Глава 11

Их голоса — сквозь сон, сквозь стекло. — …утверждена большинством. — …нет, прошу вас, в протоколах… — …Грейнджер, разумеется. Командная решимость, опыт… — …напоминаю, что шаттл не выходит на связь несколько суток… Расплывчатые фигуры за овальными столами — длинные пальцы, медные знаки на запястьях, голограммы — фыркают, гаснут, мигают, плывут по стенам. Тени шевелятся раньше тел, и лишь им кажется, что они находятся в настоящем. — Не вижу смысла разводить панику. — Она справляется. — Проект Кассий — на грани, да. Но Грейнджер справится. — Я… клянусь, я помнил, что… Блики от купола зала преломляются в полированной бронзе значков. Осколки света, как обломки смысла. — Доступ к личным делам ограничен согласно протоколу "Платон". — О каком сбое вы говорите, лейтенант? — Всё, что мы знаем… И снова — покачивание эфира. Волны перед глазами. Лица размыты. Один человек держит чашку, но жидкость в ней замерла, как зеркало. Их слова — как забытые сны: — …Грейнджер… капитан… — …Грейнджер. — …Грейнджер. Глубина затихает. Из-за неё невозможно различить, где ошибка. Где было и что есть. Тишина наползает, как космос — безликий, беспамятный и терпеливый. А где-то, за миллионы километров, на медленно скользящем сквозь тьму корабле, женщина открывает глаза. И ее второе утро кажется первым. Она проснулась так, будто не спала вовсе, будто всё повторяется — с чуть иным наклоном света, с незаметным, но настойчивым изменением воздуха. Гермиона лежала на боку, уткнувшись лбом в его грудь. Драко провёл пальцами по её плечу — медленно и почти лениво. — Ты снова вся напряжённая, — заметил он, слегка потянув её к себе. — Или ты всегда спишь, как на боевом посту? — А ты трогаешь меня так, будто оцениваешь устойчивость конструкции, — буркнула она, не открывая глаз. Он усмехнулся, его голос лениво скользнул в тишине: — Проверяю, не просочилась ли где-нибудь ещё реальность с искажениями. На ощупь ты пока настоящая. Она вздохнула, откинулась на подушку, отстраняясь чуть-чуть, чтобы видеть его лицо. В её взгляде уже полыхала мысль, ещё не высказанная: — Я хочу активировать сферу-созерцатель. Настроить её на купол — ментальную защиту. Чтобы удержать сознание экипажа в целостности. Эти потоки, что искажают восприятие… они усиливаются. Я чувствую это кожей. — Купол? — переспросил Драко, лениво, но не без интереса. — Грейнджер, ты же понимаешь, что это сожрёт половину твоей энергии. Может быть, и больше. А с учётом нашего резонирования — и мою тоже. — Да, — спокойно сказала она. — Но если мы не сделаем этого, часть экипажа потеряет связность мышления ещё до орбиты. Кто-то уже едва держится. — А ты, как всегда, решаешь спасти всех. — Он протянул руку, зацепил её за пояс и небрежно подтянул обратно к себе. — Очень благородно. — Как… твои руны? — спросила Гермиона негромко, когда он в который раз провёл пальцами по её плечу. Они лежали под одеялом, лицом к лицу — в полумраке каюты, которую заливал мягкий голубоватый свет от экрана жизнеобеспечения. Драко не ответил сразу. Только продолжил гладить её по линии ключицы, затем вдоль плеча, будто не слышал вопроса. Его прикосновения были невыносимо бережными, почти не верящими. Как будто он удивлялся, что ему это позволено. — Не беспокоят, — наконец сказал он, едва заметная улыбка тронула уголки губ. — Ты, Грейнджер, отличный