Часть 13

Она вздрогнула — в груди будто что-то лопнуло от страха, воздух стал вязким, как кровь. Сердце глухо ударилось в рёбра, и она попятилась, цепляясь за неровности пола, не отрывая глаз. Перед ней — он. Кураму невозможно было не бояться. Даже зная, что он внутри неё, даже зная, что он не может вырваться — всё это казалось жалкими оправданиями, когда ты стоишь перед живым кошмаром. Лис возвышался над ней, чернее тени, алый как сгусток ярости. Его глаза… Нет, не глаза — бездны. Бездонные, холодные, полные древнего, безразличного отвращения. Он смотрел сквозь неё, как на жалкую соринку в мире, в котором ему просто лень моргнуть. Девочка… Она была даже не ростом с его коготь. Её тело — меньше половины одного его клыка, кривого, испачканного засохшей кровью когда-то павших шиноби. Из пасти клубился жар — не дыхание, а само воспоминание о пламени, которое он однажды принёс деревне. Его мех вздыбился, и даже воздух вокруг вибрировал, будто время в этом месте шло по иным законам. Хвосты двигались, медленно, лениво, словно змеи, обвивающие труп. И каждый — словно воплощённая кара. Не просто физическая сила — суть разрушения. Один взмах — и города нет. Один удар — и целое поколение шиноби канет в забвение. Он не рычал. Не дышал. Не издавал ни звука. Молчал. Это и было страшнее всего. Он просто смотрел. Смотрел, как будто знал её лучше, чем она себя. И знал, насколько она ничтожно мала. Ошибкой. Сосудом. Клеткой. Наруто инстинктивно сжалась, как зверёк, загнанный в угол. Все её попытки стать сильной, стать кем-то — были ничем перед этим существом. Перед древним чудовищем, которое могло уничтожить мир и забудет об этом через день. Девочка отползла ещё дальше, судорожно шаря руками по мокрому полу, но даже это движение казалось вызовом, дерзостью — лишним звуком в присутствии чудовища. Вода впиталась в её одежду, заливая холодом спину, но тело даже не дрожало — оно цепенело от ужаса, в котором не было ни крика, ни воздуха. Она не могла отвести взгляд. Большой. Гигантский. Слово «огромный» было унизительно малым для того, что нависло над ней. Курама. Он не стоял — он висел в этом замкнутом мире, словно вырванный кусок ада, который пронёс с собой запах крови и дыма. Его мех был цвета застывшей лавы, будто обугленные листья осени, под которыми гниёт лес. Глаза... два рассечённых луной рубина, наполненных тьмой. В каждом зрачке — чья-то смерть, чьё-то проклятие. Он не просто смотрел — он считывал, прокалывал, рвал её душу изнутри, и Наруто чувствовала, как с каждым ударом сердца — если оно ещё билось — она становилась меньше. Ничтожнее. Он не рычал. И от этого было страшнее. Ни грома, ни предупреждения — только тишина, как перед стихийным бедствием, когда само небо замирает, зная, что внизу обречённые. Огромная пасть медленно приоткрылась — и стало ясно: если он заговорит, то это будет не голос, а приговор. Один звук — и её реальность рухнет. Неважно, сколько раз ей говорили, что она сильная. Неважно, сколько шрамов она пережила. Потому что сейчас она была просто девочкой в луже, перед глазами которой — существо, способное стереть её с лица земли без злобы, без цели, просто… потому что оно есть. Один его коготь был выше её роста. Он мог бы раздавить её, даже не заметив. И это было отчаянием — не смерть, не боль, а бесполезность, бессмысленность, полное ощущение, что ты ничего не значишь. Что ты всегда была просто сосудом, ошибкой, клеткой, забытой всеми… кроме него. Он знал её. Глубже, чем кто-либо. Он был в ней — и над ней. Её страх — его еда. Её душа — его игрушка. И всё это время он ждал. Спокойно, медленно. Ждал, когда она сломается. И Наруто вдруг поняла: если она крикнет, встанет, ударит — он всё