассмеялся. Негромко, глухо, почти с сожалением. Потом поднялся, подошёл к одной из стен, прижал пальцы к плитке. Камень дрогнул и сдвинулся в сторону. За ним — запечатанный сейф. Он молча достал из него тонкий чёрный свиток, завёрнутый в кожаную обмотку с символом… Хокаге. — Это… было оставлено Сарутоби. На случай, если ты начнёшь задавать неудобные вопросы. Он протянул его ей. — Не я твой враг, Узумаки. Но… Не подавайся сейчас паники. Она взяла свиток. Ладони горели. В горле пересохло. Но в душе… впервые — тишина. А дальше — она сама. — Вы знаете, кто напал на деревню и… — Наруто с трудом удерживала голос от срыва, в нем дрожали и ярость, и надежда. — Нет. — Данзо коротко отвёл взгляд. — Расследование закрыли после того, как ты лишилась чакры. — Нет. — Она шагнула ближе. — Она есть. Мне просто нужно начать заново, и всё. Я могла быть шиноби, слабым. Но могла сама защитить себя. Кому выгодно держать меня в деревни? Шимура прикрыл глаза. Его пальцы медленно сомкнулись на трости. Это признание — не угроза. Это… предупреждение. Или вызов? Его обыграли. Хуже — использовали его слабость, его сомнение, его воспоминания о Минато. — Чего ты хочешь? — Кто их убил. — Голос стал тише. — Я уже не узнаю. — Тихо. Почти с сожалением. — Он может высвободить Лиса снова! — взорвалась Наруто. — Вас не смущает, что я буквально живу среди тех, кто причастен к смерти моего отца?! Кто мог стоять рядом с этим Учихой?! Данзо медленно выдохнул. Плечи его, обычно твёрдые и прямые, чуть опустились. Он выглядел не старым… уставшим. Ошибавшимся. — Кажется, — тихо произнёс он, — я слишком поверил в благородство тех, кто называл Минато другом. И подумал, что они помогут его ребёнку.