Глава 15

Гермиона первая вышла за пределы купола. На ней — тактическая форма, а через плечо, плотно притянутая к боку, висела небольшая походная торба, зачарованная изнутри расширяющим заклинанием, чтобы вместить всё необходимое для выхода за пределы базы. С вечера она аккуратно собрала туда всё, что могло понадобиться: восстановители, магические маркеры, переносной щит, минимум инструментов. Тихая уверенность, с которой она перетягивала ремни, помогала отгонять нарастающую тревогу. За ней, не торопясь, вышел Драко. Они молча пересекли гравийное поле и двинулись на юг, к хребту. Он был невысоким, больше похожим на обломки древних скал, разбросанных в хаотичном порядке. Трещины между ними оплетали корни местных растений, застывших в вечной молитве к немилосердному небу. Гермиона шагала уверенно. Время от времени она оглядывалась. Позади, через тонкую пелену утреннего марева, маячила их база — маленький, упрямый островок человечности, цепляющийся за чужую землю. С каждым шагом её очертания становились всё меньше, всё зыбче, пока она совсем не растворилась в пыльной дымке. Драко краем глаза следил за Гермионой. Он почувствовал, как в груди поднимается что-то странное — неуверенная попытка вытянуть их обоих из этой тишины. — Когда-то, — негромко сказал он, — я запустил Аваду в космос. Гермиона не остановилась, но на мгновение её шаг стал медленнее. Она посмотрела на него через плечо коротким, полным недоверия взглядом, словно сомневалась, правильно ли она его услышала. Он продолжил с тем ленивым тоном, который мог скрывать под собой что угодно: — Просто... было интересно, как далеко она полетит. В вакууме нет сопротивления, нет атмосферы. Он чуть усмехнулся. — Луч шёл очень долго, а потом просто исчез в чёрном, как будто его и не было. Гермиона ничего не ответила. Она отвернулась, продолжив идти вперёд, с тем упрямым, чуть напряжённым достоинством, которое Драко знал слишком хорошо. Он чувствовал её терзания, чувствовал в сдержанной осанке всю усталость, обиду, страх — всё, что она носила в себе и чему не позволяла выйти наружу. Он сжал губы, убирая руки глубже в карманы тактической куртки. И, быть может, луч, запущенный в пустоту, был единственным честным признанием в том, как бессильно иногда всё, что они делают. Спустя минуту Гермиона тихо заговорила: — Ты говорил мне о Востоке... о том, что там магию не воспринимают как инструмент. — Она сделала короткую паузу, словно сверяясь с собой. Драко молчал, слушая её монолог. — И я всё больше думаю, — продолжила Гермиона, — что здесь, на Кассий-Бете... Или в самом космосе, всё устроено так же. Магию нельзя разобрать на атомы. Её невозможно увидеть под микроскопом, как мы надеялись. Мы всё время думали, что управляем ею, что это талант, везение — родиться теми, кто может творить заклинания. Она обернулась. В её глазах была глубокая, почти физическая тоска по чему-то недоступному. — Но, может быть, — сказала Гермиона, — всё наоборот. Это не мы управляли магией. Это магия собирала наши атомы. Искала среди триллионов комбинаций те, через которые могла звучать. Когда они пошли дальше, вдоль переломанной кромки кратера, тени их тел растягивались на пыльной земле, переплетаясь, как две ветви одного дерева. Пыль тянулась за их сапогами тяжёлыми, ленивыми полосами. Далеко внизу у подошвы уступа эта пыль собиралась в редкие смерчи-струны, срывалась под порывом ветра и рассеивалась, не успев коснуться горизонта. Воздух над каменным карнизом дрожал, словно над расплавленным металлом. Гермиона заметила разрыв первой: она остановилась так резко, что Драко, шагавший сзади, вынужден был повторить её движение, и несколько камней, вывернутых из трещин их подошвами, прокатились по склону. Перед ними лежала темная матовая вмятина в самом воздухе: внутрь этого пятна камни будто втягивались, теряя кромки, а линии дальних отрогов раздваивались и расходились. Дышать здесь оказалось труднее, чем наверху: воздух, набухший этой зыбью, уплотнялся и холодил горло. Чувствовалось чужое присутствие, точнее, даже, чужая привычка пространства существовать иначе, по законам, которые сама планета забывала именно здесь, на этом крошечном клочке своего тела. Гермиона вынула из торбы тонкий датчик, зажав его стержень между пальцами так крепко, что костяшки побелели. С каждым вдохом её руки дрожали сильнее. Она медленно протянула датчик к зыбкой пустоте. В тот миг, когда металлический наконечник пересёк невидимую грань, он исчез в беззвучном обрыве. Две холодные секунды, и наконечник вернулся, но металл его потускнел и как будто стал старым, изношенным веками прикосновений, словно эта сталь прожила длинную чужую жизнь, пока находилась по ту сторону вмятины. Она опустила руку, датчик все ещё звенел едва ощутимо, и это дрожание передавалось суставам, ползло по предплечью к плечу. Воздух между ней и пятном приглушенно дышал, так, что невольно вспоминалась темная пасть подземного существа, веками спящего в тёплом грунте. — Чувствуешь? — шепнула она, и её голос сорвался в лёгкой хрипоте. Драко кивнул. Он изучал пятно так же пристально, как изучал бы противника. Минуту они стояли молча. В этом молчании пульсировало ощущение пустоты, как если бы за дрожащей пеленой вовсе не было мира, не было земли, не существовало истории. Будто там что-то оборвалось, и оставшийся овальный разлом затягивался чужим, медленно стекающим мраком, чтобы укрыть дыру шёлком небытия. Тишина сделалась напряжённой, ровной до тошноты, правильной до холодного укола под сердцем. — Если я не ошибаюсь, — проронила Гермиона, — люди на станциях не просто исчезли. Драко не отвёл взгляда от искажения. — Их переписали, — мягко подтвердил он, и в этом согласии было лишь утомлённое признание очевидного. — Включили в новую ткань реальности — она проговорила слова, будто выдавливала их из загустевшего воздуха. Датчик дрогнул в её руке. Она почти уронила его, вбивая координаты в маяк, который тускло вспыхнул синим огоньком. Мир рядом казался прежним лишь издалека. — Альварес, станции,— продолжила она, роняя глухие слова одно за другим. — Мы искали следы или... тела. Но они просто больше не здесь. Она поймала себя на почти безумной мысли: сделать шаг вперёд, пересечь морозную, вздрагивающую границу и провалиться в ту тишину, где даже воспоминания о собственном существовании растворятся. Сердце в груди дало резкий, тяжёлый толчок. Гермиона отступила на шаг, еле заметно, но того было достаточно: пространство отпустило, воздух стал капельку легче. Драко зеркально повторил её движение. — Уходим, — сказала она. Шаг за шагом они отодвигались от зева зыбкости, не позволяя взгляду задержаться на мерцающем пятне. Купол базы, далёкий, казался сейчас единственным островом старой реальности, и Гермиона, ощущая, как с каждой секундой дрожь в спине слабеет, одновременно понимала: мир, остающийся за их спинами, уже перестал быть их миром; тишина в том краю уже не знала их имён, а память о них медленно таяла. А может быть, подумала она, стискивая ремень торбы, они и сами перестали быть собой — здесь, в чужой геометрии пространства. И всё, что у них осталось, — это сделать ещё один шаг, пока почва под ними всё ещё помнит значение слова "шаг". Они возвращались медленно, по склонам, где пыль густыми волнами перекатывалась у их ног, цепляясь за сапоги, за края брюк, словно сама планета не хотела отпускать их обратно. Далеко за спиной мерцал искажающийся пузырь. Гермиона шла первой. Пальцы её иногда сжимались в кулак. Драко молча шёл следом. Он был похож на человека, который чувствует угрозу, но знает, что сейчас нельзя бежать. База, защищённая куполом, маячила вдали, маленькая и неправдоподобная, словно нарисованная в другом, более простом мире. Купол тусклее и хрупче. Пульсация его границ шла неровно, иногда замедляясь, иногда будто срываясь. Гермиона остановилась на мгновение, прикрыв глаза от ветра. Ей показалось, что контуры ландшафта сдвинулись. Совсем чуть-чуть. Как будто-то горизонт теперь был на долю градуса ниже, чем был утром, а каменные пласты, по которым они шли, стали длиннее и шире. Драко остановился рядом. В его взгляде не было вопросов, только напряжённая проверка реальности. Они не обменялись ни словом. В этой тишине было больше тяжести, чем могло бы вместить любое объяснение. Пыль, гоняемая ветром, скользила по земле длинными тенями, и Гермиона впервые за все дни ощутила, что эти тени не принадлежат вещам, которые их отбрасывают. Они живут своей жизнью, своими траекториями, потому что мир начал отслаиваться от себя самого, как старая кожа. Они продолжили путь.