равно победит. Потому что в этом мире нет силы страшнее, чем сам Курама. — Ты слабее, Наруто. Голос раздался не громом, но резал, будто коготь по внутренней стороне черепа. Тихий, сдержанный, но глухой, как глухой приговор — и от этого звучал страшнее. Наруто вздрогнула, и в ту же секунду взгляд метнулся вниз — ноги. Она их видела. Босые, в воде. Узнала свои. Потом — бёдра, на удивление полные, даже слишком по её мнению. Она всегда стеснялась их. Значит, она... И всё это настоящее. — Сука, — выдохнула она шепотом, почти срываясь, медленно касаясь шеи. Короткая стрижка. Кончики волос ухо не прикрывают — она здесь, сама, без масок, без иллюзий. С ней ничего не сделали. Лис... мог её убить. Он не сделал этого. Почему? — Почему выбрали тебя? И этот вопрос не был задан с интересом. Он был выплюнут с отвращением. Как если бы она — грязь на его лапе. Как если бы само её существование — издевка. Он не кричал, он не рычал. Но каждое его слово звучало, как мировая обида, скопившаяся веками. Наруто подняла взгляд. Сердце лупило так сильно, что казалось — её сейчас вырвет. Он смотрел. В его глазах не было огня — была тьма. — Я... — слова застряли в горле. Она не знала, что сказать. Не могла. Чем она заслужила? Почему она? Наруто чуть не задохнулась. Не от боли. От ужаса, что он говорит правду. У неё перед глазами промелькнули лица. Родители. Учителя. Шисуи. Даже Данзо. А теперь… Лис. Даже он в неё не верит? — А ты? — прошептала она. — Почему ты всё ещё здесь? Мог убить меня. Сожрать. Ты же... монстр, да? Он не пошевелился. Не зарычал. Только медленно опустил морду, настолько близко, что она чувствовала его дыхание — сухое, как пустыня, вонючее пеплом и злом. Он смотрел на неё, как на сломанный меч, которым всё ещё пытаются сражаться. — Потому что если ты сдохнешь, я умру вместе с тобой, — прорычал он тихо. — Но даже это лучше, чем снова быть запертым в слабачке. И на миг ей показалось — он ненавидит не только её. Он боится. Боится, что выбрали не того человека. Боится умереть бессмысленно. И ненавидит за это её. А она... она вдруг поняла: не только он хотел кого-то сильнее. Она сама всё это время хотела быть другой. Но теперь, сейчас, в этом месте, где нет ни защиты, ни спасения, — они остались вдвоём. Связанные страхом, отчаянием и правдой. — И что прикажешь делать?! — крикнула она, голос сорвался в истерике, отдался эхом в этой чёрной, сырой пустоте. — Я не хотела тут просыпаться! Хочешь — убей! Я не против! Голос сорвался, дрогнул. Она дрожала всем телом. Руки были мокрыми от воды и пота, волосы липли к лицу, в горле пересохло, но с каждой секундой в груди бушевал всё больший страх. Лис зарычал. Медленно, хрипло, как будто внутри него рождалось нечто древнее и разрушительное. Этот звук разрывал её изнутри. Наруто зажмурилась, вжалась в мокрый пол, вжалась в себя, всем телом, каждой клеткой. Он сожрёт. Просто сейчас и здесь. Он не пощадит. Не станет разговаривать. Просто исчезнут кости. Исчезнет тело. Исчезнет она. — Печать. — раздалось, почти сквозь рычание. Наруто резко открыла глаза. Она не сразу поняла. Слишком тихо. Слишком хрипло. Но… он говорил? — Что? — Печать! — рыкнул он, и земля дрогнула. Пыль осыпалась с потолка. Она отшатнулась, сердце лупило, как бешеное, пальцы вцепились в себя так, что ногти порезали кожу. — Я умру, если сниму её! — закричала в ответ, почти плача. — Я не выживу, ты знаешь это! — Сними печать ! — завопил он, как в ярости, и перед ней вспыхнули глаза. Красные. Огромные. Бесконечные. С вертикальными зрачками, в которых плавала одна эмоция — бешенство. Боль и отчаяние в одном флаконе. Она попятилась. Нет, больше — поползла назад, пока не ударилась спиной о холодную преграду. Дальше