Глава 7

Отсек артефактного обеспечения напоминал святилище. Над головами рябила голограмма сферических проекций, будто медленно вращавшийся астрономический купол. Свет мягко скользил по их лицам, высвечивая черты, казавшиеся вдруг тоньше и строже. Пальцы Гермионы ловко скользили по витражной поверхности закодированного стекла. Внутри сферы-созерцателя медленно вращалась внутренняя спираль, и чем ближе шаттл приближался к точке скачка, тем глубже она уходила в полутон, словно пыталась раствориться в себе. — Магокинетический импульс стабилизируется, — сказала она, не отрывая взгляда от интерфейса. — Но синхронизация с контуром ориентации ещё на два процента отстаёт. Драко наклонился над сферой, его ладони чуть касались её защитного контура. — Попробуй скорректировать по альтернативной сетке — она может использовать остаточные сигналы от навигационной нити, — отозвался он низко, почти задумчиво. Сфера отозвалась лёгким откликом. Спираль внутри дрогнула, ожила. Свет пробежал по её линиям, по касательной коснувшись его пальцев, как будто древний механизм узнал того, кто к нему прикоснулся. На спине, под тонкой тканью рубашки, все еще разгорался жар. — Она готова, — произнёс он. — Передача визуализаций и откликов идёт. Мы можем пробовать синхронизировать ее с навигацией шаттла. — Тогда запускаю заключительный этап. И запечатаю ядро. Гермиона снова повернулась к интерфейсу. Сфера замерла, испустив последний мягкий отблеск, будто затихающий вдох. В отсеке снова повисло ровное, тягучее молчание. Всё было готово. Драко выдохнул — коротко, сквозь зубы — и скинул с плеч тяжёлую тактическую куртку. Та с глухим шелестом упала на встроенную в стену скамью — выдвигаемую панель, которую обычно использовали во время длительных тестов. На нем теперь — простая рубашка пепельного цвета, но сейчас она прилипла к спине, где выжженные иероглифы начали сочиться тонкой струйкой сукровицы, как старые, разбуженные раны. — Чёрт, — прошептала Гермиона. Голос сорвался на полуслове. Она резко повернулась к нему. — Драко. Он молча застыл, так и не сев, и не успел придумать ответ, да, может, и не собирался. — Ты снова не сказал. — Она шагнула ближе. — Ты… у тебя кровь на рубашке. Это... — Это не опасно. — Он сказал это ровно и слишком быстро. — Мерлин побери, ты что, совсем с ума сошел? — Она вытащила палочку прежде, чем он успел что-то сказать. Поток синего цвета прошелся вдоль его спины. Гермиона резка выдохнула. На проекции пульсировала зона боли – раскаленный уголь под тонким слоем ткани. И тогда, сама того не осознавая, протянула руку и легко коснулась его лба, как делали ее родители в детстве, когда у нее была температура. Он вздрогнул от неожиданности, но не отстранился. Кожа под ее ладонью пылала. — Грейнджер... — тихо выдохнул он, и сам не заметил, как склонился чуть ближе — не к ней, а к ощущению. К холодку её пальцев, к мимолётному прикосновению. — Температура сорок и три, — Гермиона выдохнула и убрала ладонь, уставившись на проекцию. — С ума сойти. Её палочка мгновенно прочертила узкий луч вдоль спины Драко, разложив биометрику на динамические кривые. — Это не просто перегрев, — пробормотала она. — Пульс нестабильный, давление скачет... Драко, это опасно. Ты же не железный. Он чуть повернул голову и посмотрел на неё с едва заметной ухмылкой. — Неужели? Она резко отмахнулась. — Тебе нужно немедленно в медотсек. Я прямо сейчас вызову Азиза. — Не стоит, — сухо бросил он. — Я могу стоять на ногах и разговаривать — этого достаточно. — Твоя нервная система перегружена. Ты буквально горишь, Драко. Ты не должен... — Ты хочешь составить отчёт о каждой капле моей крови? – Резко кинул он. — Встань, — сказала она тихо. — И иди за мной. Он не сразу ответил. Несколько секунд просто смотрел на неё, как будто взвешивал — стоит ли подыгрывать её упрямству или отыграть по привычному сценарию. Но в её голосе только ледяная решимость — та, которую он помнил с Хогвартса, и он ей поддался. Его тело двигалось с привычной точностью, но под кожей всё ещё пульсировало жаром. Рубашка прилипла к спине, сукровица оставляла мрачные тени на ткани. — Тебе идет отдавать приказы, — с легкой усмешкой пробормотал он, и, не дожидаясь реакции, двинулся за ней. Она даже не обернулась, шагала уверенно и быстро, будто боялась, что если замедлится — сорвётся на крик. Дверь в каюту открылась, впуская их внутрь. Пространство внутри насыщено тем самым невидимым полем порядка, что всегда окружал Гермиону: книги на полке, миниатюрный алхимический набор у стены, сложенные ровно покрывала. — Сядь, — бросила она, даже не оборачиваясь. Он заметил, как её пальцы сжались на рукояти палочки. — Слушаюсь, — усмехнулся он, проходя внутрь. Он небрежно, с привычной ленцой, сел на стул у узкого рабочего стола, но напряжение между лопатками выдавало: каждое движение давалось ему с усилием. — Сними рубашку, — произнесла Гермиона спокойно, почти как врач. — Ну… — он наклонил голову, будто прикидывая, — если ты так настаиваешь. — Малфой, — в голосе уже звенела усталость. Он усмехнулся, потянулся к верхним пуговицам и неторопливо расстегнул их. Ткань липла к телу, с усилием отходила от кожи. Когда он стянул рубашку с плеч, иероглифы вдоль позвоночника вспыхнули приглушённым алым, словно почувствовали чужой взгляд. Она не сказала ни