***

Переходный коридор встретил их тусклым, неуверенным светом потолочных панелей. Лампы работали ровно, но казались выдохшимися, будто за короткое утро успели состариться на десятилетия. Гермиона первой переступила через магнитный порог и остановилась: пол узкого шлюза хранил тёплую, почти уютную сухость базы. За спиной тихо защёлкнулся затвор: Драко скользнул внутрь. Пакс обернулся от панели, его взгляд был внимательным. — Вы оставили маяк, — произнёс он, больше констатируя, чем спрашивая. Гермиона кивнула. Ирен, сидевшая у дисплея, повернула голову. — Что это было? — спросила она осторожно. — Разрыв, — тихо сказала Гермиона. — Ткань пространства здесь нестабильна. И, кажется, уже не принадлежит законам, к которым мы привыкли. Там слой мира сдвинут и наложен на другой, будто слипшиеся страницы. Ирен, прихватив двумя пальцами защитный браслет, медленно склонилась над главным дисплеем, выводя карту последнего трека: — Если это только слой, мы можем обойти его… — Не слой, — тихо возразил Драко. ­ — Просто магическое искажение? Выброс? Драко качнул головой. — Если бы это был просто выброс, мы бы увидели следы разрушения. Жечь, ломать, крушить — вот что делают выбросы. Он наклонился к столу, упёрся кулаками в поверхность. — А там... пространство как будто переплелось само с собой. Слоёв несколько, они дрожат друг в друге. Ирен медленно, словно боясь торопить события, произнесла: — Это то, о чём говорила Гермиона... Параллельные потоки. Гермиона вдохнула глубже. Слова лежали на языке тяжёлым камнем. Но молчать было нельзя. Гермиона медленно коснулась стола ладонью, словно искала под поверхностью холодного металла пульс собственной крови, чтобы связать убеждённость с реальностью, которая уже начинала рассыпаться. — Есть ещё кое-что, — сказала она, голосом, в котором уже звучала усталость обречённости. — С самого начала нашей миссии что-то было не так. С момента выхода из гиперскачка... С момента, когда я очнулась после потери сознания. Гермиона сжала ладони в замок. — Капитан Альварес. Пустота. Пакс моргнул. — Кто? Ирен тихо переспросила: — Какой капитан? Тишина затянулась. Ирен выпрямилась, взгляд её помутнел в попытке вытянуть из памяти образ, имя, хотя бы крошечную ниточку, ведущую к человеку, которого там не было. Пакс нахмурился. Гермиона смотрела на них, ощущая, как внутри растёт ледяной страх. — Альварес, — повторила она глухо. — Настоящий командир экспедиции. Мы шли сюда под его руководством. Я должна была быть только советником. Не капитаном. Я не была вашим командиром, пока он... Она осеклась. Пока его не стёрли? Пакс и Ирен переглянулись. Их лица были полны искреннего непонимания. — Гермиона, — осторожно сказал Пакс, — ты была капитаном с самого начала. Когда мы собрались на борту, ты вела первый инструктаж, распределяла задачи, планировала маршрут. — Мы никогда не слышали о каком-то Альваресе, — добавила Ирен, голос её был тихим, почти жалобным. Гермиона шагнула назад, словно от удара. Всё внутри неё кричало: это ложь. Она закрыла глаза на мгновение. Увидела перед собой его образ. Услышала его голос. — Потому что бортовой журнал перезаписан, — проговорила Гермиона и почувствовала, как дрогнул в груди хрупкий каркас самообладания. — И ваше сознание… ваше прошлое… тоже переплелось. Слова падали тягучими каплями, и каждый звук, казалось, увеличивал вес воздуха. Драко стоял неподвижно, но пальцы его плотно смыкались на спинке стула — единственный жест, выдающий напряжение. Ирен медленно обвела взглядом стены, приборы, карты, как будто проверяла, все ли углы базы вписываются в ненарушенную геометрию. Голос её, когда прозвучал, едва дрогнул: — Ты всерьёз говоришь, что нас… переписали? Что мы — не мы, а новая версия, в которой нет... Альвареса? — Может быть, переписали воспоминания, я не знаю, — ответила Гермиона. — Чтобы не было пустоты. Реальность латала себя, и самой прочной ниткой оказался самый простой ответ: я — капитан. Пакс сделал едва заметный шаг назад, будто ощутил под ногой сдвиг почвы. Он покачал головой, упираясь ладонью в ребро терминала: — Это… невозможно проверить. Мы помним только тот ход событий, который имеем. Внутри модуля загорелся индикатор изменения атмосферного давления, приглушённо вспыхнул и тут же погас. Свет ламп качнулся едва заметно — этого хватило, чтобы Ирен быстро перевела взгляд к потолку: приборы работали, но напряжение в сети будто упало. — Первый маяк фиксирует расширение, — сказала она, глядя на новую строчку статуса. — Данные плывут. Гермиона глубоко вдохнула. — Мы успеем поставить второй маяк до заката, — произнесла она. — Нам нужно знать скорость расползания. Пакс медленно кивнул, и его жёсткое недоверие сменилось готовностью шагнуть туда, где земля уже трещит. Ирен провела пальцами по браслету, задержала их на тусклом камне зачарованного узла, потом коротко сказала: — Если всё, что у нас осталось — это возможность помнить друг друга, давайте хотя бы удержим эту память настолько долго, насколько можем. В этот момент лампы снова качнулись, и по стенам пробежала тонкая вибрация, напоминающая вздох огромного спящего существа. Никто не произнёс ни слова: всех четверых одновременно окатило ледяным осознанием, что воздух внутри базы теперь может лгать. Но выйти из этого затянувшегося мгновения надо было быстро. Перед тем как солнце Кассий-Беты начало опускаться за зубцы хребтов, Гермиона и Драко успели добраться до узкой долины, зажатой между корявыми базальтовыми башнями. Там, на дне пересохшего русла, они заметили ещё одну странную впадину. Маяк водрузили прямо туда. Синий огонёк импульса вспыхнул и тут же потускнел: как тяжёлая бархатная занавесь душит шёпот сцены. Одновременно глаз уловил дрожь: русло на миг стало глубже, тени от скал легли под другим углом, и в сухом воздухе прозвучал короткий, глухой щелчок — будто рядом треснула невидимая створка. Но всполох угас, и картина вернулась к прежней неподвижности. Они быстро сделали отметки и ушли до того, как начались сумерки.

