Глава 16
28 июня 2025, 20:32Дверь модуля разошлась тихим шипением и они вышли один за другим: Пакс, сверяющийся с планшетом, Ирен с датчиками сферы-созерцателя в руках, за ними молчаливый и напряжённый Драко, и последней — Гермиона.
— Атмосфера сегодня особенно отвратительная, — бросил Пакс негромко, покачивая головой и сдувая капли конденсата с экрана планшета. — На картах сплошные помехи. Будто воздух решил нарочно нас путать.
— Или сознание планеты? — Ирен вскинула бровь, пытаясь улыбнуться, но в её глазах плескалась настороженность. — Может, так оно пытается скрыть свой главный секрет?
— Хорошо бы оно ещё кофе варить умело, — хмыкнул Пакс, не отрываясь от показаний. — Малфой, скажи хоть что-то ободряющее. Например, что ты в прошлой жизни регулярно побеждал подобные аномалии.
Драко едва усмехнулся и шагнул вперёд, заставляя себя держать ритм.
— В прошлой жизни моя основная аномалия состояла в том, что я регулярно попадал в неприятности. Видимо, привычка осталась.
Ирен тихо засмеялась, напряжение немного ослабло:
— А я думала, у тебя были светские приёмы и шахматы по воскресеньям.
— Шахматы были, — ответил Драко сухо. — Вот только фигуры иногда были живые и кусались.
Гермиона шла позади них и почти не слышала разговоров. Её внимание то и дело ускользало в сторону, внутрь себя, в калейдоскоп воспоминаний, будто планета касалась её сознания, перемешивая прошлое и настоящее. Она помнила первый день в Хогвартсе: смех Гарри и Рона, голос Дамблдора, взгляд Драко из-за парт. Помнила их спор на третьем курсе, свою злость, его ледяную иронию. Потом, годы спустя, космос, неведомая даль, ночи, когда она просыпалась в испарине.
Как она оказалась здесь? На планете с ледяным воздухом и серым солнцем, на краю галактики, среди людей, которых ещё недавно не знала, рядом с человеком, которого знала слишком хорошо?
Драко, словно услышав её мысли, слегка повернул голову, ловя краем глаза её силуэт. Он тоже не знал ответа. Только чувствовал, что рядом с ней мир делается одновременно проще и мучительно сложнее.
— Судя по карте, осталось немного, — прервал тишину Пакс, слегка сбавляя темп. — Там, впереди, должна быть впадина, похожая на кратер. Если верить пульсациям сферы, то эпицентр именно там.
— Что ж, — сказала Ирен, выравнивая дыхание. — Надеюсь, что нам там будут рады.
Они двигались вперёд молча — цепочка из теней в сером тумане. Пакс то и дело поглядывал на планшет, сверяя цифры.
— Еще около километра, если верить приборам, — бросил он через плечо, осторожно переступая через небольшой выступ скалы. — Правда, верить приборам тут, знаете ли, такое себе удовольствие.
Ирен хмыкнула, шагая рядом и крепко сжимая кронштейн со сферой:
— Если мы дойдём не туда, то сможем смело сказать, что это вина планеты. Удобно.
Драко, идущий чуть позади, едва заметно улыбнулся, поддерживая игру в спокойствие:
— Главное, чтобы планета сама с этим согласилась.
Гермиона шла последней и боролась с нарастающим раздражением. Как он может шутить в такой момент?
— Гермиона, ты ведь работала с нестандартными всплесками раньше? — спросил Пакс, на секунду прервав её внутренние размышления.
Она встрепенулась, помолчала мгновение, собираясь с мыслями.
— Нет, таких мощных ещё не было. Максимум небольшие и вполне объяснимые.
— То есть, у нас эксклюзивный случай? — с улыбкой уточнила Ирен. — Чувствую, мы станем знаменитыми.
— Или исчезнем, — спокойно вставил Драко, снова улыбаясь. — Это уж как повезёт.
— Прекратите, — не выдержала Гермиона, голос прозвучал резче, чем она хотела. — Сейчас не самое подходящее время демонстрировать иронию.
Он чуть повернул голову, смотря на неё через плечо; серые глаза едва сверкнули:
— Если серьёзно, то лучше уж с улыбкой, ты же знаешь.
Она отвернулась, стиснув зубы, злясь на него ещё больше за его невозмутимость, за эту самоуверенную спесь, с которой он шагал навстречу неизвестности, за то, что она сама не могла позволить себе подобной лёгкости.