слова, но шагнула ближе и активировала диагностику. В полумраке каюты её палочка засияла тонким синеватым светом. — Температура в очаге превышена на шесть градусов. Ткани на грани некроза. Малфой, ты хоть понимаешь, что... — Я всё понимаю, Грейнджер, — перебил он хрипло. — Ты просто любишь, когда я раздет и молчу. Ей не до смеха. Иероглифы тянулись строго вдоль позвоночника — от основания шеи до поясницы, точно по центральной оси. На первый взгляд они могли показаться языком, но при ближайшем рассмотрении — это был не алфавит, не письменность в привычном смысле. Это был узор. Лабиринт. Алгебра боли, зашифрованная в линиях. Каждый знак был выжжен неравномерно: края чёрные, застывшие, но центр — ещё живой. Оттуда сочилась густая, вязкая сукровица, смешанная со сгустками крови. Один символ, ближе к лопаткам, особенно привлёк её внимание. Он был иным — глубже врезанным. По странной спиральной форме пробегали микроскопические трещины. Гермиона выдохнула медленно, чтобы не выдать дрожь в голосе. Она коснулась магическим зондом одного из знаков — тот едва уловимо вздрогнул. — Некоторые из них пульсируют, — произнесла она почти шёпотом. — Они живые… Они ведут себя как… как ткань, вживлённая в нервную систему. Она провела ещё один виток диагностики, магия смещалась по прожилкам иероглифов, словно тестируя отклик. Где-то кожа отзывалась вспышкой боли — он чуть подался вперёд, но ничего не сказал. — Это не просто ожоги. Они… связаны. Как матрица. Их структура напоминает гибридный фрейм древних рунических сетей. Но здесь нет постоянной формулы. Они меняются. — Они учатся, — пробормотал он. Она замерла. — Ты знал? Он не ответил. Только глубоко вдохнул и опёрся локтями о колени, позволяя себе короткий выдох. Глаза закрылись — не от усталости, скорее из-за облегчения, что наконец кто-то снял с него необходимость притворяться, что всё под контролем. Она стояла за его спиной, глядя в огненные линии, и знала: никто на корабле, кроме неё, этого не увидит. Ее целительные чары светом касались его кожи. Заклинания мягко струились по спине Драко, но каждый символ на его теле продолжал пульсировать, словно сопротивляясь ее лечению. Наконец, Драко нарушил молчание. — Это было на последней миссии, — его голос был тихим, но в нём всё же скользила тяжесть, которой он не мог скрыть. Он отвёл взгляд в сторону, и его губы чуть изогнулись в сухой усмешке. — Мы должны были получить доступ к древнему артефакту, скрытому на одной из заброшенных колоний. Миссия была крайне опасной. И когда все прочие методы провалились, мне пришлось принять решение. Гермиона, накладывая чары, замерла, прислушиваясь. — Решение? — её голос стал мягким, как если бы она пыталась понять, не осуждая. Драко немного приподнял брови, словно не желая делиться подробностями. — Я знал, что темная магия требует расплаты, но не думал, что мне придется рассчитываться так скоро. Пальцы Гермионы на мгновение замерли. — Ты не думаешь, что можно было бы... — она замолчала, не в силах закончить мысль. — Я не мог позволить, чтобы операция провалилась. Это было крайней мерой, — его ответ был тихим, но уверенным. — Они... позволили мне добиться того, что нужно было для выполнения задания. Гермиона почувствовала, как её чары коснулись ещё одной линии. Эта линия казалась особенно древней, словно созданной на века. Её голос стал чуть мягче, как если бы она переживала за него, несмотря на всю свою серьёзность. — Это не просто руны. Это магия, которая может вырваться из-под контроля. — Знаю. Драко поймал их отражение в иллюминаторе. Гермиона стояла за его спиной, сосредоточенная, лицо её было слегка нахмурено, а в её взгляде скользило что-то почти невидимое — легкая грусть, которую он не мог не заметить. Как будто она в очередной раз собирала весь свой внутренний ресурс, чтобы не показать слабости. В этой её усталости было что-то слишком знакомое. Он сам чувствовал, как всё внутри него начинает терять форму и проваливается в бесконечную тоску, так что эта её тяжесть воспринималась как собственная. Она стояла прямо за ним, и, несмотря на утомлённость, её присутствие было... каким-то образом ярким. Он, как ни странно, думал, что даже в такой момент она остаётся привлекательной. Не в смысле обычной физической красоты, а скорее как что-то неподвластное, с внутренним стержнем, который мог бы выдержать любую бурю, даже если она сама этого не осознавала. Он поморщился и с усилием отвёл взгляд от их отражения. "Не будь дураком," — сказал он себе. Гермиона закончила манипуляции, и, кажется, вся её сосредоточенность ушла на эту последнюю деталь. Она аккуратно наклеила нейропластыри, почти невесомо, на кожу, на случай, если руны продолжат кровить, они не пачкали рубашку. Легкими, почти неуловимыми движениями, она пригладила края, и её пальцы едва касались его ещё горячей кожи. Она делала все нежно. — Азиз сделал бы аккуратнее, — сказала она, едва заметно приподняв бровь. — Хорошо, — ответил он. — Буду иметь в виду. — Драко... — начала она, сделав шаг к нему. — Пожалуйста, больше не скрывай такое. Ты сам понимаешь, что с этим нужно обращаться осторожно. Мы не можем рисковать, а ты... — Она немного замолчала, словно думая, как подобрать слова. — Ты важен для нас. Драко почувствовал, как в теле стало легче от этих слов. — Хорошо, — сказал он тихо.