идти некуда. Дальше — только он. — Я… не могу… — шептала она, голос захлёбывался. — Я... боюсь... Курама резко подошёл ближе, вся грудь её отозвалась гулом от его дыхания. Он склонился, лапа — как башня, коготь — как меч. Если захочет — один взмах, и всё. Она — пыль. — А я?! — прорычал он. — Ты думаешь, я не боюсь? Ты думаешь, я не устал? Я видел, как мои джинчурики умирали один за другим! И каждый раз я возвращался в клетку! Его голос сорвался, стал хриплым, почти человеческим, срывающимся в отчаянный рык. — Я хотел умереть! Хотел уйти вместе с ними! Но меня снова и снова запирали! Ты хотя бы… понимаешь?! Наруто вжалась в стену. Плакала. Она всё понимала. Именно в эту секунду. Он не хотел свободы. Он хотел покоя. Он устал быть монстром в клетке. А она… она стала последней клеткой. И она впервые поняла: если сейчас она снимет печать — это не будет поражением. Это будет… выбором. Обоюдным. Но она всё ещё дрожала. Всё ещё не знала, выживет ли. — Если я сниму… — прошептала она, медленно вытирая слёзы. — Ты... не уйдёшь, да? Тишина. Только хрип его дыхания. Потом — шёпот, едва слышный, сухой, как пепел: — Только если ты попросишь. Она замерла. На ногтях — привычные, аккуратно выведенные звёздочки. Даже маникюр остался. Странно, неправдоподобно — будто её сюда перетащили в том же теле, будто бы… всё было настоящим. Но рука дрогнула и скользнула к виску. Пальцы коснулись печати, тугой, словно жгущей, линии на уровне глаза. Знакомый символ — связка фуиндзюцу, которая раньше была на животе. Но теперь — она выше. Ярче. Глубже. Пульсировала, будто жила собственной жизнью. И вдруг… Лис, стоявший в нескольких метрах, отошёл. Просто затаился, замолк, уставился исподлобья, будто почувствовал чьё-то приближение. Будто… почуял нечто важное. И она тоже почувствовала. Что-то изменилось. Сзади. На её плечо легла рука. Тёплая. Слишком знакомая. — Ты кто? — раздался голос. Спокойный, немного растерянный, мягкий и сдержанный, но внутри... было что-то дрожащие. Надломленное. Она резко обернулась. Всё внутри сжалось. Блондин. Голубые глаза. Плащь Хокаге. — Минато... — выдохнула она, не зная, кто в этот момент сильнее дрожал — она или он. — Я не знаю, — прошептала в ответ, почти слабо, будто извиняясь за свою неуверенность. — Я… не уверена, кто я сейчас. — Где Наруто? — спросил он, деликатно, но настойчиво. В глазах его — жгучая тоска. — Я хотел бы поговорить… с дочкой. — Понимаете, тут дело такое... — она судорожно вздохнула. Что ей сказать? Как сказать? Как объяснить, что она — и есть Наруто, но не та Наруто, которую он, возможно, хотел бы обнять? И тут... Рёв. Разорвавший их диалог, как гром. Курама. Он поднял голову, шерсть на загривке вздыбилась, глаза полыхнули не яростью — а болью. Рыком, который дрожал от отчаяния, лис выплюнул слова, которые, казалось, копились внутри тринадцать лет: — Её убили! — гаркнул он, дыхание вырвалось облаком пара в темноте. — Растоптали твою дочь! Разорвали ей каналы чакры! Издевались над ней! Он шагнул вперёд, медленно, но без враждебности. Тяжело. Как зверь, измученный ожиданием, виной, бессилием. — Тринадцать лет, — продолжил он, уже тише, но голос был хриплым от сдерживаемого рёва. — Тринадцать лет она жила как мусор. Как брошенный щенок. Ей врали. Её ломали. Её гасили. И всё это — те, кто должны были защищать. Наруто не шевелилась. Минато тоже. Они оба просто стояли — и смотрели, как Курама, величественный, чудовищный, в этот момент выглядел не страшно. А несчастно. — Я ждал, что ты придёшь раньше, — прошептал демон. — Что кто-то из вас... придёт. Объяснит. Поддержит. Но никто не пришёл. И я... я остался один. С ней. С этой маленькой дрожащей девочкой. Он зарычал снова, но