Пакс кашлянул, пытаясь сбросить напряжение, вновь повисшее между ними:
— Осталось совсем немного: приборы сходят с ума, это верный знак.
Ирен глубоко вдохнула, обернулась к Гермионе и тихо спросила:
— Ты в порядке?
Гермиона кивнула, не уверенная, что говорит правду.
Туман вокруг них начал сгущаться, сворачиваясь в плотные клубы, похожие на скрученные полотна грязно-серой шерсти. Пакс всё чаще хмурился, сверяясь с планшетом, а Ирен тревожно поглядывала на сферу, в глубине которой мелькали неравномерные, нервные вспышки света.
— Магия скачет так, словно мы подошли вплотную к её нерву, — тихо прокомментировал Пакс. — Такие пики я раньше видел только в симуляторах.
— И чем обычно заканчивались эти симуляции? — сухо спросила Гермиона, стараясь не смотреть на Драко.
— Ничем хорошим, — спокойно ответил тот за Пакса, даже не обернувшись.
Гермиона стиснула зубы, чувствуя, как её терпение истончается. Её шаги стали жёстче, а взгляд блуждал по пейзажу, ища в нём опору, чтобы отвлечься от мыслей. Вокруг скалистые образования постепенно сменялись острыми чёрными пиками, торчащими из земли под невозможными углами, будто планета сама выдавливала их наружу в приступе боли.
— Пейзаж меняется на глазах, — проговорила Ирен. — Мне кажется, или местность перестраивается прямо у нас под ногами?
— Не кажется, — ответила Гермиона. — Такое ощущение, что планета пытается нас запутать.
— Или заманить, — спокойно заметил Драко, снова вмешавшись в разговор. — Что выглядит гораздо логичнее, учитывая обстоятельства.
— Ещё четыреста метров, — сказал Пакс. — Карта ведёт нас прямо к той скале.
Он указал вперёд, где из тумана проступал громадный силуэт чёрного, неровного утёса, похожего на разломанный надвое корабль.
— Эпицентр там, — тихо подтвердила Ирен, сверившись со сферой. — Или, по крайней мере, он очень близко.
Драко чуть замедлил шаг, внимательно глядя вперёд. Магия вокруг них теперь была ощутима физически.
— Что ж, — Драко усмехнулся, поворачиваясь наконец к Гермионе. Его взгляд впервые за всё время похода был абсолютно серьёзен. — Сейчас мы узнаем, кто здесь кого ждал сильнее.
Гермиона вздрогнула от холода его голоса, но кивнула, собираясь с мыслями и пристально всматриваясь в завесу тумана, пытаясь увидеть, что скрывает от них планета. Каждый шаг теперь давался ей с усилием. Она чувствовала, как холодное покалывание магии становится всё глубже, словно чьи-то невидимые пальцы проникают под кожу, царапают нервы и шепчут о хрупкости её жизни. Смерть. Гермиона всегда ненавидела саму мысль о ней, потому, что не могла терпеть сам факт потери. Она не умела отпускать людей. Как Орфей, который не выдержал и обернулся на пороге подземного мира и потерял Эвридику навсегда. Все всегда заканчивается горечью, потерей и болью, неважно, сколько раз перечитывать мифы. Гермиона бы не обернулась.
Она снова бросила короткий взгляд на Драко. Он шагал уверенно, прямо, будто ничто не могло его сломить. Что ж, по крайней мере внешне. Его спокойствие раздражало и восхищало одновременно, и Гермиона ненавидела себя за это противоречие. Сердце сжалось от раздражения и одновременно от странного, болезненного восхищения.
— Рекомендую активировать шлемы, — внезапно сказала Ирен, и её голос звучал почти беспечно. — Мало ли, вдруг планета решит с нами поговорить лично.
Гермиона активировала шлем, ощущая, как прозрачное стекло с лёгким щелчком закрывается перед её глазами. Внутри было тихо, почти не слышно дыхания, и она ощутила, насколько она одинока.
И снова взгляд на Драко. Он почувствовал это, чуть повернул голову, и в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Словно он тоже знал цену одиночества, но выбрал никогда не говорить о ней вслух.
— Двести метров, — сказал Пакс негромко, пытаясь хоть как-то разрядить тягучее молчание.