***

Гермиона стояла у проекционного стола, глядя на карту скачка, но мысли были далеко. Она услышала шаги. — Ты не выглядишь, как человек, который полностью доверяет нашему курсу, — спокойно проговорила Ирен, останавливаясь рядом. Она бросила взгляд на сферическую модель ближайшей зоны скачка. — Ты хочешь её перекалибровать? Она подошла к Гермионе, закатывая рукава – до сих пор она занималась синхронизацией с внешним защитным куполом. Ее пальцы были чёрные от пыли зачарованного феррита. — Нет, — коротко ответила Гермиона, выпрямляясь. — Просто смотрю. Всё стабильно. Внешние поля держатся. Ирен промолчала, только подошла ближе, поставила на край стола плоский кейс с инструментами. Сбоку на нем слабо светились инициалы: I.M. — Провозилась два часа в техническом отсеке. Почти умерла от скуки. Пакс опять перекрутил обводные каналы и заявил, что так "чувствует ритм плазмы". — Она усмехнулась. — Я чувствую только желание прибить его отверткой. Гермиона хмыкнула. Улыбка была мимолётной, но настоящей. Напряжение чуть отступило. — Звучит как стабильная инженерия, — заметила она. — Как стабильный хаос, — парировала Ирен. — Но, к счастью, у меня нет совести — я закрыла люк, оставила их там и сбежала. Официально — на проверку импульсных цепей. Неофициально — просто хотелось тишины. Ирен вытерла руки салфеткой, машинально, будто мазут всё ещё был под ногтями, хотя на "Восходе" мазута сроду не было. — Ты как? — спросила она, негромко, будто между делом, но взгляд у неё был цепкий. Гермиона села на край столешницы и ответила после паузы: — Вроде нормально. Просто… немного… — Ага, — кивнула Ирен. — Знаю это "немного". Оно обычно влезает под кожу и жужжит как грёбаная вибропанель. Особенно перед скачками. Они замолчали. В отсеке было тихо: лёгкое гудение систем, отдалённый ритм работы реакторов. Гермиона перевела взгляд на пустой проекционный экран. Ирен подала голос снова, уже мягче: — Если ты переживаешь за кого-то — я понимаю. Тут все на нервах. Даже те, кто притворяется айсбергом. Гермиона не ответила, но мышцы плеч чуть расслабились. Ирен продолжила, осторожно: — Я... однажды пролезла в архивы "Агломага". Этого не было в открытом доступе. — Она пожала плечами. — Научная любознательность, знаешь ли. Гермиона слегка нахмурилась, но не остановила её. — Последняя миссия Малфоя, до этой. Станция в системе Вальмир. Исследовательский вылет. Что-то пошло не так — в отчёте полно затёртых участков, зацензурено, как будто плёткой по экрану прошлись. Но... он вернулся один. Остальные — нет. Повисла пауза. Ирен смотрела мимо Гермионы. — Не уверена, что он должен был выжить. Но выжил. Без медицинского досье сложно сказать, как именно. — Зачем ты мне это говоришь? — тихо спросила Гермиона. Ирен покосилась на неё, усмехнулась, но почти по-доброму: — Потому что ты выглядишь так, будто хочешь кого-то починить, но у тебя отобрали инструкцию. Когда за Ирен тихо закрылась дверь, Гермиона осталась в полумраке помещения. Слова Ирен эхом отдались где-то внутри. — Эйра, — тихо обратилась она к нейросети, — открой мне архив миссий "Агломага". Последняя зарегистрированная экспедиция в систему Вальмир. На короткий миг возникла пауза. — Запрос отклонён. — Голос Эйры был всё так же вежлив и спокоен, но теперь в нём слышалась нота напряжения. — У вас отсутствует доступ к данным выше протокола “Синтагма-А”. — У меня доступ максимального уровня. Полномочия подтверждены последней аттестацией Совета Альянса. — Верно. — Ответ Эйры прозвучал осторожно. — Однако архив миссии классифицирован по приказу внешнего куратора "Агломага". Статус — "специальный контроль". Для доступа требуется двойная авторизация. Гермиона нахмурилась, не сразу ответив. Она уже знала, к чему это ведёт, но всё же уточнила: — И кто второй? На миг в отсеке стало совсем тихо. — Второй уровень авторизации — внешний наблюдатель. Драко Малфой. Гермиона опустила взгляд. Она закрыла глаза, будто собираясь с силами. — Конечно, — сказала она почти беззвучно. — Кто же ещё.