теперь — глухо, будто в себя. Звук боли. Глубокой, непереносимой. — И если ты хочешь поговорить с дочерью… — глухо добавил он, — тогда поговори с той, что стоит перед тобой. Потому что другого шанса, Минато… у тебя больше не будет. — Наруто… умерла? — голос Минато был тише шороха, будто он не осмеливался произнести эти слова вслух. — Но как же… Он стоял в пустоте, окружённый сгустками чакры, лицом к лицу с теми, кого не ожидал здесь встретить. Его пальцы дрожали, дыхание сбилось. Он не сразу посмотрел на собеседницу — боялся увидеть в её глазах подтверждение своих страхов. — Как же клятвы твоих друзей, да? — голос был холоден. Сухой. Без слёз, без мольбы. В нём осталась только правда, натянутая, как струна. — Как же обещания защитить её, дать ей шанс? Как же ты сам? Минато качнул головой, будто пытался отогнать услышанное. — Всем было плевать. — слова будто впивались в кожу. — Особенно Хокаге. Никто не хотел, чтобы девочка была нормальной. Никто не хотел, чтобы она выросла человеком. Только сосудом. Тихим, удобным, ломким. Таким, которого можно не замечать, но использовать. — Нет… ты врёшь… — Нет. — Жесткий взгляд, ни тени колебаний. — Знаешь, что они сделали? Они положили её под шиноби. Просто чтобы девочка родила. Чтобы кровь Узумаки не пропала. Всё, что в ней было — сила, клан, чакра, — они хотели размазать по деревне, разлить по венам тех, кого посчитают достойными. Минато сжал кулаки. Он хотел кричать — но голос застрял в горле. — В первый раз просто попробовали. — Слова звучали медленно, но каждое ударяло по сердцу. — Проверяли. Она ещё не понимала. Она просто плакала. Потом — пытались затащить под венец. Милая девочка, удобная, хрупкая. Кому она может пожаловаться, Минато? У неё ведь никого нет. Ты умер. Кушина — тоже. А они… они ведь не забыли, чья она дочь. Минато пошатнулся. — Её насиловали. — Голос стал глухим. — Много раз. Вплоть до… — девушка сглотнула, опустив глаза. — Вплоть до попытки самоубийства. Она больше не могла. Она хотела умереть, просто чтобы остановить. Чтобы всё прекратилось. Лис зарычал. Не гневно, нет. Это был рык боли. Он не смотрел ни на Минато, ни на девушку. Только вниз. Крепкие лапы дрожали, будто он сам держал это тело, пока оно не истлело изнутри. — И всем было плевать, Минато. — сказал он наконец. — Абсолютно всем. Даже тем, кто был рядом. Даже тем, кто знал и мог остановить. И никто... никто не остановил. Курама зажмурился, низко опустив голову. Он не просто рычал — стонал, будто всё нутро его разрывалось на части. Это был не демон. Это был свидетель. Свидетель разрушения маленькой, нежной жизни. А она — Она стояла. Не дочь, не героиня, не джинчурики. Просто та, кто осталась. И ей… Ей было жаль ребёнка, которую никто не спас. — И мне сейчас лишь жаль эту девочку… — голос Курамы впервые за всё время стал почти человеческим, глухим, с хрипотцой в горле, будто с каждым словом ему приходилось продираться сквозь годы боли. Он не смотрел на Минато, не смотрел на девушку — смотрел куда-то мимо, в пространство, пропитанное воспоминаниями, в которое уже нельзя было вернуться. — Жаль эту девочку, которой теперь придётся со всем этим разбираться. С чужими ошибками, чужими страхами, с тем, что на неё навалили просто потому, что она жила. Он выдохнул — тяжело, низко, будто что-то изнутри всё ещё рвало его на части. — Я не знаю, кто она… и откуда. Но она не Наруто. И явно не из нашего мира... Её мир совсем другой. Он резко повернул морду в сторону Минато. В его глазах не было злобы — только безмерная усталость, та, что приходит после веков наблюдения за жестокостью. — Наруто должна была умереть тогда, на моих лапах. Потому что лучше — смерть, чем то, что с ней сделали. Её