— Магия тут будто сходит с ума, — поддержала Ирен, сверяясь с датчиками. — Вы это чувствуете? Как будто воздух пытается что-то нам сказать.
— Или забрать что-то взамен, — снова встрял Драко, уголки губ дёрнулись в едва заметной улыбке. Гермиона молча нахмурилась, подавив желание ответить резко.
— Давайте не будем ничего отдавать, — ответила Ирен легко, стараясь поддержать настроение.
Впереди туман внезапно разошёлся, обнажив глубокий провал, похожий на бездну, куда стекалась вся эта тревожная, пульсирующая магия. Все четверо остановились как по команде, глядя вниз.
— Вот мы и добрались, — прошептал Пакс, словно боясь потревожить живую тьму.
— А теперь что? — тихо спросила Ирен.
Драко вглядывался в зияющую пустоту под ногами, и в голове невольно мелькнула фраза, старая, потрёпанная, но всё ещё острая: "Если долго смотреть в бездну, бездна начнёт смотреть на тебя". Он едва заметно усмехнулся уголком губ. Если это существо, или что бы там ни было внизу, действительно смотрело в него — пусть продолжает. Он давно привык к чужим взглядам.
Чуть поодаль Ирен тихо толкнула Пакса в плечо:
— Твои датчики пищат так, будто мы на концерте панк-группы.
— Скорее на фестивале магических аномалий, — парировал Пакс, встряхивая планшет.
Гермиона стояла в шаге от них, наблюдая за происходящим со стороны. Абсурд ситуации поражал её до глубины души: четверо взрослых людей на краю пропасти, шутят и поддразнивают друг друга, в то время как датчики истошно сигналят об опасности. Это напоминало ей массовую истерию, только наоборот — коллективное отрицание.
— Ну что, проверим, рада ли нас видеть эта чертова планета? — произнесла Ирен подчеркнуто бодро.
Сфера в её руках пульсировала с неестественной яркостью, свечение внутри неё стало беспорядочным.
— Думаю, сфера пытается сказать нам, что мы безумцы, — пробормотал Пакс, зачарованно глядя на переливы света.
— И она, скорее всего, права, — тихо добавила Гермиона, бросая взгляд на Драко. Он стоял совершенно неподвижно, не отрываясь от тьмы, будто пытаясь разгадать её секрет, или наоборот, позволял бездне разгадать его собственный.
Атмосфера планеты сгущалась в ожидании того, что должно было произойти. Гермиона взглянула на спутников и почувствовала, как холодным узлом в груди затягивается страх. Магия здесь пульсировала настолько ярко и неистово, что казалось — ещё мгновение, и они точно перестанут существовать. Но мысль о том, чтобы отступить, была невозможной. Не теперь, когда шаг за шагом они шли именно сюда. Сами.
Пакс первым начал разворачивать приборы. Он аккуратно опустился на одно колено и достал из рюкзака маленький металлический штатив, быстро закрепив на нём портативный датчик магического поля. Его руки слегка дрожали. Гермиона видела, как он тщательно проверяет настройки прибора, не желая допустить ошибки.
— Ирен, дай-ка второй блок, — произнёс Пакс, не поднимая головы.
Ирен протянула ему устройство, одновременно проверяя сферу. Она вибрировала так интенсивно, что девушке приходилось удерживать её обеими руками.
Гермиона наблюдала за всем этим, сжав кулаки до боли в костяшках. Она шагнула вперёд и достала из внутреннего кармана модулятор — тонкую палочку из прозрачного кристалла, опутанного нитями меди и серебра.
— Грейнджер, готова? — голос Драко прозвучал так близко, что она вздрогнула.
Она взглянула на него через плечо: Драко стоял рядом, лицо его было сосредоточенным и мрачным. Он уже снял куртку и закатал рукава тактического костюма, обнажив руки, испещрённые тонкими светлыми шрамами и едва заметными следами старых заклинаний. На внутренней стороне предплечья, чуть ближе к локтю, плотным, бархатно‑чёрным пигментом проступил оплавленный символ — змея, выныривающая из пасти черепа.
Он взял в руки две узкие пластины из тёмного обсидиана, покрытые древними рунами.
— Я не уверена, что мы готовы, — сказала она тихо, не отводя от него взгляда. — Это… похоже на попытку остановить лавину руками.
— У нас нет выбора, — сказал он. — И пока мы рядом, она нас не сотрёт. Магия не убивает тех, кто смотрит ей в глаза. Она ждёт слабости, чтобы ударить.