***

На орбите, в командном отсеке шаттла "Восход", светил только верхний экран, отбрасывая жёлто-серые блики на лица троих. — Вторая точка за сутки, — произнёс Азиз, увеличивая изображение. — Сигнал провалился на семьдесят процентов в первые же секунды. То же падение, что и у утреннего маяка, только быстрее. Хирон склонился ближе к панели. — Сдвиг фазовый, — тихо сказала Юна. — Слой за слоем. В динамике коротко зашипел открытый канал. Голос Ирен, глухой от поверхностных помех, прорезал тишину: — "Восход", подтверждаем установку маяка. Картинка у вас? Азиз кивнул больше самому себе и нажатой кнопкой дал сигнал-подтверждение. Потом повернулся к близнецам: — Я боюсь, что завтра их купол может не выдержать. — Снизу они почувствуют изменения раньше нас, — заметил Хирон. — Нужно держать канал открытым постоянно. Юна, перебирая косу, спросила: — А если начнётся провал? Если их маяки замолкнут разом? Азиз посмотрел на неё: в глазах отражался одинокий график, дрожащий в такт дыханию системы жизнеобеспечения. Он не знал, что ей сказать.

***

Ночь над южным хребтом спустилась бесшумно. Дальний свет солнца угасал за скалами, оставляя едва заметное кровяное мерцание по краю горизонта. Гермиона едва успела разжечь портативный источник тепла, когда над их головами раздался резкий щелчок, хрупкий, словно ломалось тонкое стекло. В полумраке вокруг вспыхнула слабая, почти незримая рябь. Слой воздуха, уловимый боковым зрением, содрогнулся, и на миг показалось: очертание модуля сдвинулось на несколько сантиметров в сторону, оставив за собой смазанную тень. — Похоже, поле уже бьёт прямо у нас над головой, — пробормотал Пакс. Он стоял у складного стола, стараясь не выронить из дрожащих рук спутниковый приёмник. Ирен медленно вбивала параметры в портативный консольный модуль, каждый шаг проверки подтверждая двумя жестами, как будто двойное подтверждение могло удержать что-то на своих местах. Драко смотрел в иллюминатор. — "Восход", база, приём… — тихо вызывала Гермиона. Ответа не последовало: только белёсое шипение. Она посмотрела в сторону Драко, удерживая рацию обеими руками, стараясь ещё раз протолкнуть сигнал к орбите. Шипение сменилось коротким скрипом, похожим на царапанье иглы. Затем — несколько нечётких звуков, но разборчиво проявились только четыре слова: "…Маяк… – семьдесят… – провал…". Этого хватило, чтобы Ирен вздрогнула, перехватив взгляд Гермионы. — Маяк просел окончательно, — сказала Ирен, вслушиваясь в гул за плечами. — Следующее искажение может пройти через саму базу. — Мы не можем отвести стабилизатор ближе? — спросил Пакс, поднимая голову. Драко покачал головой: — Ближе — значит внутрь. Если эта точка схлопнется, стабилизатор станет ещё одной иглой, которую втянет в новую ткань. Гермиона уселась на край стола, взяла торбу, заглянула внутрь и не сразу узнала собственные инструменты: латунный штангенциркуль распадался перед глазами на блеклые, прозрачные силуэты, будто показывал сразу две возможные формы. Она моргнула — предмет вернулся к привычной плотности, но сердце вздрогнуло: теперь каждый взор на вещи требовал подтверждения, что они действительно здесь, а не по другую сторону едва зримой морщины реальности. — Пока мы чувствуем землю под ногами, — проговорила она, — у нас есть шанс. Но связь с "Восходом" важнее всего. Если орбита перестанет получать координаты маяков, они даже не поймут, что именно провалилось. Мы исчезнем и они будут следующими. Сказав это, она наконец услышала тихий хлопок в рации, будто кто-то ушёл с канала, и сразу же вернулся. Секунда белого шума — и голос Азиза, хриплый, на грани слышимости, прорезал эфир: — "Орион", слышу обрывочно… сигнал маяка падает… пытаемся удержать канал… отчёт через… — а дальше снова хрип, и только раз в конце фразы-призрака прозвучало: — …держитесь. Драко посмотрел на Гермиону и она ответила ему напряжённым, но ясным взглядом. Они оба знали, что ночь только начинается и утро, если придет, может быть уже на другом витке пространства‑времени. Пока пыль снова собиралась в тяжёлые клубы и закрывала дальний край долины, они начали готовить второй комплект оборудова­ния — запасной маяк, дополнительный щит и простой бумажный журнал, куда Гермиона занесла заметки: даты, время, ощущения, цвета. Даже если цифровые носители станут двоиться и стираться, рукописная чернильная линия будет последним подтверждением, что хотя бы кто-то в этой точке реальности ещё помнит свою форму и своё имя.