***

Зона гиперперехода открылась перед ними как тончайшая трещина в стекле пространства. Воздух на "Восходе" стал густым, тяжёлым, как перед грозой, — щекотал ноздри статическим напряжением, оседал на коже. Эйра говорила чётко, но тише, чем обычно, будто не желала тревожить само пространство: — Подтверждён вход в коридор скачка. Обратный отсчёт — пять… четыре… три… Гермиона закрыла глаза. Инстинкт. Ум знал: в следующую секунду реальность перестанет быть прямой линией. Ментальный барьер опустился, как стеклянный купол, защищая от слоев реальности, с которыми может не справиться психика. — Два… один. Всё сжалось. Взгляд. Чужой, немигающий, без глаз и зрачков, но ощутимый до подташнивания. Что-то скользнуло извне — словно стояло на другой стороне занавеса, глядя, как люди проходят мимо, и вдруг решилось протянуть руку. Через крошечный излом в пространственно-временной ткани. Смотрел — и видел. Гермиона вздрогнула. Перед её закрытыми глазами — вспышка: станция, залитая алым. Движение. Ментальный щит затрещал. Она почувствовала, как Эйра экстренно усиливает защиту. Кто-то вскрикнул — резкий, отрывистый звук в левом отсеке. Альварес, кажется, попытался что-то сказать, но его голос захлебнулся в искажённой акустике перехода. Гиперскачок замкнулся. Пространство треснуло, разлом обрушился в себя, и "Восход" исчез. Сначала — тишина. Но не та, что бывает после грома, а вязкая, как тина. А потом — хлопок. Гермиона стояла посреди зала станции, залитой багровым светом. Пол под ногами был мокрым и тёплым. Слишком тёплым. Шаг. Шаг. Стена меняется — это уже не станция, а коридор "Восхода". Лампы мигают, воздух дрожит. Она бежит — Снова багровый зал. Снова станция. На полу — руны. Пульсирующие, как живые. Она пытается отступить, но нога срывается — Кровь. Много. По щиколотку. Лица. Лица её товарищей выплывают из пола, как из воды, искажаются, растворяются. Кто-то кричит её голосом. Кто-то плачет её глазами. — Грейнджер! — голос Драко резкий, сорванный. Он уже рядом, схватил её за запястье, пытаясь пробиться сквозь слои кошмара. Лица вокруг сливаются — Драко. Пакс. Азиз. Все они — одна плотная масса красного цвета. Звук возвращается кусками, не словами, — всплесками. «давление падает» «удерживай поток!» «Эйра, я сказал заблокировать доступ!» «это реакция на скачок» Темно. Шумно. Слишком жарко. Холодно. Всё сразу. Гермиона пытается закричать, но язык не двигается. Рука Драко на её запястье — единственное, что реально. Что-то жжёт под грудной клеткой. Что-то хрустит в голове. Что-то тянет ее обратно.

***

Гермиона всхлипывает и резко подаётся вперёд — глубокий вдох, как будто вынырнула из-под воды. Её трясёт. Лицо мокрое от пота. — Тише. Ты здесь. Ты на борту, — говорит Драко, всё ещё держась за её руку. Она открывает глаза, но не чувствует этого — только свет, тусклый и пульсирующий, как в подводной лодке. Над ней — панель, голографический экран. По бокам — приглушённые фигуры, как в воде. Она пытается что-то сказать, но губы только двигаются. — Всё хорошо, ты в медотсеке, — сказал Азиз. — Гиперскачок завершён, ты немного… плохо его перенесла. — Слишком мягко сказано, — слышится откуда-то сбоку. Это Драко. В его голосе — ярость и страх, тонкой проволокой сплетенные друг с другом. — Ты позволил ей войти в скачок с нестабилизированной ментальной оболочкой. — Это не моя зона ответственности! — взрывается Азиз. — У неё не было отклонений ни по одному параметру! Эйра что-то говорит, но Гермиона не различает слов. Она просто лежит, привязанная к телу гравитацией, и смотрит в потолок, но Драко всё ещё держит её руку, и это единственное, что не растворяется в зыбком кошмаре.