Гермиона кивнула, пытаясь справиться с тревогой, и повернулась обратно к приборам. Теперь дело было за точностью. Она стала медленно проводить модулятором вдоль сферы, сверяясь с данными Пакса.
— Сигнал нестабилен, — пробормотал Пакс, бросая нервный взгляд на Драко. — Частоты скачут, как сумасшедшие.
— Мы должны выровнять импульс, иначе сферу разорвёт прямо у нас в руках, — спокойно сказала Ирен, почти ласково поглаживая сферу пальцами. — Гермиона, чуть медленнее.
Гермиона замедлила движение руки. Магия словно чувствовала её сомнение, отвечая резкими всплесками энергии. Драко разместил обсидиановые пластины вокруг сферы, формируя замкнутый круг из рун, которые начали светиться мягким серебристым светом.
— Ирен, сфера стабилизируется? — спросил он спокойно, не отрывая взгляда от мерцающих рун.
— Ещё чуть-чуть, — прошептала Ирен.
Гермиона продолжала аккуратно проводить модулятором, чувствуя, как магия отзывается на её прикосновения почти живым, внимательным интересом.
— Частота ровная, — выдохнул Пакс наконец, бросив быстрый взгляд на экран. — Теперь можно начинать фазу фиксации.
Гермиона глубоко вздохнула и медленно опустила модулятор.
— Тогда начнём, — сказала Ирен.
Воздух вокруг стал вибрировать ещё сильнее, руны на пластинах вспыхнули ослепительно ярко, и в этот момент они все поняли, что отступать действительно некуда.
Пластины обсидиана оторвались от ладоней Драко правой‑левитирующей дугой. Между ними поднялась сфера. Драко протянул руку вперёд, прикоснулся пальцами к поверхности шара, и по ободку пластин зажглась алая, тускло мерцающая вязь.
Гермиона ощутила, как невидимые волны ударяют в грудную клетку, перебивают собственный ритм сердца. "Так вот как выглядит конец", — мелькнуло в мозгу: не гром и не вспышка, а раскалённая, медленно сжимающая сознание, рука.
Пакс, стоящий чуть впереди, удерживал левитацию сферы. Он вслух считывал цифры, стараясь надиктовать себе храбрость:
— Пиковая амплитуда сорок два… сорок три… держится… — голос сорвался.
Ирен поддерживала левитацию пластин, по щеке пробежала дорожка пота, но смех всё‑таки сорвался:
— Кто сказал, что вечеринка скучная?
Едва сверкнула шутка, и из провала вынырнул первый гребень магической волны: змеиный, мерцающий, он шёл по воздуху, рассекая его своими когтями, плавящими туман. Волна обогнула пластинки, лизнула сферу; свечение внутри шара яростно рванулось, как сердце, ударившееся о рёбра.
Гермиона пропустила всплеск сквозь себя.
мы не справимся — густая тьма мыслей.
мы не способны — хрип души.
Драко не сможет — пульс боли.
Он шагнул вперёд, став заслоном между нею и бездной.
— Магия пожирает только бегущих, — произнёс так спокойно, что слова звучали как заклятие.
Новое всклокоченное ребро волны сорвалось из пропасти; на этот раз оно стихийно раздвоилось, обрушилось на левый обсидиан. Пластина пошла трещинами.
— Пакс, смещение на два градуса! — крикнула Ирен.
Пакс перестроил поток, и сфера прыгнула выше.
— Пакс, аккуратнее! — бросил Драко ему и свободной рукой коснулся руны на обсидиане. Символ вспыхнул алым, рука Драко дрогнула — край левой пластины подался внутрь, как срез стекла, и тонкий, почти невидимый осколок полоснул его ладонь. Кровь вспенилась и поймала разъярённое поле: из раны поднялся рубиновый дым, обвил запястье и пополз вверх выверенной спиралью.
Пакс и Ирен стояли по бокам, прикрывая Драко, будто антенны, упорно держащие зеркальную симметрию сложного, неохотно подчиняющегося пространства. Пакс, стиснув зубы, вытягивал палочку вперёд. Удерживать сферу становилось все мучительнее: обсидиан дрожал, вихрь внутри нее рвался к необъяснимому центру притяжения, а рубиновая спираль продолжала туго закручиваться.
Драко сжал раненую ладонь, но магический поток не подчинился.