***

Гермиона сидела у узкого иллюминатора своего жилого модуля, сжав в руках колени, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Снаружи всё казалось зыбким — купол едва различимо подрагивал, а за его границей ландшафт выглядел так, будто мир потихоньку плавился, теряя чёткость, расползаясь, как тающий воск. Шаги, мягкие, приглушённые тактическими ботинками, нарушили тишину. Драко остановился рядом, не сразу садясь, прислушиваясь к тому, как это пространство меняется от его присутствия, и только потом опустился на скамью рядом. Гермиона заговорила первой. — Всё это время я думала, что мы ищем артефакт. Ты говорил, что это артефакт. Она слегка усмехнулась. — Но это переплетение материи и магии, которое не остановить и не понять до конца, Драко, — продолжила она, не глядя на него. Он молчал, только медленно сжимал и разжимал пальцы, как будто гнал по венам кровь, не давая ей застыть. Гермиона медленно подняла глаза. — Магия строит новый мир, шаг за шагом переписывая старый. И люди... — Она осеклась на мгновение, затем выдохнула. — Люди здесь — просто материал. Их втягивают, стирают границы их "я", используют сознания для сотворения чего-то иного. Драко вскинул голову, наконец встречаясь с её взглядом. Его лицо было закрытым, но в глазах стояла тяжёлая, горькая ясность. Он понимал. Понимал с самого начала, когда увидел первые следы исчезнувших. Гермиона опустила взгляд обратно к мутному стеклу, где купол базы дрожал. И в этом пульсе, казалось, слышался не инженерный надлом, а предчувствие утраты. Как в Александрийской библиотеке перед пожаром, когда свитки ещё хранили истину, но в зале уже шагали чужие, не умеющие читать, и всё будущее стало сожжённым прошлым. — Мы для неё просто ошибка, — сказала она почти шёпотом. — Если мы останемся здесь слишком долго, она перепишет и нас. Драко продолжал молчать, только чуть наклонился вперёд и опёрся локтями на колени. — Сейчас самое время, — прошептала она, — честно сказать, зачем ты здесь, Драко. Драко чуть откинул голову назад, пальцы вцепились в край скамьи не крепко, но достаточно, чтобы побелели костяшки. Он хотел сказать, что это просто работа, миссия, очередной контракт. Хотел — и понял, что слова лягут на пол мёртвыми насекомыми, потому что самое ядро ответа лежало далеко за пределами логики. Перед внутренним взором поднялся вихрь картин — резких, сбивчивых, пахнущих чужой сетью воспоминаний, будто не прожитых, а навязанных. Гиперскачок. Он один. На спине горят руны. Сознание расслаивается, как старое полотно. Слова не приходили. Вместо них поднималась мутная, вязкая пелена чужих картин, и в них вспыхивали фрагменты миров, где он никогда не существовал на самом деле. - Легилименс. В следующее мгновение её сознание стало экраном, на который легла чужая память. …Янтарное небо Вальмира, словно раскалённый металл; внизу чёрный стеклянный песок и рваные осколки скафандров, пахнущие горелым спиртом. Никого живого: обугленные разбросанные силовые каркасы, оплавленные стёкла шлемов. Он на этом мёртвом берегу один. На коже спины жгучее ощущение: древняя, бестелесная магия, ровно, символ за символом, выводит руны. Они ложатся горячими шрамами, превращая его в проводник того, чьего имени он не знает. Он чувствует, как вместе с болью в сознании распахиваются двери, за которыми плещется не одна реальность, а тысячи возможных… Мгновенный провал в гиперскачок. Пространство внутри капсулы сгибается и зеркала миров отражают друг друга. …Полутёмный коридор Хогвартса, пахнущий сырой каменной пылью и прогретой старой древесиной. Гермиона, прижатая лопатками к холодной стене, тихо ловит ртом воздух, а его ладонь лежит на её горле слишком крепко, чтобы это можно было назвать лаской. "Грязнокровка", шипит он, и каждое слово режет его изнутри; губы почти касаются её губ — поцелуй на грани рывка, меньше, чем прикосновение, больше, чем жестокость. В её глазах боль, которую он не имеет права заставлять её чувствовать, и всё же она вспыхивает между ними, как искра на сухих дровах… Он моргнул, пытаясь рассеять наваждение, но новое тягучее видение уже вползло в его сознание. …Серый коридор Министерства, запах летучего пороха и бумаги. Его шаги гулко отдают по пустым сводам: после Азкабана мир кажется слишком ярким, слишком шумным. Ему велят "реабилитироваться". Наставником назначают Гермиону Грейнджер — по иронии, самая неподходящая и единственная возможная кандидатура. Она протягивает план занятий, но пальцы дрожат, когда бумага касается его руки. Он узнаёт эту дрожь: в ней страх, сочувствие и что-то другое. Вечером, когда они разбирают сложное контрзаклинание, её голос срывается на шёпот... Воспоминания, которых не было, накатывали волной. …Большой зал Министерского бала, своды укрыты лиловыми драпировками. Астория сжимает его руку; они идеальная пара, прошедшая через все приличествующие регалии. Музыка скользит вдоль колонн, а через толпу он видит Гермиону — волосы собраны в простую косу, кольцо на пальце блестит в свете люстр. Она кому-то улыбается. На лице Драко — вуаль светской усмешки, а внутри гулко падает пустота: мир выстроен правильно, но сердце не принимает этого порядка, оно бьётся чуть быстрее, каждый его удар отбивает одно и то же слово — поздно… поздно… поздно… Гермиона — замужняя, далёкая, недостижимая, и сердце разрывает растянутая нить печали. Картинки жестоки в своей правдоподобности: каждая могла стать единственной судьбой, стоит миру щёлкнуть другим кристаллом времени. Он чувствовал солёный привкус грусти на языке — тоску по тому, чего никогда не существовало, и облегчение, что эти миры не стали их линией судьбы. …Зал обтянут чёрным бархатом под цвета знамён Лорда. Влажный камень стен хранит в себе крик десятков душ, чье страдание уже давно въелось в швы кладки. Но у нее упрямый и дерзкий взгляд. У него на груди — знак власти и покорности. Отрепетированное, хладнокровное Круцио слетело с его губ, и ее тело изогнулось. У него внутри не триумф, а звенящий провал. Зал довольствуется зрелищем: правильная жестокость во славу порядка. Не должно было быть этого зала. Не должно было быть Гермионы здесь, перед ним. Не должно было быть его, вот такого, в безупречном обмундировании, с отточенным произношением пытки. Сожаление он прячет за маской суровой должности. Наваждение схлынуло. Гермиона не пошевелилась: мгновение она пребывала в безвоздушном вакууме чужого опыта, различая вкус золы на губах, жар выжженных рун на спине, горьковатый привкус тоски от жизней, не начавшихся и всё-таки прожитых в один удар сердца. Драко сидел рядом, как и прежде такой же внешне спокойный, только пальцы чуть заметно подрагивали, будто вспоминая прожжённые линии, прячущиеся под рубашкой.