целитель. Почти как настоящий. Она хмыкнула. — А если серьёзно? — Серьёзно? — он на мгновение замер. — Кажется, они успокоились. Он говорил легко, с оттенком насмешки. И потому, рискуя разбить хрупкое тепло между ними, Гермиона задала ещё один вопрос. — Ирен рассказывала… — начала она неуверенно. — О той миссии, с которой ты вернулся один. Без экипажа. Его рука остановилась. Взгляд стал чужим в один миг — отстранённым, выровненным до идеального спокойствия. — Ты, кажется, спутала профессии, — сказал он, садясь и отводя ноги с кровати. — Ты не следователь. — Я не... — она попыталась заговорить, но он уже встал. Потянулся за рубашкой. Она неосознанно осмотрела выжженые на его спине иероглифы на предмет лжи. — Не лезь туда, Грейнджер. Ни ты, ни твои золотые стандарты меня там не найдут, — голос был спокойным, но в нём что-то закрылось наглухо. Драко застёгивал рубашку, когда снова заговорил — голосом уже чуть мягче, с тем ленивым сарказмом, за которым у него всегда что-то пряталось: — Ты, Грейнджер, становишься сплетницей. Не удивлюсь, если скоро начнёшь варить зелье правды в каюте. Или зачитывать протоколы задом наперёд, в поисках тайного смысла. Она приподнялась на локте, сверля его взглядом. — Просто... хотела понять, — тихо сказала она. Он обернулся через плечо, усмехнулся. — Да, да. Я заметил за тобой эти вредные привычки. Надо тебе поменьше с Ирен общаться. Её паранойя заразна, а у тебя и так врождённая склонность к контролю. — Прекрати, — пробормотала она. — Не удивлюсь, если ты уже пыталась залезть в архив, — сказал Драко, небрежно, почти лениво, будто речь шла о чём-то малозначительном. Гермиона не ответила. Лишь опустила взгляд. — О, Мерлин, — усмехнулся он, — ты и правда… Конечно. Это так… в твоем стиле. Она села, запахнув халат. Руки упрямо сцепились на коленях. Хотела объясниться, но он её опередил. — Эйра, — не поворачивая головы, обратился он к потолку, голосом, в котором звучал невинный интерес, — за время миссии фиксировались запросы к секретным архивам? Небольшая пауза. В ней — щёлканье данных, вычисления, механическое молчание. А затем: — Да. Запрошена информация по экспедиции в системе Вальмир. Источник — терминал, зарегистрированный на Гермиону Дж… — Предательница, — прошипела Гермиона, глядя в стену. Щёки заливало жаром. — Ну конечно, — сказал Драко, уже глядя прямо на неё. Медленно, с нарочитым пренебрежением. — Это совершенно, абсолютно, невыносимо в твоём духе. Что дальше? Узнаешь размеры моей формы? Запросишь у комитета мое досье? — Я имела право знать, — сказала она с нажимом, сквозь стиснутые зубы. — Я знаю, что твои руны, скорее всего... оттуда, и это может быть связано с тем, что мы сейчас — — Нет, — перебил он. — Не связано, — повторил он, не глядя на неё. Он не любил извиняться. Не умел, если быть точным. Вот и сейчас между ними повисла плотная тишина. Она сидела, всё так же сжав руки на коленях, будто не знала — защищается или готовится к следующему удару. Драко медленно выдохнул. Его плечи поникли — почти незаметно, едва уловимо. Он развернулся. Подошёл, наклонился и коснулся губами её виска. — Чтобы ты не выбилась из колеи, — сказал он. — У тебя же день начинается. А ты капитан. Он выпрямился и пошёл к двери. А она осталась сидеть, с закрытыми глазами, ловя ещё секунду тепла от его губ на своей коже.