Гермиона увидела, как алая петля сомкнулась вокруг предплечья Драко, услышала, как Ирен осипшим шёпотом выругалась и дернула палочкой, и поняла, что ещё миг — и вся их хрупкая конструкция сорвется. Рассудок оттолкнул панику, превратив её в резкую, чистую реакцию: она шагнула вперёд, перехватила руку Драко и толкнула в сторону. Магический узел взвизгнул — пластины задрожали, а сфера качнулась, вспыхнув ослепительно белым.
— Что ты творишь, Грейнджер?! — рявкнул Драко, едва удержавшись на кромке платформы. Рука обожглась, когда связь с пластиной на миг пропала.
— Это безумие! — сорвалось у неё, но она продолжала сжимать его предплечье. — Глупая жертва, которая может не сработать!
Ирен и Пакс застыли с раскрытыми от изумления глазами. Всё, что они только что скрепляли силой воли, задрожало.
— Ты хочешь всё сорвать? — Драко шагнул к ней, перехватывая её запястье. Кровь, стекавшая с его ладони, впиталась в ткань её формы. — Перестань истерить и вернись к работе, пока нас не всосало туда вместе с твоим благородным сомнением!
— Я не собираюсь смотреть, как ты превращаешься в очередную легендарную жертву ради шанса "а вдруг".
Датчики вновь завыли.
— Мы чертовски близко! — прошипел Драко. Он отдернул руку и вновь развернулся к разрыву, пытаясь восстановить связь.
— Нет. — Гермиона выпрямилась. — Тогда, на Земле, перед стартом ты дал мне право вето на любой шаг, если я сочту его бессмысленным. Я им пользуюсь. Прямо сейчас.
Обсидиановые руны мигнули: ощущение, будто поле магии насторожилось, затаив дыхание вместе со всеми. Пакс нервно сглотнул.
— Гермиона… — осторожно начал он, но Ирен тронула его запястье и покачала головой: не вмешивайся.
Драко смотрел на неё так, будто пытался прожечь стекло шлема взглядом. Дым, потеряв резонанс, стал распадаться на отдельные рубиновые хлопья, и каждый таял прежде чем упасть.
— Ты правда думаешь, что спасёшь меня этим? — тихо спросил он. — Спасёшь кого‑то?
— Думаю, что в этот миг я спасаю то, во что сама ещё верю, — твёрдо ответила она, хотя ноги подгибались.
Драко выдохнул сквозь зубы, и в этом выдохе смешались злость, уважение и что‑то почти неразборчивое. Он опустил ладонь. Кровь струилась вдоль пальцев, дым растаял окончательно.
— Право вето, значит право вето, — сказал он наконец. — Я не отменю своих слов.
Он шагнул назад, и руны на обсидиане погасли. Пакс опустил палочку, сфера мягко шлёпнулась на ладонь Ирен и умолкла.
Гермиона почувствовала, что дрожь в мышцах спадает. Решение принято. Ей всё ещё страшно, но это был её собственный страх, а не тот, который диктовала планета. И она готова нести его, пока они ищут другой путь.
Вокруг них, сквозь туман, медленно, будто нехотя, начинал розоветь первый луч одинокого солнца Кассий‑Беты.
Тяжёлый, ледяной жар магии вздулся снизу, словно зверь, которому показали кусок мяса, и тот вдруг понял — прутья клетки давно сгнили. Гул провала перешёл в хриплый бас: из глубины вырвался столб тёмно‑алого сияния, разбрызгивая по туману клейкие хлопья света. Земля под ногами пошла рябью, будто её покрыла сеть седых трещин, и каждая жила жаждала расползтись дальше.
Драко задержал дыхание. Слова Гермионы про вето всё ещё вибрировали в ушах, и он, сам того не желая, усмехнулся: непредсказуемая до последнего. Ведь придумал ту "красную кнопку" только чтобы смутить её перед стартом, а она ухватилась, запомнила, и теперь держит, как клинок.
Пакс поднял расцарапанный планшет, взгляд его прыгал между дрожащими цифрами.
— Это… может быть началом конца, — выдавил он сипло.
Вокруг всё плыло: скалы в отдалении вытягивались в тонкие шпили, словно их тянули за невидимые нити, линии горизонта дрожали, складываясь, как перфорированная плёнка.
Гермиона, всё ещё чувствуя стук сердца прямо в горле, шагнула вперёд.