***

— Вон. Вон отсюда, Малфой. Или я тебя вытолкну отсюда с помощью Флиппендо. Голос Азиза срывается на злость. В помещении стоял запах антисептика и перегретого пластика. Гермиона ещё не пришла в себя, но слух уловил напряжение — будто воздух потрескивал между их голосами. Драко, видимо, был в бешенстве. Не на Азиза — на ситуацию, на сам гиперскачок, на то, что не успел. На себя. Он пытался контролировать всё, но срыв был очевиден: мешал, хватал Азиза за руку, пытался сам что-то сделать, и только усугублял ситуацию. — У тебя клятва? Есть? Нет? Значит, не мешай тем, кто её давал, — пробормотал Азиз стиснутыми зубами. — Не надо драм… — ВЫХОДИ. Последний оклик сорвался на крик. Что-то стукнуло — может, прибор, может, кулак по тумбе. Шаги — тяжёлые, быстрые, как у человека, которому нужно срочно уйти, прежде чем он наделает глупостей. Что-то прохладное скользнуло по виску. Плавно, почти невесомо. Азиз молчал, но руки его двигались быстро и точно. Гермиона слышала, как капли раствора стекают в шприц, как щёлкает замок на футляре для диагностических чар. Пелена небытия всё ещё окутывала её, как густая пыль, но в ней уже начали просвечивать тусклые проблески реальности. Глаза открылись сами. Свет в отсеке был рассеянным, неярким, с лёгким синим оттенком, такой используют, чтобы не тревожить пациентов. Она не сразу поняла, что именно видит. Панель. Металлический потолок. Отражение иллюминатора. Нить проводов у основания койки. Запах — стерильный, с еле уловимой примесью лаванды. Как в старых лабораториях на земной орбите. Она всё ещё на корабле. Странно — в этом была не столько радость, сколько… разочарование.

***

— Доброе утро, Гермиона. Ты находишься в медицинском отсеке. За бортом — третий день после гиперскачка. Твоё состояние стабилизировано. Голос Эйры вкрадчивый и чуть тише обычного. — Незначительное отклонение сердечного ритма. Остаточные следы нейромагического возбуждения. Лёгкая аритмия. Диагноз: временная фрагментация сознания после скачка в условиях перегрузки ментального щита. Назначения: покой. Зелье сна без сновидений. Ограничение когнитивной активности. Препараты введены, по согласованию с медофицером. — Спасибо… — Голос едва звучал, словно у нее шелестела внутренняя ткань горла. — Я правда думала, что уже не вернусь. — Я рада, что вы ошиблись. Вас ждали. Это вдруг задело. Гермиона моргнула, приподнимаясь на локтях. — Что со мной было? Там, при гиперскачке? — Временная дезориентация, лихорадка, незначительное нарушение нейросвязей. Азиз диагностировал острый психо-сенсорный отклик. Ваша система восстановится. Пауза. Она смотрит в пустоту. — Я не кричала? — Долго. Громко. — Эйра не пыталась сгладить. — Драко был здесь. — Он был первым, кто подбежал. Остался до вашего отключения. Гермиона с усилием села, сдвинула с себя одеяло. Сильное ощущение уязвимости, как будто её душу выворачивали и клали под прожектор. Но она не пожаловалась. Не заплакала. Только откинула волосы со лба и провела пальцами по отпечатку от датчика. — Вы хотите остаться одна? — наконец спросила Эйра. — Нет, — Гермиона положила ладонь на тонкий голографический пульт. — Просто… не выключайся. — Я с вами. — Хорошо. Дверь открылась почти неслышно. Азиз вошёл, не спеша. На нём был стандартный медицинский жилет, немного смятый, под глазами темные круги — сон явно обходил его стороной уже минимум сутки. — Не вставай, — сказал он, подойдя к ней. — Всё ещё рано. Гермиона наблюдала, как он проверяет показатели на панели. Его движения были отточены и бережны. — Добавила ты мне работы, — сказал он наконец, без упрёка, даже с легкой усмешкой. — Пришлось вколоть тебе снотворное — мозг бил тревогу, ты скакала по фазам, как метеор в гравитационном поле. Азиз вздохнул, отступая к шкафу с препаратами. — В твоём случае это похоже на перегрузку. Бывает при скачке, если человек слишком много видит, слышит, чувствует. Особенно если рядом кто-то с такими же симптомами. Это цепная реакция. Она снова улеглась, глядя в потолок. Воздух казался плотным, как будто медицинский отсек висел между мирами. — Драко… — Я его выгнал, — спокойно сказал Азиз. — Он мешал мне работать. Я даже испугался, что он меня стукнет. Но сдержался. Молодец. Он снял сканер с кронштейна и проверил пульс. — У тебя не так уж всё плохо. Будешь чувствовать усталость, мигрени — это нормально. Скачок тебя потрепал, но ты выдержала. Он замолчал. Потом чуть тише добавил: — А это, знаешь ли, не само собой разумеющееся. Азиз ушёл тихо, как и вошёл. Дверь за ним закрылась мягко, почти щадяще. Гермиона