***

Сфера-созерцатель дрожала в воздухе, словно огромная капля ртути, удерживаемая в равновесии невидимыми силами. Внутри неё — легкое свечение, мерцание форм, как если бы сама реальность искала точку фокусировки. Над ней тянулись магические нити — тонкие, невидимые для большинства, но для Гермионы каждая из них была как струна её души, дрожащая от напряжения. Когда активация завершилась, сфера затихла, и пространство вокруг словно стало плотнее и спокойнее. Ни одного сбоя за последнюю минуту. Ни единого дрожания в восприятии. Экипаж будет спать без искажений. Гермиона покачнулась. Только на секунду, но её пальцы вцепились в ближайший металлический край. — Неплохо, — хрипло выдохнула она, — только немного кружится голова. "Немного" было слишком скромно сказано. Её магия отзывалась глухо и слабо. Как минимум четверть её личного запаса — того, что она берегла, как крошечное ядро своей внутренней силы — принесено в жертву артефакту, растворилась в куполе, который теперь мягко и надёжно окутывал весь шаттл. Драко стоял чуть в стороне. Смотрел на нее укоризненно. — Я в порядке, — сказала она, прежде чем он успел что-то сказать. Но в её голосе прозвучало то, что невозможно было спрятать: истощение и хрупкость. Он прищурился. Его рука почти невесомо легла ей на спину. — У меня в каюте, в нижнем ящике справа от иллюминатора, стоит флакон с тонизирующим зельем, — негромко сказал Драко, отступая на шаг. — Он мутно-зелёный, пахнет как сено. Один глоток, не больше. Гермиона кивнула, не споря, что уже было прогрессом. Он качнул головой в сторону отсека технического обслуживания: — Мне нужно десять минут покопаться в грязи реактивного двигателя с Ирен. Она говорит, что что-то там сгорает быстрее, чем должно. Возможно, это из-за скачка... или из-за нового магнитного поля. Не знаю. Отвернулся, но задержался ещё на мгновение. Посмотрел на неё через плечо — по-особенному: не как на капитана, не как на ту, что взяла на себя слишком много. Как на женщину, которая израсходовала часть своей сути ради других. — И да… не вздумай копаться у меня в каюте в поисках секретов. Склонил голову к плечу. — Их там все равно нет. Особенно с тобой поблизости. В воздух вплелась шутка с послевкусием настоящей заботы.

***

Гермиона нашла зелье без труда — флакончик стоял в углублении второго ящика, аккуратно, словно на пьедестале. Рядом лежала пара аккуратно сложенных перчаток из плотной темной ткани, шесть одинаковых перьев и обрезанный уголок пергамента с каллиграфически выведенной латинской фразой — nomen est umbra. Ни одного личного предмета, по которому можно было бы сказать: вот, это — его. Каюта казалась почти стерильной. Только геометрически точный порядок, слегка отталкивающий своей безупречностью. Гермиона присела за стол. Она активировала голографический терминал. Последний просмотренный файл: "Магическая архитектура Междуречья. Влияние шумерского кода на заклинательные формулы XXI века". Она недоверчиво фыркнула. — Кто бы сомневался. Нажала пару сенсоров — голографические окна пролистали каталоги. Статьи о космологических сбоях, ментальных структурах в состоянии переменных реальностей, и вдруг… "Формы внеземной магии: хронология подтвержденных встреч с иными". Следом — "Архив Казимира: зафиксированные параллели между человеческим разумом и инопланетными цивилизациями". И еще — "Засекреченные контакты: магические сигналы с окраинных систем. Теории и догадки". — Что… ты, серьезно? — пробормотала она. Драко Малфой. Ходячая насмешка. Скептик, глубоко зарывшийся в конспирологический архив. Гермиона качнула ногой под столом, как будто хотела подтолкнуть мысли. — Ты веришь в инопланетян, Малфой? Правда? Гермиона сидела, подперев подбородок рукой, и с каким-то неестественным спокойствием слушала голос, доносившийся из голограммы — он был ровный, почти гипнотический, как у научного диктора в старом архивном ролике. "…впервые я увидел его, когда мы вошли в секцию C-7, ниже уровня кислородной стабилизации. Ни один прибор не мог полностью зафиксировать его форму — но я… я знал...". Голографические волны дрожали, озаряя её лицо мягким голубоватым светом. В этот момент дверь за ней отворилась. — Всё-таки нашла, куда залезть, — раздался за спиной знакомый голос. — И что найти, даже