— Сворачиваемся, — сказала она глухо. — Немедленно.
Драко смотрел на неё, и в его зрачках отражались зигзаги искажённого мира.
— А если оно пойдёт следом? — спросил Пакс, закрепляя плиты у себя за спиной.
— Тогда импровизируем, — бросила Ирен, ухмыляясь не от храбрости, а от чистой паники, которой не хотела уступить.
Драко замыкал строй. Он стиснул ладонь в кулак. Магия попробовала вкус крови и немного успокоилась.
За их спинами бездна вспучивалась, будто собиралась родить что‑то громадное и голодное. Каждое мгновение казалось, что мир вот‑вот лопнет, как мыльный пузырь, и они пропадут между мигом и пустотой.
Гермиона шагала первой, и ни один откат реальности, ни дрожащая земля, ни рваные, как раны, прорехи света, ничто не заставит её оглянуться.
Ирен прижала ладонь к сфере и сказала:
— Вектор назад к модулю отмечен, но времени мало.
Дорога, по которой они когда‑то шли к провалу, теперь была едва узнаваема. Туман расслаивался на тёмные и светлые полосы, будто кто‑то перемешал краску в воде и оставил её сворачиваться густыми жилками. Земля под ботинками шевелилась — то вздувалась, то проваливалась на толщину ладони, и каждый шаг превращался в кратковременный прыжок над зыбучей мембраной. Пакс держал планшет чуть в стороне от тела, чтобы тряска не сбивала датчики; на экране курсор дёргался, как мотылек, координаты плавали, но направление еще держалось.
Почти вплотную за ним шла Ирен, прижимая к груди сферу. Внутри шара мелькало рубиновое свечение, порой вспыхивавшее по спирали, словно планета царапала стенки — кап‑кап‑кап — нетерпеливое постукивание когтем по стеклу.
Сквозь рваные прорехи пространства открывались странные картины, как если бы мир снимали сломанной линзой. За один миг справа возникла гигантская арка из чёрного базальта, хотя прежде там был ровный склон; через миг арка растворялась, уступая место литому валуну, такому же невозможному.
— Конкурент реальности, — пробормотал Пакс, даже не оглядываясь. — Сканеры показывают ложные отражения на всех частотах.
— Просто иди, — ответила Гермиона. Она чувствовала, как дрожь внутри перекатывается в упрямство: право вето она уже выдвинула, теперь нужно довести решение до логического конца, иначе её колени просто перестанут держать вес собственного тела.
Следующий толчок пришёл снизу. Грунт треснул, посылая излом вперёд: земля поднялась гребнем и застыла в полуметре, а потом медленно поползла назад, как выдох. Гермиона оступилась. Драко поймал её за предплечье. На краткий миг их взгляды встретились: напряжение, злость, благодарность, страх – всё вспыхнуло и быстро погасло.
— Осталось триста метров, — прохрипел Пакс; он проверил координаты и вскинул руку вперёд. — Модуль должен быть за тем отлогим гребнем… если только гребень не решил стать равниной.
Ландшафт перед ними дрогнул и ухнул вниз — горизонт внезапно оказался ниже: целая плоскость земной коры осела, как занавес. Отвалившийся край распахнул вид на равнину, где их модуль действительно стоял, но отражался разбитыми копиями — семь, восемь, девять идентичных корпусов, как бликов от кривого зеркала.
— Иллюзия или множественная дифракция пространства, — прошипел Пакс. — Если промахнёмся, можем оказаться в кармане материи без выхода.
Гермиона глубоко вдохнула, борясь с паникой:
— Сфера должна реагировать на родной опорный маяк нашего генератора.
Ирен сняла перчатку, коснулась прозрачной поверхности сферы кончиками пальцев, прошептала короткий тактический код. Шар мигнул внутри мягким жёлтым светом, и тонкая лучевая стрелка выскользнула наружу, дрогнула несколько раз и упёрлась в единственный корпус, который будто был чуть плотнее остальных. Объём бликов рассыпался, оставив одну реальную цель.
Они ускорились. Мир вокруг раскалывался, но стрелка держала фирменную прямую. Перед самым пандусом модуля очередная подземная дрожь подняла вал пыли. Створки люка дрогнули, будто вспоминали, что должны распахиваться.