***

— То, что я… видела, — Гермиона заставила себя заговорить, — это воспоминания? Или… — она запнулась, и на секунду стало страшно произнести мысль вслух, — или это было что-то иное? — Не знаю. — Он покачал головой. — Я не могу назвать их воспоминаниями. Я в них не жил. И ты тоже. — Но они ощущались настоящими, — выдохнула Гермиона. — Каждая. Как законченная жизнь. Драко кивнул: — Настоящие, или такие правдоподобные, что тело верит. В гиперскачке границы рвутся; руны, похоже, открыли проход куда-то дальше, чем просто "память". Я ловил их, как радиопомехи, и не мог переключить волну. Гермиона открыла и тут же закрыла рот. — Параллельные миры? — наконец вырвалось. — Или только возможность? Отражения нас, если бы мы… сделали другой выбор? — Может быть, — он устало пожал плечами. — Или магия подсовывает то, что мы боимся увидеть. Подгоняет самые острые варианты, чтобы расшатать. Я не знаю закономерностей, по которым выбирались эти слайды. Она опустила глаза. — Я видела себя, — шёпотом. — Во всех версиях. Но нигде мы не были счастливы. Всё либо сорвано, либо поздно. Тишина накрыла их волной. Гул станции вокруг, слабое дрожание пола, но между ними было тихо, как перед самым бурным ветром, который обязательно сломает все хрупкие вещи. — Это значит, — Гермиона перевела взгляд на его руки, — что магия… или сами руны… пытаются вытянуть самый сильный наш импульс. То, что связывает наши возможные жизни. — Она подняла глаза. — Чувство. Обжигающе-простое слово повисло между ними. — Чувство — самая удобная точка захвата, — произнёс он глухо. — Оно прочнее логики и быстрее страха. За окном косая пыль Кассий-Беты тихо скреблась о купол, а между ними крепла пауза. — Ты водил нас кругами, цепляясь за легенду, а на самом деле тащил в самое пекло, к той силе, которая тебя пометила. — Она позволила себе горькую усмешку. Он едва заметно вздрогнул, но взгляд не отвёл. — Я думал, что это будет правдой, — признался он тихо. — Вернее, надеялся. Если бы существовал единичный артефакт, можно было бы изолировать его, запечатать. Это казалось… человеческой задачей. Она молчала и тогда он заговорил дальше, медленно, словно каждое слово приходилось вытаскивать из груди: — Но после Вальмира я понял: ей нужен проводник, чтобы тянуться за пределы своего мира. Руны на моей спине — контракт, который я даже не успел заключить. Я чувствую их, как больные зубы. И если не прийти сюда, если не встать в эпицентр, она найдет другой путь и рано или поздно доберется до Земли. — Значит, ты выбрал ударить первым? — спросила она. — Скорее — поставить себя в центр удара, — ответил он. — Я рассчитывал, что, оказавшись прямо у источника, я смогу обратить канал обратно на себя и удержать его, пока не найду способ запереть. Но одному… — он усмехнулся, — одному это оказалось равносильно самоубийству. Мне нужен был разум, способный видеть глубже, чем я. Она грустно улыбнулась: — И ты решил, что… соблазнить меня — отличная идея? — прошептала она, обернув сарказм почти нежностью. — Насмотрелся своих несуществующих картинок? Подумал: "Раз уж во всех версиях мы вместе, можно начать и в этой"? Из-под ресниц он взглянул на неё хищно и устало одновременно. Он опустил голову, позволив пряди волос упасть вперёд — небольшая передышка, чтобы подобрать честные слова. — Не было расчёта, — ответил он глухо. — Я догадывался. Когда ты… — он осёкся, словно слово "дрожала" было слишком личным, — когда ты потеряла сознание из-за скачка, я понял, что магия ищет слабые швы, а ты выживаешь, потому что не даёшь ей трещину. Ты стояла и упорно спорила, что способна вернуться к работе. Я держал дистанцию ровно до той секунды, пока… Магия не щёлкнула, как короткое замыкание. Он провёл ладонью по волосам, будто всё ещё чувствовал тот искристый жар. — Через долю секунды я уже знал, что ты — второй полюс. Просто ощущение, что без этого удара нас обоих разорвал бы перепад давления. Видимо, мне нужен был контрбаланс. И оказалось, что он умеет смеяться, спорить, целовать, — он на секунду закрыл глаза, — и в какой-то момент моё сознание решило, что удержать нас двоих проще, чем отпустить кого-то одного. — Щёлкнуло, значит, — повторила она грустно. — Случайный поцелуй — и мы узнаём, что вдвоём проводим магию, а потом ты продолжаешь кормить меня историями об артефакте, будто ничего критичного не произошло. Драко выпрямился. — Я действительно надеялся, что на планете есть конкретный источник, который можно изолировать. Гермиона скрестила руки на груди: — И потому ты потащил меня до самого узла, вместо того чтобы оставить на орбите, когда понял масштаб? — Ты резонировала со мной уже на подлёте. Если бы я оставил тебя там, планета всё равно потянулась бы через нас обоих. Разрыв стал бы шире. Здесь, на поверхности, мы хотя бы рядом и можем попытаться удержать поле замкнутым. Она покачала головой. — Твой альтруизм всегда звучит благородно, пока не выясняется, что он тонет в сплошных умолчаниях. Может, стоило предупредить? — Предупредить, — отозвался он тихо, — значило бы ускорить резонанс. Я хотел выиграть время. Гермиона снова уставилась в иллюминатор. За куполом плавилась тьма; где-то вдалеке едва вспыхивали рубины всполохов — отголоски нестабильного поля. — Но ты всё равно решил поставить нас под удар, — произнесла она. — Сначала соблазнить, чтобы проверить гипотезу. Потом втащить в самую воронку. И сейчас надеешься, что я не испарюсь, если резонанс сорвётся? Скажи прямо, Малфой, зачем именно тебе нужна была я? Чтобы заземлить руны на твоей спине? Или потому, что древняя магия требует пару? — Правда? — он подвинулся к ней почти вплотную. — Мне нужна ты, потому что без тебя всё распадается. Я притянулся к тебе, потому что иначе нас обоих перекорёжит на куски, только не сразу, а медленно, растягивая на дюжину возможных жизней. — Знаешь, — проговорила она, не отрывая взгляда от рубинов за куполом, — это, пожалуй, самое идиотское признание в симпатии, которое я когда-либо слышала. "Ты приглушаешь шум у меня в голове, поэтому оставайся рядом" — звучит как рекламный слоган не самых здоровых отношений. — На классическое романтическое я не тяну, согласен. Но и ты, Грейнджер, выбираешь странные места для разговоров о чувствах: планета-аномалия, древняя магия, готовая нас переписать. Тут трудно придумать красивее. Она повернулась к нему. От иллюминатора отражался тусклый свет, делая ее глаза почти чёрными. — Похоже, у меня складывается версия, откуда взялась наша печать, — произнесла она, не поднимая глаз. — И, уверенa, ты тоже уже додумался. Давно. Драко молчал. — Ее нанесли не снаружи , — продолжила Гермиона. — Это похоже на внешнюю проекцию твоих рун, только спаянных с кораблём. Он кивнул, будто подтверждая собственные догадки. — Да, — прошептал он. — Я догадался, когда увидел узор впервые. Но озвучить это… означало признать, что я маяк. Что вся эта буря зовёт именно меня. — Нас, — поправила она очень тихо. — Потому что руны ищут вторую половину сигнала. И, видимо, находят её во мне. Драко на секунду закрыл глаза. Тонкая ладонь неуверенно легла ему на грудь, как просьба о перемирии. — Я не хочу больше легенд, — сказала она. Он осторожно накрыл её руку своей. Руны под кожей тихо угасали, как будто даже материи было достаточно их тихого, честного прикосновения.