там, где, казалось бы, пусто. Драко стоял в дверном проёме в одной тёмной футболке. Его кожа казалась светлее обычного из-за резких мазков сажи, оставшихся на лице и руках. Волосы растрёпаны. Запах горячего металла, реакторной пыли — от него буквально веяло машинным отсеком. Гермиона вскинула бровь, переводя взгляд на него. Её голос был ироничен: — Вы с Ирен случайно не забыли простое очищающее заклинание? Scourgify, уровень базовый. Он не ответил. Просто подошёл. Шаг. Ещё один. Затем его ладонь легла ей под подбородок, чуть сжав и приподняв, подстраивая её под себя. Он наклонился. И поцеловал. Глубоко, грубо, сжимая, с напором, словно хотел стереть весь воздух между ними. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Она сидела, он стоял, возвышаясь, приковывая к себе, утверждая своё присутствие без слов. Вкус металла, пыли и чего-то дикого — его поцелуй был частью этой территории, этого шаттла, этой реальности, в которой он — ось. Гермиона распахнула глаза и поймала его взгляд. Его губы скользнули к её шее, и он прикусил её кожу намеренно, оставляя метку. Она вздрогнула, почувствовала, как он тянет её вверх, подчиняется, поднимается — уже сидит на металлическом крае стола, руки сами обвивают его шею, словно ищут опору в этом хаосе ощущений. Но Драко не позволил ей утонуть в ласке. Одним движением он сжал её запястья, разъединил её объятие, удержал, не давая ни сантиметра свободы. Она попыталась пошевелиться, но лишь издала слабый всхлип растерянности. От жара, который разгорался внутри, поднимался от груди к шее и ниже, туда, где тактическая форма начинала казаться ловушкой. "Что за дурацкая игра", — мелькнуло в голове, но уже не было уверенности, что она хочет, чтобы он остановился. А он, будто прочёл её мысли, продолжая удерживать её запястья одной рукой, второй медленно потянул за молнию на спине её комбинезона. Ткань издала шорох. Он медленно стянул с неё одежду, почти церемониально, будто раскрывал древний артефакт, хранящий внутри что-то бесценное. Материя шуршала, как крылья насекомого, открывая её кожу. Гермиона сидела перед ним обнажённая, и в его взгляде промелькнуло что-то древнее и языческое, как у мужчины, впервые увидевшего богиню, смертельно прекрасную. Его рука отпустила ее запястья, и она мгновенно обвила его за шею. Он усмехнулся, почувствовав, как жадно она прижимается к нему, как будто его прикосновение — единственное, что держало ее в реальности. Он резко сжал ладонью её грудь. И, прежде чем она успела сделать следующий вдох, его зубы вонзились в её плечо — по-звериному остро и неожиданно. Он склонился ближе и снова ее поцеловал, сжав ее горло своей сильной рукой, на которой мерцали следы металлической пыли. Её дыхание дрогнуло. Либо он перекрыл ей кислород, либо она задыхалась от ощущений. Кончиками пальцев он провёл по внутренней стороне бедра — не спеша, в том месте, где все замыкалось и размыкалось. Она вздрогнула, резко вдохнула и доверчиво уткнулась в его щеку, дыхание сорвалось, и стоны, которые она привыкла удерживать за зубами, вырвались наружу, обнажённые и беззащитные, как она сама. Ей казалось, что он искусал ее везде — шея, плечи, грудь — оставил напоминание о том, кому она принадлежит. Одним движением он развернул её, спиной к себе, и опустил на край стола. Холодный металл коснулся её кожи, но она почти не заметила — всё внутри пылало, как перегретый реактор. Гермиона захлебнулась дыханием, пытаясь удержаться за гладкую поверхность. Его руки обвили её бёдра. Он прижался к ней сзади и его член, выпирающий под слоем жесткой ткани формы, прижался к ней. Он очертил указательным пальцем линию ее позвоночника, и когда он скользнул большим пальцем внутрь нее — она почувствовала себя распутной: из нее вырвался стон, а ноги почти сомкнулись. Тогда он прижался к ней всем телом — не оставляя ни шанса отстраниться, ни капли воздуха между ними, и его тяжелое дыхание ударило ей в шею, и он целовал каждый ее позвонок, и все ее существо сжалось в предвкушении. Перед тем, как новая волна накрыла ее с головой, она услышала звон расстегивающейся пряжки ремня. Он продолжал гладить ее там, где.. где всё это превращалось в одно большое эмоциональное напряжение, ни на секунду не прекращая, и когда он вошел в нее — по-настоящему — она