тело… её душа… они не должны были быть использованы. Не вами. Не деревней. Ни кем бы то ни было. Курама опустил голову. — И я... не смог её защитить. — И что ты хочешь от меня?.. — Минато выдавил, еле слышно, глядя на Кураму широко открытыми глазами, полными ужаса, вины, непонимания. Голос дрожал, будто он наконец начал осознавать, что не просто пропустил что-то важное — он подвёл. Он подвёл самое главное, что у него было. Курама рванулся вперёд, вся его фигура заслонила собой пространство, давя, гнетя, сминая стены пространства внутри разума. Земля затряслась, будто сама природа хотела отойти подальше от гнева демона. Его голос стал гулким, эхом отскакивал от каждой мысли, от каждого воспоминания. — Действительно, что я хочу от тебя? Думаешь — умер, и не надо решать проблемы? Думаешь, клятвы ничего не стоят, если тебя закопали в геройскую могилу, а деревня тебе памятник поставила?! Он рявкнул, и воздух встал плотной стеной. Девушка инстинктивно отступила, но лис не обращал на неё внимания. Сейчас всё, весь его гнев — был направлен на одного человека. — Минато, чёрт тебя дери! Твою дочь убили! Голос сорвался в нечто почти истеричное, срываясь на рык, будто Курама выл от боли, а не кричал. Его лапа ударила по земле, и в пространстве пробежали трещины. — Её не просто убили, её сломали, использовали, вытерли об неё ноги! Ты ушёл, а она осталась одна. Одна с проклятием. С печатью. С этой деревней! Ты должен был защитить её, ты должен был предусмотреть! Ты должен был думать, прежде чем сделать из своей дочери контейнер! А теперь ты стоишь тут, с этой своей ангельской мордой, и спрашиваешь, чего я хочу от тебя?! Курама тяжело дышал. Каждое слово был как удар когтями по сердцу. — Я хочу, чтобы ты, наконец, понял: твоя смерть ничего не изменила. Она не спасла никого. Она лишь оставила ребёнка — одного, среди шакалов. Тишина повисла в пространстве. Минато не мог ответить. Только смотрел, глядя в глаза зверю, которого когда-то запечатал… даже не спросив, хочет ли девочка жить с таким грузом. — Ты спас Коноху, молодец! — Курама зарычал, ирония капала с каждого слова, как яд. — Умница! Герой! Все тебе аплодируют, у тебя монумент, все о тебе помнят, все тобой восхищаются... Он сделал шаг вперёд, тяжёлый, угрожающий, и Минато инстинктивно отступил, сжав руки в кулаки. А Курама не умолкал — нет, он не собирался отпускать ни одно слово. — Но спас ты её ценой жизни своей дочери! Не своей! Даже не жены! А ребёнка, который тогда только открыл глаза. Который даже не знал, как звучит слово "папа". Рычание прорезало пространство. Глаза Курамы горели, как два адских солнца. — Она умирала каждый день. Пока деревня жила спокойно, она смотрела, как её презирают, как смеются, как бьют, как... делают с ней то, о чём даже я не могу спокойно говорить. А ты где был? Вон там, в памяти, в славе, в песнях, которые поют про Хокаге. А она? Она в одиночестве вырывала из себя жизнь по кускам, чтобы не сдохнуть раньше времени. Он резко утих, зарычав уже тише, с глухой болью: — Ты хотел, чтобы она стала сильной. А она умерла. Потому что сильной в этой деревне можно быть только тогда, когда у тебя есть кто-то, кто тебя прикроет. А у неё не было никого... Минато стоял, словно его пронзили насквозь. Только теперь он, наконец, начал понимать цену — не героизма, не войны… а своих решений. — Но как же... — голос Минато сорвался, в нём была боль, непонимание, отчаяние. Он словно сам себе не верил. — Ладно, Хокаге... Но был же Джирайя. Её крёстный! Он обещал… он же поклялся. Был Фугаку, Какаши… Они знали. Они все знали, чья она дочь… Почему никто— — Всем. — Курама прорычал тихо, но с такой яростью, будто слово било в грудь кулаком. — Плевать. На. Неё. Минато