***

Очередное серое утро. Пакс проверял ночные логи у центрального стола, Ирен раскладывала на панели датчики радиации; у кофестим-аппарата тихо щёлкала нагревательная спираль. Драко стоял в проходе, внимательно разглядывая собственную ладонь, будто прислушивался к пульсу под кожей. Гермиона вошла последней. — Кофестим успел остыть, — бросила Ирен, фиксируя планшет на магнитной полке. — Надеюсь, никто не ожидал хороших новостей за завтраком. Пакс поднял голову: — Снаружи спокойно: датчики поля без всплесков. Это и есть хорошая новость. Гермиона не села. Словно боясь утонуть, она осталась стоять, глядя то на Пакса, то на Ирeн, и начала сразу, без вступления: — Нам нужно… попытаться разорвать связь. Между Драко и тем, что тянется к нему. — Простите? — Ирен подняла брови, а Пакс замер с чашкой на полпути ко рту. Гермиона отстегнула манжет тактической куртки, будто ей стало жарко, и медленно обвела обоих взглядом. — У Драко на спине древние руны, — произнесла Гермиона, и голос её звучал тихо, почти виновато, словно она раскрывала чужой секрет, от которого становилось холодно даже ей самой. — И для магической материи, окружающей нас, он уже не просто человек, а... источник эволюции. Ирен, застывшая над картой, выронила из пальцев тонкий стилус, который глухо стукнул по поверхности стола и покатился по ней, остановившись у края, как на пороге неизбежного. Пакс медленно развернулся к Драко, и в его всегда ровном взгляде теперь читалась смесь тревоги и недоверчивого удивления. — Прости, что? — осторожно переспросила Ирен, явно надеясь, что ослышалась. Её голос, обычно спокойный, сейчас слегка дрогнул. — На спине? Древние руны? И ты молчал? Драко слегка приподнял бровь, выдерживая её взгляд с показным безразличием: — Это не та информация, которой разбрасываются за завтраком. — Ты действительно помечен этой... сущностью? — не отступал Пакс, внимательно и настороженно всматриваясь в лицо Драко. — Тогда это объясняет, почему мы всё время ощущали, будто нас куда-то ведут. Молчание Драко отзывалось внутри Гермионы тревожным эхом. Она видела, как сильно напряглись мышцы его челюсти, когда Пакс сказал "помечен". — Тогда что нам с этим делать? — Ирен заговорила первой, разрывая невыносимую тишину. Она смотрела прямо на Гермиону. — Как прервать эту… магическую жажду планеты? У нас есть вообще средства против этого? Гермиона слегка опустила голову, пальцы её нервно коснулись края стола: — Я… я не знаю. В Хогвартсе нас не учили противостоять материи. Не той, что стала… живой. Сама Вселенная решила вдруг осознать себя и теперь пытается поглотить то, что считает нужным для развития. Пакс медленно кивнул, о чём-то задумавшись, затем произнёс, тщательно подбирая слова: — А что если мы поместим сферу-созерцатель прямо в эпицентр разлома? Может, это замкнёт магический контур. — Или взорвёт всё к чертям, — отозвалась Ирен хмуро, глядя в сторону Пакса. — Мы даже не знаем её предел прочности. — Она выдержит, — уверенно сказал Драко, впервые вмешиваясь в разговор. Его голос звучал ровно и решительно. — Но этого мало. Сфера не просто должна быть вставлена в разлом. Ей нужен проводник, точка опоры, чтобы сбросить избыточный заряд обратно. — То есть? — Гермиона резко подняла голову, почувствовав, как сердце пропустило удар. Она уже догадывалась, что он скажет, и эта мысль была невыносимой. — Я стану этим проводником, — произнёс он сухо и строго, будто объявлял неизбежный приказ. — Если я коснусь сферы, мои руны замкнут на ней магический поток. Планета получит обратный сигнал. Это, по сути, выровняет баланс. Гермиона замерла, и по её лицу пробежала тень неподдельного страха: — Ты… предлагаешь использовать себя, как громоотвод? Драко посмотрел на неё, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде сожаления, но он тут же подавил это чувство, спрятав его под знакомой строгостью: — Это лучший шанс. Другого пути нет. Пакс медленно кивнул: — Логика верна, но последствия могут быть необратимыми. — Они будут необратимыми, если мы ничего не сделаем, — спокойно, почти отстранённо ответил Драко. Он не отрывал взгляда от Гермионы. — Тогда решено, — произнесла Ирен, набрав в лёгкие воздух, словно перед прыжком. — Сфера, эпицентр и… Малфой как замыкающий элемент цепи. — Насколько это… безопасно? — Уточнила Гермиона мягко, и в её голосе звучала тревога. — Насколько мы можем предположить, ему ничего критически не угрожает. Сфера-созерцатель должна отвести большую часть энергии, а руны примут оставшуюся нагрузку. На миг её взгляд опустился на чужие руки — длинные пальцы, нервно сжатые в кулак. Красивые руки, подумала она неожиданно для себя, и с тоской осознала, что скучает по нему, даже когда он совсем рядом, даже когда может протянуть руку и до него дотронуться. Это чувство давно поселилось в ней, будто проросло из глубины, пустило корни и завоевало право на существование. Оно сидело там, в её сердце, как дома, и уходить не собиралось. Она устала от этой тоски, от постоянного ощущения, что даже в моменты близости между ними лежит незримая, непреодолимая пропасть. Драко почувствовал её взгляд. Внутри него чувство вины смешалось с непрошенной нежностью. Ладонь сама собой нашла шов на рукаве и задержалась там, будто штопая невидимую прореху. Плечи застыли в той линии, которая годами спасала от лишних вопросов. Он загнал упругий трепет туда, где ничто уже не звучит, кроме собственного, тщательно отмеренного дыхания. — Ирен права, — сказал он ровно, сдержанно, стараясь не дать голосу выдать ни малейшей эмоции. — Я справлюсь. Ирен и Пакс переглянулись и, как по неслышному сигналу, начали тихо готовить снаряжение, оставив Драко и Гермиону наедине со своими мыслями. Он почувствовал, что это напряжение его душит. Гермиона не отрывала глаз от его рук, от его лица, пытаясь что-то понять, разгадать, почувствовать, а он стоял перед ней как заключённый перед приговором, зная, что сказать нечего. Он уже давно капитулировал перед этой неизбежностью — перед магией и перед судьбой. Оставалось лишь исполнить то, что должно быть исполнено. — Я пойду к сфере, — произнёс он тихо, почти шёпотом, и, отвернувшись от неё, направился к выходу. Гермиона смотрела ему вслед, и каждое его движение отзывалось внутри её сердца болезненным эхом. Ей хотелось остановить его, схватить за руку, не отпускать, но она осталась стоять на месте, наблюдая, как он выходит за дверь.