услышала его хриплый стон, и почувствовала, как его рука снова потянулась к ее шее, и мокрый — из-за нее — палец теперь нахально гладил ее за ухом, пока другие прижимали ее шею к металлу. Она зажмурилась, вцепившись в край стола. Все слилось — горячее тело, тишина каюты, прерываемая бессовестными шлепками. Он двигался резко, почти жестоко, стирая между ними страхи, сомнения и воспоминания. Слёзы жгли глаза. Он держал её за талию, его горячее дыхание сбивалось, когда он прижимался к ней всем телом. Вся его сдержанность, всё холодное благородство, годами оттачиваемое — шло прахом. Здесь он всегда позволяет себе быть настоящим. Она порочно выгибала поясницу, чтобы почувствовать его глубже, и неосознанно подавалась ему навстречу, не понимая, как сильно это испытывает его выдержку, потому что он на секунду замер, прижимаясь лбом к ее спине, давая себе передышку. Горячее дыхание обжигало ее кожу. Она была на пределе. Он это знал. Скользнул рукой к ее клитору — пара движений — она содрогается, пока он сдерживает ее громкий неприличный стон ладонью, и чувствуя, что ее уже невозможно отличить от коллапсирующего остатка ядра звезды, он кончил сам. Его ладонь все еще прикрывала ей рот — пальцы, пахнущие металлом, жестко, почти с вызовом вжимались в ее кожу. Всё происходящее было спонтанным и агрессивным, но внутри — сдерживалось чем-то тонким и хрупким. Как будто он боялся, что если отпустит, если скажет хоть слово — всё треснет и обрушится. Теперь лишь тихое послевкусие. Его рука скользнула на затылок, и сжалась — не жестко — признавая: "да, ты настоящая". Гермиона резко обернулась, глаза яркие, щеки пылают. — Драко… Он смотрел на неё, не убирая руки с её волос. — Ты выглядела такой... интеллектуально развращённой. Голограммы, инопланетяне... как тут удержаться? — Ты... — она хотела оттолкнуться, но в ней не было злости, только дыхание, ещё не вернувшееся в ритм. — Придурок. Драко провёл пальцами вдоль линии её позвоночника — медленно, лениво, будто проверял, как ещё она может реагировать. От его прикосновений всё внутри стягивалось в тугую пружину. — Как бесстыдно ты выглядишь, Грейнджер, — проговорил он с тем же самодовольным тоном, как будто констатировал факт, вроде температуры в отсеке. Он будто только сейчас заметил, что всё ещё держит её — сжимает тонкую талию. На секунду замер, будто колебался: отпустить или остаться в этом точном моменте навсегда. Потом — резкий вдох. Отступил, позволяя ей выпрямиться, и она сделала это неторопливо, движения — почти театральные: волосы спадают на лицо, руки опираются на стол, бедра подрагивают от напряжения. Она обернулась, отводя прядь с щеки. Драко застегнул ширинку с неторопливым движением, будто за всем этим не стояло ничего бурного и неостановимого — лишь ещё один момент в череде. Он откинулся в кресло, то самое, на котором ещё несколько минут назад сидела она, и теперь с ленивым интересом наблюдал, как Гермиона всё ещё стоит у стола — обнажённая, дыхание не вернулось в норму, а в груди комом поднималось смущение. Она метнулась взглядом к форме, брошенной рядом, и потянулась к ней, но не успела — его рука мягко и уверенно легла на её запястье. А потом, почти играючи, он притянул её к себе и усадил на колени, как будто это было совершенно естественно. Она замерла. Горячая кожа прижалась к его футболке, липкой от пота и пыли, волосы упали ему на грудь. Она чувствовала себя по-дурацки, как будто попала в сцену, к которой не знала реплик. Он склонился к её лицу, коснулся поцелуем края челюсти — легко, почти невесомо. Потом — ухо, затем — волосы. Он гладил её медленно, будто успокаивая не только тело, но и что-то внутри, — и, к её удивлению, это срабатывало. — Сейчас покажу тебе кое-что, — пробормотал он, всё так же не спеша. — Очень, очень глупую штуку. Он протянул руку к консоли, не вставая. Голограмма ожила. Внутри кадра — щуплый, лысеющий мужчина в расстёгнутом халате с пижамой под ним, смотрящий в камеру с фанатичным блеском в глазах. «...