осталась одна. Пара минут тишины была почти физической. Медотсек дышал — свет слегка пульсировал, аппаратура подавала ровные сигналы, как будто убеждала её: ты здесь, ты цела, всё ещё в границах допустимого. Но покой был нестерпим. Она хотела убедиться, что она живой человек из плоти и крови. Она медленно подтянулась к краю койки, откинула покрывало, с трудом поставила ноги на пол. Холодный металл под ступнями отозвался резью в позвоночнике, но она не отступила. — Гермиона, — подала голос Эйра, ровная и вкрадчиво-настойчивая, — пожалуйста, не предпринимайте резких движений. Ваше артериальное давление всё ещё нестабильно. Рекомендую горизонтальное положение и покой. — Я в порядке, — прошептала Гермиона. Голос был хриплым, но живым. — Просто… нужно вспомнить, каково это — стоять на ногах. — Функция "стояние на ногах" ранее не значилась в протоколах самодиагностики, — отозвалась Эйра суховато. — Добавляю в список базовых навыков восстановления: пункт первый — "упрямство". Она на мгновение закрыла глаза, пытаясь поймать баланс. В висках пульсировало. Тело не слушалось. Эйра начала проговаривать инструкции, больше похожие на мольбу, чем на алгоритм. И тут — щелчок двери. Резкий, как щелчок ремня безопасности в экстренной ситуации. Гермиона обернулась через плечо слишком резко, и потеряла равновесие. — Ты не должна… — начал он, но не договорил. Гермиона сделала шаг — неверный и слабый. Пространство накренилось. Или это ноги? Он взмахнул палочкой с беззвучной резкостью — не заклинание, а рефлекс. Воздух дрогнул — тело Гермионы замерло в паре сантиметров от пола, обернутое мягкой левитацией, как будто мир сам отказался её уронить. Через мгновение он был рядом и без лишних слов подхватил её за талию. Сбросил чары — лёгкое дрожание воздуха — и она осела прямо в его руки. Вцепилась в него — пальцы в ткань, лоб в грудь, как будто пытается заземлиться через чужое дыхание. Он не пошевелился. В его груди вдруг разлилось что-то тягучее и безымянное. Как тоска, которую не проговорили, не прожили и не признали. Только удержали — чужую и свою — в одном коротком, почти случайном, почти оправданном объятии. Перед нами произведение Густава Климта "Поцелуй" - яркий пример венского модерна, "арт-нуво". Обратите внимание на уникальное сочетание декоративных элементов и фигуративной живописи: влюблённые окружены не просто фоном, а орнаментированным золотом, вдохновленным византийской мозаикой, превращая картину в своего рода иконостас чувственности, где любовь представлена как сакральный акт. Женская фигура, исполненная в волнистых, плавных линиях, противопоставляется более строгим и прямолинейным очертаниям мужчины. Золото, символизирующее божественную любовь, словно связывает их тела, делая этот поцелуй не просто актом страсти, но и актом вечности. — Ты как себя чувствуешь? — тихо спросил он, чуть наклоняя голову. Голос неуверенно скользнул по воздуху, как если бы он говорил это впервые. — Как будто меня кто-то жевал, — буркнула Гермиона в его грудь. — И выплюнул. Не сразу. Он хмыкнул. — Звучит как стандартная реакция на скачок. Почти клиническая формулировка. — Угу. Только ещё с бонусом в виде… — она хотела сказать "кошмара", но передумала. — …фильма ужасов в режиме полного погружения. Она почувствовала, как его рука чуть крепче сжала её талию. — Азиз сказал, у тебя перегрузка нервной системы. Почти сорвало ментальный щит. Ты задержалась в разломе на долю секунды дольше. — Я видела… — начала она, потом замолчала. Он ждал. Не настаивал. — …не знаю, что. Но это точно смотрело на нас. Или за нами. Или сквозь. Он почувствовал, как она чуть отстранилась — медленно, неохотно, как будто возвращалась обратно в своё тело. Её пальцы ослабили хватку, дыхание стало глубже. — Помоги дойти до кресла, — сказала она почти извиняющимся тоном. — Не хочу лежать. Хочу… просто сидеть. Чувствовать пол под ногами. Он поддерживал её под локоть, пока она не села. Рядом на столе мигал мединтерфейс. Эйра ожила, но пока молчала. — Я не свалюсь снова? — спросила Гермиона, всматриваясь в экран. — Не в мою смену, — отозвался он, и на секунду угол его рта дрогнул. Она села ровно и провела рукой по лицу. Вздохнула. — Спасибо, — сказала она тихо. — За что? — спросил он, слишком быстро. — За то, что поймал. За то, что не ушёл. Он отвернулся. Посмотрел в сторону голограммы, как будто там вдруг нашёлся повод для внезапного интереса. — Я просто не люблю, когда люди разваливаются у меня на глазах. — Какой ты милосердный, — фыркнула она. — Все в пределах нормативов, — спокойно парировал