***

Драко стоял перед сферой, стараясь не чувствовать вес чужих взглядов на спине. Внутри импровизированной лаборатории, которая сейчас казалась слишком тесной и одновременно огромной, он был один, несмотря на присутствие остальных. Их разговоры долетали до него фрагментами, обрывками слов, бессвязными отголосками подготовки, а он всё глубже погружался в задачу, стараясь не думать ни о чём другом. Сфера-созерцатель лежала перед ним, готовая принять на себя всю мощь, всю ярость магической стихии, что кружила за пределами шаткой оболочки их модуля. Драко медленно протянул руку, кончиками пальцев касаясь гладкой поверхности. Сфера тут же отозвалась вибрацией. — Подключаю первичный узел, — сказал Драко тихо, почти беззвучно, словно разговаривал не с людьми, а с самой материей, обступавшей их со всех сторон. Его слова смешивались с тиканьем приборов, шёпотом Ирен и Пакса, с общей нервозностью, заполнявшей помещение. Сфера издала тихий, глубокий гул, и в центре её поверхности появилось слабое свечение. Поток магии начал аккуратно вплетаться в её внутренние контуры, и Драко чувствовал их так, будто магия проходила по его собственным венам. Гермиона же застыла на месте, словно не могла решить, куда деть свои руки, куда направить взгляд, чем вообще занять себя в этот момент. Всё вокруг казалось ей ненастоящим. Она опустилась на край стола, сжав ладонями его прохладную поверхность, и её взгляд рассеянно скользнул по лицам товарищей, не задерживаясь ни на ком, кроме Драко. Она смотрела на его сосредоточенный профиль, на напряжённую линию плеч, на то, как он бережно касался сферы, и эта сцена казалась ей мучительно знакомой и одновременно чужой. Её мысли вновь ускользали, превращаясь в вязкий клубок. Гермионе казалось, что она застряла в лимбе: будто её сознание на самом деле осталось где-то там, на Лукарии, среди окровавленных тел, лежащих в застывших позах боли и ужаса. Вдруг всё происходящее — это лишь её отчаянная попытка сбежать от кошмара, придумать себе спасение, очередную невозможную победу над новым, ещё более зловещим врагом. Победить не Волдеморта, но саму материю. Саму природу вещей. Невозможное — но она так привыкла творить невозможное, что реальность, в которой они проиграют, не укладывалась в её голове. Гермиона снова вспомнила видения, которыми Драко поделился с ней — те параллельные жизни, в которых они снова и снова оказывались рядом, пересекались, ранили друг друга, тянулись друг к другу, несмотря ни на что. Она невольно задумалась: могла ли она когда-нибудь позволить этому случиться? Или бы вся её сила, вся воля воспротивилась бы этому ещё в самом начале? Ответ пришёл сам собой, заставив её горько усмехнуться. Наверное, в любом мире, в любой реальности Драко Малфой добрался бы до неё, сумел бы проскользнуть сквозь её защиту, пробраться глубоко и основательно закрепиться. Гермиона почувствовала, как в груди снова расползается ноющая тоска, та самая, знакомая, почти родная. Она не могла больше бороться с этим чувством, и единственное, что ей оставалось — это молча за ним наблюдать. В этот момент Драко, почувствовав её взгляд, повернулся на долю секунды. Их глаза встретились, и этого короткого, молчаливого обмена было достаточно, чтобы Гермиона ощутила, как внутри неё что-то болезненно сжимается. Он снова отвернулся, погрузившись в работу, но она всё ещё смотрела на его руки, его лицо, его спину и понимала, что уже не сможет отступить назад. Он стал её самым сложным уравнением, её вечной неизвестной величиной, единственным решением, от которого она не могла отказаться. И сейчас, глядя на то, как его пальцы мягко скользят по сфере, готовя ее к неизбежному столкновению с самой сутью мира, Гермиона с болезненной ясностью осознала. Она привязана к нему так крепко, что любые попытки разорвать эту связь окажутся бессмысленными. Она незаметно выскользнула из отсека. Вокруг все гудело обрывками разговоров, голосов, фраз. Диалоги Пакса и Ирен, искаженный голос Эйры сквозь комлинк, звучали так, словно их вытягивали из густого тумана: — Точка на юго-восточном хребте… подтвердите её снова. — Эйра, перепроверь уровень излучения, у нас колебания зашкаливают. — Смещение потока на пять градусов… слишком быстро… это ненормально. — Тогда нам нужно сместить зону входа к ядру… сюда. Гермиона, прислонившись спиной к стене, пыталась успокоить дыхание. Она слышала отрывистые доклады экипажа "Восхода", которые отдавались в её голове эхом: "капитан Грейнджер", "ваши распоряжения", "капитан, подтвердите план"… Она сжала виски пальцами, пытаясь выровнять мысли, но настойчивый и требовательный голос команды продолжал звучать в голове. Гермиона почувствовала себя бесконечно уставшей, пойманной в ловушку между долгом и правдой. Она не повернулась, когда услышала уверенные шаги, словно его не касался хаос, царивший внутри модуля. Драко остановился в шаге от неё, почти касаясь плечом, словно предоставляя ей последнюю возможность выбрать — обернуться или уйти. Гермиона не пошевелилась. —Грейнджер. Она медленно повернула голову, и их взгляды встретились. Он осторожно взял её за плечо и, не говоря больше ни слова, развернул к себе. Их разделяло мгновение — короткое, острое мгновение — в котором Гермиона успела увидеть, как в его взгляде промелькнула тень боли и сожаления, прежде чем он притянул её к себе. Его губы накрыли её. Рука на её талии притягивала ближе, вторая путалась в волосах, осторожно придерживая затылок, боясь, что она может ускользнуть. Но Гермиона не собиралась уходить. В этом поцелуе было всё, что он не мог произнести вслух — каждая правда, каждая просьба о прощении за то, что он обрёк их на это безумие. Внутри секунды возникло странное чувство: будто он берёт с собой её очертания, укладывает их куда-то за рёбра, чтобы, когда всё снова расколется на шумы и приказы, можно было наощупь сложить этот тихий рисунок — плечо, шея, вкус воздуха, смешанного на двоих — и вспомнить, что ещё существует бесформенное, не требующее оправданий. На его щёку капнула маленькая солёная капля. Какое безумие, подумал он. Он собирался сгореть заживо в огне чужой, неукротимой магии, оставить её позади, обречь на то, чтобы пережить это одной, без него, без их нелепой, нелогичной близости. Короткая передышка, убеждал себя он. Он не смеет втягивать её в траекторию собственных ошибок, где боль и надежда сплетаются так туго, что отличить одну от другой невозможно. Но он уже обрёк их обоих, переступил черту и теперь не мог вернуться обратно. И чем крепче Гермиона прижималась к нему, тем ярче он осознавал: он стал её слабостью и её угрозой. Она прижалась щекой к его груди, слыша, как там, под тонкой тканью формы, равномерно и предательски уверенно бьётся его сердце. — Ты не имеешь права… — прошептала она тихо, чувствуя, как голос дрожит от боли и страха. — Ты не можешь просто взять и уйти… Драко не ответил. Только медленно вдохнул, фиксируя в сознании лёгкий аромат её волос так, чтобы усердные нейроны-архивариусы аккуратно вложили эту молекулярную заметку в картотеку долгой памяти, на случай, если ему когда-нибудь потребуются точные координаты этой секунды. Она пахла охуенно — идеально. Именно так, как ему всегда было нужно. — Я уже ушёл, — едва слышно ответил он, и Гермиона, крепко зажмурившись, почувствовала, как по щеке снова скатывается горячая солёная слеза. Она понимала, о чём он. Понимала слишком хорошо. Теперь её сердце жило за пределами её самой, где-то в его груди — и всё, что она могла, это цепляться за последние мгновения близости, прежде чем наступит неизбежное. Драко медленно отстранился. Он поднял руки и осторожно большими пальцами стёр влажные дорожки её слёз, не отводя взгляда от её глаз. Она ненавидела прощаться. А он ненавидел говорить громкие слова, особенно те, которые хотелось произнести так отчаянно в такой неподходящий и безнадёжный момент. Вместо этого он медленно прижался лбом к её лбу, и мир вокруг них застыл — замер на одной короткой, трепещущей ноте. Он осторожно провёл носом дорожку по её щеке. Вокруг, за невидимым куполом, планета Кассий-Бета медленно умирала и одновременно пробуждалась. Тёмно-серое небо нависало тяжёлым покрывалом. Воздух был наполнен пылью, которая оседала на кожу горькой пепельной вуалью. Это был мир на грани конца — мир, поглощающий сам себя, разрывающийся изнутри неконтролируемой и дикорастущей магией. Нежность против хаоса, тепло против опустошения. Драко, горько усмехнувшись, прошептал почти в шутку, стараясь смягчить боль и тревогу, которая всё глубже прорастала в них обоих: — Если я стану Дидоной, Грейнджер, тебе придётся превратиться в Энея и идти дальше. Гермиона медленно открыла глаза, и на её губах мелькнула горькая улыбка. — Почему-то у меня чувство, что я буду самым бесхребетным Энеем в истории, — её голос дрогнул, она сильнее сжала его пальцы в своих, — который, скорее всего, тоже решит себя сжечь. Драко начал отстраняться. Они ещё несколько мгновений цеплялись друг за друга, словно паззл, который кто-то бережно, с нежеланием, кусочек за кусочком разбирает обратно в коробку, чтобы когда-нибудь собрать вновь. Когда до окончательного разрыва прикосновения остались лишь кончики пальцев, Драко чуть задержался. Потом связь оборвалась окончательно, оставляя за собой послевкусие щемящей и холодной пустоты. Он выпрямился, стараясь вернуть привычную строгость в голос и взгляд, хотя получалось плохо. Прочистил горло и произнёс тихо, почти неловко: — Соберись, Грейнджер, и... подготовься. Слова прозвучали нелепо, почти издевательски, учитывая их ситуацию. Он сам это понял в тот же миг и коротко, горько улыбнулся, отводя взгляд в сторону. — Мерлин, какой бред, — выдохнул он, скорее самому себе, чем ей. — Это же не твоя битва. Весь этот мир, все эти безумные испытания — не для тебя. Тебе бы сейчас быть далеко отсюда, заниматься своими исследованиями, бесконечно копаться в книгах, но точно не стоять здесь, на грани этого… Он не договорил, просто отвернулся, скрывая лицо.