И тогда, — говорил он взволнованно, — они вышли со мной на телепатическую связь. Белые. Высокие. В серебряных ботинках. Сказали, что я должен срочно построить в ванной комнате портал из зубной пасты и старых газет. Иначе, цитирую, "внутригалактическая бухгалтерия рухнет"». Гермиона уставилась. Потом рассмеялась, уткнувшись лбом в его шею. — Откуда ты вообще это берёшь? — Ты удивишься, сколько мусора можно нарыть, если вместо сна у тебя бессонница и доступ к архивам академии. — Серьёзно? Он пожал плечами, чуть сильнее прижимая её к себе. — Не всё же тебе копаться в отчетах об исчезнувших экспедициях. Иногда и мне хочется... чего-то бессмысленного. Он поднял её на руки неожиданно легко, как будто она ничего не весила. Простыня шуршала, когда он аккуратно уложил её на кровать, подоткнул ткань с одной стороны, потом с другой, как будто это был не военный шаттл в чужой системе, а обычный вечер в безопасной спальне. Она потянулась к нему, пальцы скользнули по его животу, зацепились за край футболки. — Иди ко мне, — прошептала. Он мягко остановил её жестом. — Я весь грязный, Грейнджер. — Как ты вообще умудрился настолько испачкаться? — нахмурилась она, откидываясь обратно. Он усмехнулся, присел рядом на край кровати, но говорить начал не сразу. — Стоял по пояс в техотсеке, в одном из карманов доступа. Там такой узел, что даже лампа мигала, как проклятая. Представляешь? Она кивнула. — Закатал рукава — пришлось лезть вручную. Контур реактивного заземления дал скачок. Один из контактов обгорел. Пришлось его выковырять плоскогубцами, отшлифовать и вставить новый. Пальцами. С флуоресцентной медью. Всё на ощупь. — И ты, конечно, никого на помощь не звал? — тихо усмехнулась Гермиона. — Да. Магия там не работает, а пальцы — универсальный инструмент. Удивительно, на что они способны, — он на секунду взглянул на свои ладони. — Даже Ирен покачала головой: "Никакая магия так точно не подгонит контакт. Только твои пальцы". Гермиона приподняла бровь, села, придерживая простыню, и, не сводя с него взгляда, медленно уточнила: — Она прям так и сказала? Он на секунду замер, будто не сразу понял, а потом медленно повернул к ней голову. В его глазах блеснуло нечто ленивое и чуть дразнящее. — С этими самыми словами, Грейнджер, — протянул он с таким драматическим пафосом, что это само по себе уже звучало как насмешка. — А потом добавила, что, возможно, стоит меня закрепить в техотсеке навсегда. На правах священного артефакта. — Прелестно, — буркнула Гермиона, откидываясь обратно и глядя в потолок. — А ты ей что? Он наклонился ближе. — Сказал, что меня уже заняли, — прошептал он, почти касаясь губами её уха, и добавил, чуть громче, — но если ты продолжишь в том же духе, подумаю над временной арендой. — Ты просто… — предостерегающе. Он поднял руки в шуточной обороне. Встал, и направился в сторону душа. Уходя, всё же бросил через плечо, со смешком: — Хотя тебе, если честно, идёт эта ревность. Дверь за ним закрылась, оставив Гермиону в тишине. Горячая вода стекала по плечам, сбивая тени металла, запах графитовой смазки, чёрную пыль, её прикосновения, своё — неожиданное, грубое, слишком острое — желание. Он закрыл глаза, подставив лицо под струи. Пальцы разжались только сейчас. Он до сих пор чувствовал, как она сжималась под ним. Как выгибалась, не пытаясь спрятаться. "Держать дистанцию", — шепчет старая привычка. "Никогда не повторяй. Никогда не считай это чем-то большим." "Поздно" — отзывается что-то совсем другое. Он опёрся лбом о холодную плитку, и вода стекала по спине — туда, где снова заныли старые руны. Он знал: если хоть немного расслабиться, они заговорят. Напомнят. Всё, что он хотел бы забыть. Ещё пара минут. И он вернётся. К ней. К этой проклятой миссии. И к себе. Она лежала на боку, не двигаясь, прислушиваясь к далёкому шуму воды. Где-то за переборкой — Драко. Настоящий и уязвимо человеческий. Пальцы сжали край простыни. Чувства были не упорядочены, будто кто-то раскидал их по полу, как детские игрушки, и ушёл. Её сдержанность — вывернута. Самообладание — продано за звук его дыхания. Гермиона осмотрела каюту. Голограмма на столе все еще мерцала — тот нелепый мужчина с интервью, сбивчиво рассказывавший о гуманоидных стражах Восьмого кольца, которые "запретили Земле пользоваться кофеином, потому что он искажает астральную карту мозга". Она засмеялась. Не могла удержаться. Драко в своём стиле — бросить её голую и смущённую, и тут же включить что-то абсурдное. Она зажмурилась. Улыбнулась чуть горько. За стенкой выключилась вода и стало очень тихо.