задохнулся, а Курама смотрел прямо в него, не отводя взгляда. — Им было плевать, что она плачет по ночам. Что у неё в восемь лет были синяки от шиноби старше в два раза. Что она просыпалась в крови, а никто даже не проверил почему. Потому что она — контейнер. Потому что они боялись. Потому что ты, Минато, сделал её оружием, а не человеком. Он подошёл ближе, глядя сверху вниз, медленно, с каждым словом давя на него своим присутствием, как весом в тысячу тонн. — Джирайя куда-то сбежал. Видите ли, не мог пережить смерть любимого ученика!А Сарутоби... тот вообще решил, что лучше все скрыть, чем правда. Потому что если признать, чья она дочь — придётся признать, насколько всё прогнило. Им было плевать. Они не видели в ней тебя. Не видели Кушину. Только запертого демона. Четыре года. Восемь. Десять. Никто не остановился. Никто не встал рядом. Курама замолчал. И в этой тишине грохотали воспоминания. Минато стоял, как статуя, но руки у него дрожали. — Ты хочешь знать, кто виноват, Минато? Смотри в зеркало. Потому что всё началось с тебя. А теперь, — голос Курамы стал ниже, глуже, будто бы каждое слово выжигалось изнутри, — возьми, черт тебя подери, ответственность. Он подошёл ещё ближе, теперь стоял почти впритык к Минато, дышал ему в лицо, из глаз его полыхал настоящий звериный гнев, горечь и боль. — И помоги этому ребёнку выжить. Потому что она не шиноби, Минато. — Лис склонил голову, почти насмешливо. — Даже не близко. Она попыталась поиграть в хорошую. Думала, что если будет стараться — её примут. Но знаешь, что будет, если она продолжит? — Курама резко отпрянул и рявкнул так, что стены внутреннего пространства задрожали. — Её тоже убьют! Рано или поздно. За глупость. За доверие. За то, что она не их. Он смотрел прямо в Минато, в его голубые глаза, и не отводил взгляда. — Хватит спать, герой. Проснись. Найди в себе силы. Найди в себе остатки человека, отца... хрена с два, хоть тень того человека, которым ты был. И открой наконец глаза. Не на деревню. Не на шиноби. Не на легенды. На ребёнка, которого ты оставил умирать. Он зарычал ещё раз, коротко, будто подчеркивая последнюю точку. — Ты можешь жалеть. Плакать. Клясть судьбу и говорить про мир. Но если сейчас ты отвернёшься, то не просто потеряешь дочь. Ты потеряешь всё, что в тебе хоть раз было светлым. Вытащи себя из этой лжи, Минато. И помоги ей жить. Вытащи Кушину. — Голос Курамы был тяжёлым, натянутым, как струна перед разрывом. — Я чувствую её чакру. Минато замер. Плечи его дрожали. Но он ничего не сказал. — Найди в себе силы. Найди мозги, если уж с сердцем всё плохо. — рыкнул Курама. — Ты ж был гением, правда? Тогда догадайся, как вернуть её. Как поставить ребёнка на ноги, если уж не ради девочки — то ради своей жены, ради той, кто до последнего сдерживал меня, пока ты мёрз в своей геройской славе. Он замолчал. Глубоко вдохнул. И выдохнул с горечью. — Потому что, к сожалению… это тело твоей дочери. Потому что, к сожалению… всё, что пережила Наруто — вся эта жизнь, боль, страх, предательства — всё это пережила и она. Девочка, которой вы не дали шанса. Я не успел заблокировать воспоминания Наруто. И если ты сейчас отвернёшься… ты потеряешь обеих. Потому что сейчас… — голос Курамы стал тише, но в нём звучало нечто неумолимое, как раскаты грома перед бурей, — эта девочка — твоя дочь. Не по крови. По боли. По тому, как она живёт в теле, которое вы все предали. — Ты обязан помочь ей, Минато. Он сделал паузу, медленно подняв глаза, полные звериной тоски и ярости. — Ты спас Коноху ценой её души. Теперь, если ты действительно был героем — спаси хотя бы то, что от неё осталось. И не ради долга, а потому что ты человек. Потому что ты — отец.