***

Сборы были тихими, как будто они собирались не на решающую битву за собственные жизни, а на очередную рядовую разведку. Гермиона застегнула молнию на тонкой подкладке формы, плотно прилегающей к телу. Снаряжение было тяжёлым, но надёжным — слишком надёжным для миссии, в успех которой никто из них до конца не верил. Пакс первым нарушил молчание, проверяя крепления магнитного датчика на своём запястье: — Напоминаю, что мы теперь официально без купола. Если эта планета решит нами закусить, она сделает это в любой момент. Ирен ухмыльнулась, застёгивая застёжку на высоком воротнике комбинезона и поправляя короткие волосы так, чтобы те не помешали надеть шлем: — Жаль, что она такая кровожадная. Честно говоря, я бы с удовольствием задержалась здесь подольше. Атмосфера, конечно, слегка агрессивная, но, чёрт возьми, какой пейзаж… Пакс задумчиво поправил ремни сумки и ответил почти серьёзно: — Идеальный экземпляр для переселения человечества. Атмосфера, гравитация, биосфера, ресурсы — полный комплект. Надо обязательно упомянуть это в отчётах. — Только минусы лучше опустить, — иронично добавила Ирен, проверяя экраны на предплечье, и тут же улыбнулась своей собственной шутке. — Особенно ту часть, где планета пытается нас ассимилировать в чистую материю. Гермиона слушала разговор вполуха. Она ощущала себя далёкой, отстранённой, будто смотрела на мир через толстое, мутное стекло. Слишком устала думать, чувствовать, бояться. Через плечо она накинула торбу. Туда помещалось всё необходимое, но сейчас ей казалось, что эта сумка пуста, как и её собственные руки. На голову она натянула шлем, но не активировала защитное стекло. Гермиона поймала своё отражение в полированном металлическом шкафу и подумала, как нелепо сейчас выглядит её растрёпанное отражение с пустым и потухшим взглядом. Она посмотрела на Драко. Он уже был полностью одет в свой вычурный скафандр. Всё в его облике подчёркивало, кем он был — наблюдателем, мрачной фигурой от "Агломага". Взгляд Гермионы остановился на эмблеме корпорации, сияющей на груди Малфоя, вызывая горькое и жгучее раздражение. "Если я выберусь отсюда, я потрачу всю свою жизнь, чтобы уничтожить их", — думала она со злостью, ощущая, как неприятно сжимается сердце. — "Сфабрикую дела, сфальсифицирую обвинения, сделаю всё, чтобы прикрыть эту организацию навсегда". Драко заметил, как мрачно она смотрит на эмблему. Он поднял бровь, легко вытащил палочку из кобуры на поясе и небрежно ею взмахнул. Гермиона вздрогнула от неожиданности. Эмблема "Агломага" тут же испарилась, оставив после себя лишь гладкую металлическую поверхность. Их взгляды встретились. В глазах Драко было лишь молчаливое понимание и усталость, почти такая же глубокая, как у неё. Гермиона отвела взгляд первой, чувствуя, как внутри неё снова что-то болезненно сжимается, и сделала глубокий, прерывистый вдох. — Пора идти, — тихо произнесла она, стараясь вернуть уверенность в голос. Они кивнули почти одновременно, и, не говоря больше ни слова, двинулись к выходу. Свечи мерцают — тёплый свет расплывается кругами на деревянной поверхности стола. Блеск бокалов, едва заметный отпечаток пальца на стекле, тень ресниц Джинни на её бледной щеке. Гарри задумчиво ведёт вилкой по краю тарелки, в воздухе тихий аромат корицы и домашнего тепла. Рон садится напротив, взгляд цепляется за пустое место за столом. В тишине звучит только гул ветра за окном и потрескивание горящих поленьев в камине. Пустынный горизонт раскалённой Невады, огненные границы штатов растворяются в воздухе, словно дрожащий мираж. Станция "Гелиос" укутана в вечерний сумрак, кабинет главы Совета прохладен, освещён тусклыми лампами с зелёным оттенком. На столе — аккуратно разложенные доклады, штампы, подписи; сухие слова о пропавшем шаттле "Восход", цифры координат и диаграммы участившихся аномалий в секторе Кассий. Тяжёлое перо с позолоченным наконечником касается бумаги, разрешение выведено строго и ровно — запуск системы спутников "Эгида". Письмо свёрнуто в трубку, красный сургуч плавится над свечой. Птица, вспышка жёлтых глаз и письмо исчезает в темнеющем небе, унося с собой нерешённые вопросы и тревожные предчувствия