***

Он вошел в каюту, на ходу вытирая волосы полотенцем. На нем были только шелковые пижамные штаны. Кожа всё ещё блестела от влаги, по ключице бежала капля воды. Он выглядел свежим и при этом усталым. Гермиона чуть приподнялась в постели, кутаясь в простыню, будто забыв, что он уже видел ее… целиком. Он улыбнулся. — Ты ещё здесь, — сказал он, будто это было неожиданностью. — А ты думал, я сбегу? — голос у неё чуть охрип. Он бросил полотенце на спинку кресла. — Нет, — почти ласково. Он подошёл к кровати, опершись рукой о край матраса, навис над ней. От него пахло паром и мылом. — Ну как ты? — Пока ты мылся, я посмотрела интервью. Он ухмыльнулся: — Про запрет на кофеин? Это же гениально. Он медленно сел на край кровати, близко. Простыня натянулась между ними, как нерв. Гермиона наблюдала, как его пальцы коротко провели по её колену вполне… привычно. Как будто он имел право. — Не стыдно? — спросил он, почти лениво. — Пользоваться моей голограммой. — Ты мог поставить пароль на свой терминал. — Это была ловушка и ты в нее попалась, Грейнджер. "Да. Я попалась". В этот его голос — ленивый, с примесью стали; в эту привычку расставлять детали, как чары по периметру; в его безупречно выверенный контроль. Он опустился рядом, откинувшись спиной на подушки, и посмотрел на неё сбоку. Она хотела что-то сказать — что-то остроумное — но не смогла. — Я сделаю тебе чай, — вдруг сказал он. — Ты умеешь? Он щёлкнул пальцами, и чайный набор появился на мягкой поверхности кровати с тихим шелестом — будто воздух сам бережно положил поднос с фарфором и стеклом перед ней. Гермиона откинулась назад, на изголовье, наблюдала за ним с почти детским интересом. Драко устроился напротив, обхватив её ноги своими бедрами — жест не нарочито интимный, скорее, как у человека, привыкшего подстраивать пространство под себя. Он поставил поднос так, чтобы она могла видеть каждое движение его рук. Сосуды на нём были разные: глиняный чахай, стеклянная гайвань, серебряное сито с тонкой резьбой и пиалы — простые, матовые, с краями, загнутыми словно лепестки. — Китайцы считают, что хороший чай — это диалог, — сказал он негромко, поливая кипятком посуду. — Диалог между травой и человеком. И если соединить траву с магией — можно услышать, что она говорит. Он не спешил. Капли сливались в тонкий пар, наполняя воздух ароматом почвы после дождя. — Это пуэр, — продолжил он, беря тёмные, будто закопчённые листья. — Его делают из зрелых листьев, с выдержкой. Он тёплый, заземляющий. Иногда слишком честный. Вот улун — его вкус зависит от высоты, на которой собрали листья. Чем выше, тем тоньше вкус. Мне он напоминает разговор с человеком, которого не можешь понять с первого раза. — А вот — жёлтый чай. Редкий. Его почти никто не пьёт. Он медленный, задумчивый, раскрывается, только если дать ему время. Как ты. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось. Он аккуратно добавил несколько тонких лепестков какого-то магического растения — Гермиона его не узнала. Пара прожилок светилась в воде, будто чай сам начал дышать. — Этому меня научили во время одной экспедиции китайские магистры. Мы застряли на границе Юньнань на шестнадцать дней. Им запрещено использовать палочки, но они умеют связывать магию и чай. Через дыхание, через воду. Я думал, будет скучно. А оказалось — всё наоборот. Магия, которую ты пьёшь, говорит с телом — не с разумом. Он подвинул к ней одну из пиал. Взял свою, молча, и, не