он. И всё же не ушёл. Сел на соседний стул, не сводя с неё взгляда. Как будто боялся, что стоит отвернуться — и она снова исчезнет. — Тебе… снилось? — спросил он через паузу, будто между делом. Гермиона медленно кивнула: — Уже второй раз. Один и тот же сон. Станция. Кровь. — Ее голос дрогнул. Драко задержал дыхание. — Психика проецирует внутреннее напряжение в образы. Страх, ожидание, подкорковые процессы. Гермиона посмотрела на него внимательно. Он не врал, но и не говорил до конца. В его глазах скользнула тень — мгновение, и она исчезла. Эйра вмешалась, будто пыталась смягчить натянутость: — Рекомендую поддерживать водный баланс. Уровень электролитов ниже оптимального. Гермиона взяла стакан, но рука её дрожала настолько сильно, что вода в стакане забулькала, угрожая пролиться. Она попыталась справиться с тремором, но палец не слушался, и стакан чуть не выскользнул из её руки. Драко аккуратно перехватил ее ладонь, которая сжимала стакан, и поднес к ее губам. — Спасибо, — прошептала Гермиона, пытаясь вернуть себе контроль. Внезапно она ощутила усталость — из-за этих нервных дрожащих рук, из-за того, что её организм не мог вернуть равновесие. — Не за что, — ответил он, не поднимая глаз, но его рука задержалась на её запястье. Как будто он проверял, не обрушится ли она снова. Его глаза были напряжённо сфокусированы на её пальцах, что-то в его взгляде было тяжёлым, словно он пытался понять, что происходит с ней, с ним и с этим странным, почти невидимым барьером между ними. Гермиона с трудом подняла взгляд и, опираясь на подлокотник кресла, чуть наклонилась в сторону Драко. Её голос был тихим, но в нем слышалась лёгкая острота: — Что происходило на станции все эти три дня, пока я была без сознания? Драко немного помедлил, очевидно, решая, что ответить. — Я бы сказал, что это не твои заботы, — его голос был низким, но не грубым. — Всё, что касается станции и гиперскачка, это... излишние подробности. Гермиона не смогла сдержать усмешку. Ей странно осознавать, что она, кажется, выучила все его повадки: вот, посмотрел не ей в глаза, а в сторону; вот, нервно дернул ногой. Теперь он бездумно крутит печатку на пальце – привычный жест, говорящий о том, что он не хочет обсуждать этот вопрос. — Ну, хоть какие-то новости, — Гермиона попыталась выглядеть спокойной, но в её голосе всё же скользнуло любопытство. — Где мы вообще оказались за эти три дня? Что-то удалось обнаружить? Она подняла взгляд и чуть улыбнулась. — Если ты мне не скажешь, завтра я сама взойду на капитанский мостик и выжму всё, что знаю, из Альвареса. Ты ведь этого не хочешь, правда? Драко чуть приподнял брови, услышав её угрозу, и не смог сдержать короткий, почти бесцеремонный смех. — Грейнджер, — произнес он, резко подавшись вперед и схватив ее за руку. Гермиона вздрогнула от неожиданности и посмотрела на свои пальцы в капкане его ладони, словно смысл сказанного он надеялся донести до нее тактильно: слова-молекулы распадутся на атомы, проникнут в ее кожу, чтобы раствориться в нервных окончаниях и электрическими импульсами продерутся через синапсы, от нейрона к нейрону, пока не достигнут ее коры головного мозга. Щёлк – и сознание перепрошито, цель – гипнотическая перекодировка личности. — Ты, наверное, считаешь, что это хоть немного должно меня напугать? — Он хмыкнул — её никчемная попытка шантажом взять на абордаж такого стратега, как Малфой, с треском провалилась. — Мы тут стабильно третий раз за неделю в полной заднице – но сейчас тебя это не должно волновать. Наслаждайся минутами покоя — это великий подарок, потому что экипаж не смыкал глаз больше суток. Так же резко, как до этого он схватил ее за руку — он так же резко ее отдернул. Грубо. — Ты выйдешь из палаты, и тебя снесет цунами пиздеца, Грейнджер. Знаешь, я даже не стану тебя останавливать, если ты решишь в него нырнуть сама, первой, как ты любишь. Она опешила. Финальный аккорд — легкий писк датчика. В тишину вкрался холодный голос Эйры. — Отмечено резкое ухудшение уровня эмоциональной стабильности пациента. Примечание: необходимо соблюдать покой. При нарушении этого правила посещение палаты сторонними лицами будет ограничено. Гермиона почувствовала, как в ее глазах что-то затрепетало, как будто невидимая рука щипнула веки. Сначала легкое покалывание, незначительное, почти незаметное, но вот уже слезы катятся по щекам, и она понимает, что удержать их не получится. Все это время она пыталась собраться, держаться. Оказывается, ей даже необязательно было покидать палату – волна просачивается внутрь, капля – взмах