торопясь, вдохнул аромат. Гермиона сделала глоток. Вкус был… странный. Пряный и чуть тёплый, как прикосновение под одеялом, когда думаешь, что замёрз. Что-то шевельнулось внутри — напряжение, усталость, обрывки недоверия — и стало мягче. Словно чай погладил её изнутри. — Что это? — прошептала она, будто боялась спугнуть это состояние. Он смотрел ей в глаза. — Это смесь, — сказал он спокойно. — Успокаивает, но не усыпляет. Пробуждает ясность. Хорошо работает, если ты подавляешь раздражение или ревнуешь. — Нахал, — пробормотала она, отводя взгляд. Он усмехнулся и сделал ещё один глоток. Она допила, наблюдая, как он пьёт вместе с ней, не отводя взгляда. Этот момент — как тихий, почти нечестный ритуал: между сексом и разговором, между двумя осознаниями — того, что она попалась, и того, что не хочет сбежать. Гермиона медленно поставила чашку обратно на поднос. — Расскажи мне, — тихо сказала она. — О магии Востока. Мне почти не доводилось сталкиваться с ней. Только теоретически, в архивах. Драко взглянул на неё поверх чашки, чуть прищурившись, как будто оценивая, с чего лучше начать. Он устроился перед ней — не просто близко, а почти на ней: его бёдра обвили её щиколотки, как невидимые кольца заклинания, и теперь он властно держал её в этой случайной позе. — Там всё иначе, — начал он, глядя на лёгкие завитки пара над чайником. — У нас магия — инструмент. А у них — дыхание. Часть мира, в котором ты растворяешься, а не контролируешь. Он провёл пальцами по краю чашки, точно вычерчивая какой-то древний символ. — У них почти нет палочек. Они работают через внутреннюю энергию — ци, через чай, жесты, ритуалы. — В монастыре, где я был, ни один маг не произносил ни одного заклинания, но я видел, как один из них поднимал воду с поверхности лотоса просто вздохнув. Гермиона чуть наклонилась вперёд. Смотрела на него, на поднос, на чай, на тихое движение его рук. — Это… красиво, — сказала она. Он откинулся немного назад и улыбнулся, не без тени иронии: — Ты бы там с ума сошла. С твоей потребностью всё раскладывать по полочкам. Он щёлкнул пальцами, и поднос, преграждавший пространство между ними, исчез, как рассеянный туман. Гермиона прижимала край простыни к груди. На её плече виднелись тонкие, едва покрасневшие следы его зубов. Глаза сияли тем же светом, каким иногда светится поверхность воды под луной. Он смотрел на неё, будто видел впервые. Он потянулся к ней медленно, почти почтительно, обхватил её шею ладонью, провёл пальцами по коже. Поцеловал в уголок губ, как если бы прикладывался к иконе. — До одури, — выдохнул он, почти не отрываясь, — мне постоянно хочется тебя кусать. И в его голосе не было насмешки. Только странная, леденящая своей искренностью одержимость. Посмотрите — не просто картина, а вихрь. Всё здесь — движение, соблазн, паника и экстаз. Европа — не аллегория, не символ, а девушка, живая, юная, ошеломлённая. Она ещё не знает, боится ли. Взгляд — в небо, в пустоту, к тем, кто уже не поможет. А Зевс… Посмотрите, как Тициан превращает могучего бога в быка, гладкого, белого, почти невинного. Он крадёт её с такой грацией, будто всё это — танец. Вокруг — море, почти безбрежное, и амуры, и развевающиеся ткани — они создают ощущение, что всё уже унесено ветром. Европа — центр вихря, и в этом вихре — пробуждение. И тревога, и первый жар. А цвета… О, эти цвета! Небо, как потемневшее вино. Плащ — огонь. Кожа — фарфор, освещённый закатом.