ресниц – за каплей. Еще немного и под давлением прогнутся металлические панели дверей ее убежища, чтобы она точно и наверняка захлебнулась. Мальчик-апачи доверчиво играл с охотниками: его накормили, насмешили и уложили спать. Утром ребенок был мертв, и Судья уже снял с него скальп. Ментальные стены Гермионы рухнули. Она сжала подлокотники кресла так, что пальцы побелели. Кажется, это истерика. Один хлесткий, изысканный словесный удар. Она даже не может убежать. Она даже встать не может. Кажется, это беспомощность потекла по венам. Она не поняла, когда кресло осталось позади, когда он пересек расстояние между ними — было ли оно вообще? Всё происходило так быстро и так медленно, как будто время решило распасться на осколки и лететь в разные стороны. Её тело дрожало судорожно, как от внутреннего озноба, как будто вся система дала сбой — и эмоциональный, и физический. Пальцы сжались в кулаки, ногти врезались в ладони, но боли не было. Только звук — глухой, хриплый, будто из другой комнаты: её собственные рыдания. А потом — тепло. Тепло, от которого она сперва хотела отпрянуть, отдернуться, спрятаться — но уже не могла. Руки, сильные и удивительно бережные, подхватили её, как хрупкую вещь, и где-то на границе сознания она поняла: он посадил её к себе на колени. Как ребёнка. Как утопленницу, которую вытянули на берег. Он что-то шептал ей в волосы — обрывки слов, от которых не рождались смыслы, а только звуки: низкие, мягкие, почти бархатные, растворённые в шуме крови в ушах. Она не слышала, но чувствовала — как будто эти слова врастали в неё сквозь кожу, сквозь ткань реальности, минуя фильтры понимания, проникая прямо в мозг. И тут внутри всё разошлось по швам. Снова чехарда пленочных кадров. Вспышки — одна за другой: кровь на полу станции, чья-то рука сжимает артефакт, белые софиты гиперскачка слепят сетчатку, чья-то кожа под пальцами — нет, не чужая, её... Драко... он смотрит... и снова кровь, но уже не физическая, а как будто внутренняя — из памяти, из боли, из чего-то, что нельзя вымыть. Его ладонь легла на затылок, уверенно прижимая её голову к своему плечу. И в этот момент она больше не держалась. Всё прорвалось. Как будто в груди что-то сорвалось с якоря — и она разрыдалась так, будто рыдания эти ждали своего часа годами. Громко. С хрипами. Безыскусно и стыдно. Какой позор — думает она. Она забилась в его объятиях, как птица, которую уронили в воду, и теперь ей не выбраться. В какой-то момент она осознала, что дышит слишком часто, слишком поверхностно — и всё равно не может вдохнуть до конца. Его грудь дрожала от дыхания, глубокого и выверенного. Кажется, он дышал за них двоих. Он не шевелился. Только обнимал крепче, как будто пытался удержать её не руками — целиком, всего человека, всю суть, рвущуюся наружу. Его подбородок опустился ей на макушку — и снова были неразличимые слова. Её ладони сжали ткань его формы — машинально, просто чтобы держаться. Она тихо всхлипнула, потом ещё раз — и затихла. Она долго оставалась в этой тишине, как в анабиозе. Только спустя какое-то время сознание стало медленно всплывать, возвращая шум внешнего мира — сначала вкрадчиво, как будто издалека. — …зафиксировано злостное нарушение протокола восстановления, — голос Эйры был отточен, точен, обволакивающе холоден. — Медотсек не предназначен для эмоциональных столкновений. При повторной активации тревожных маркеров я обязана оповестить офицера Джарра. — Даже не думай, — голос Малфоя прозвучал низко, но не громко. — Нарушение зафиксировано. Восстановление параметров когнитивной устойчивости невозможно при продолжении... — Если ты сейчас не замолчишь, я аннулирую тебе весь модуль персонального взаимодействия, — он не шептал, но говорил на пределе. Медленно, почти ласково, но так, как говорят перед тем, как неожиданно выдернуть штифт. — Один взмах палочки, и ты будешь исполнять исключительно задачи бортовой поддержки. На несколько секунд внутри повисла звенящая тишина — только пульсация света на ободе потолка и ровное, отстранённое гудение фильтров. Затем Эйра отключила аудиоканал, оставив за собой цифровой след молчаливого подчинения. Гермиона всё ещё не поднимала головы. Её дыхание было неровным, но уже не разорванным. Слёзы высохли, и теперь оставалась только усталость — тяжёлая, всепоглощающая, как след от урагана. Её ладонь чуть расслабилась, отпустив ткань. Она осталась, там, на его плече, в неловком, неправильном, но необходимом положении. И где-то внутри, очень глубоко, раздался первый тихий щелчок: сердце вспомнило, как биться без паники.