Пакс вошел первым, затем Ирен протиснулась, придерживая сферу. Гермиона секунду стояла на пороге, оборачиваясь: далеко позади, в провале, красный столб снова собирался в цельную линию. В её ушах вспыхнули слова — зверь без клетки — и она впервые не знала, кому адресовать эту мысль: планете или им самим. Люк задвинулся. Внешний мир конвульсивно вспыхнул за стеклом иллюминаторов, словно гигантский прожектор направили прямо на них, но свет прокатился по стенам модуля и оборвался.
Сфера висела в гравитационном кронштейне у Ирен на груди; слабое багровое свечение по‑прежнему пульсировало под тонким куполом, словно напоминая: волк всё‑таки прорвался в овчарню. Пакс, задевая коленями углы, кидал приборы в сумку, путая кабели; один датчик упал и зазвенел, как свинцовый хрусталь.
Драко отступил к переборке, упёрся здоровой ладонью в металл. Рана тянула жгучей болью. Секунду он просто смотрел на Гермиону, и в этом взгляде было то ледяное презрение, которым он когда‑то расплачивался в школьных коридорах за чужие ошибки.
— Поздравляю, капитан, — голос прозвучал тихо и отчётливо; слова падали, как стеклянные осколки. — Одним жестом ты поставила под удар всё, ради чего "Восход" вообще вышел из порта.
— Драко, — начала Гермиона, но он поднял раненую руку ладонью вперёд: хватит.
— Там, в провале, у нас был единственный алгоритм, который хоть теоретически сдерживал рост аномалии, — без повышенных тонов, но каждое слово ощущалось хуже крика. — Ты сорвала фазу стабилизации на последних десяти процентах. Ты не просто остановила эксперимент — ты разозлила систему.
Гермиона, не снимая шлема, закрыла глаза на секунду. Мир гудел в висках, как далёкий колокол. Через несколько минут ей предстояло сказать экипажу "Восхода", что эксперимент сорван, хищник на свободе, и нужно немедленно готовить корабль к экстренному отрыву от планеты.
Она открыла глаза и шагнула к внутренней консоли.
Пакс поморщился, но промолчал. Ирен хотела сказать что‑то примирительное, потом сглотнула и опустила глаза: цифры на сканере сферы снова ползли вверх, и каждая новая черта означала приближение коллапса.
— Мы оставили сферу целой, — Гермиона пыталась держаться, — поэтому у нас ещё есть опция. Данных достаточно, чтобы просчитать другой протокол, пусть и в полёте.
— Другие протоколы? — Драко коротко усмехнулся. — Сфера превратилась в приманку. Мы возьмем её на борт и приведём прямо к людям, к Земле, к кому угодно, кто окажется на пути.
Сердце Гермионы дало короткий сбой. Пакс поднял руку, словно прося слова:
— У нас меньше часа, чтобы уйти.
В отсеке повис густой, удушливый вакуум молчания. Драко опустил голову. В бледной руке рубиновый дым ещё искрился под тонкой коркой крови — напоминание о цепи, которой сковала их планета. Он медленно вдохнул и только потом бросил:
— Очень хорошо. Командуй, капитан, — в голосе не было уважения, лишь ледяная формальность. — Только учти: если все твои планы сорвутся, на совести будет не моя кровь, а миллионов тех, кто рассчитывал на "Восход".
Гермиона кивнула. Она повернулась к пульту связи, вызвала мостик. За стеклом очередная вспышка перевернула горизонт, и модуль задрожал.
— "Восход", — сказала она в микрофон, — доклад: команда возвратилась, объект не стабилен, планета в фазе аварийного обрушения. Запускайте протокол "Прометей".
В динамике всхлипнуло помехами, но ответ пришёл быстро:
— "Прометей" подтверждён.
Пакс уже отключал вспомогательные линии датчиков, собирая свободные коннекторы:
— Чем меньше внешней телеметрии, тем меньше шансов, что поле нас отслеживает по сигналу.
Сфера на груди Ирен вздрогнула — багровое зёрнышко внутри сплющилось, будто сжалось от нетерпения.
Воли Гермионы хватало только на то, чтобы держать себя вертикально. Каждое прерывистое гудение сирены — отсчёт до старта и отсчёт до того, сколько душ она рискует потерять другой, возможно ещё более страшной ценой.
Но назад пути нет: полёт начнётся на обломках доверия. За стеклом трещины света рвали небо пополам, и каждую вспышку Гермиона ощущала, как немой вопрос: достаточно ли ты уверена, чтобы подписаться под концом света?
Драко молча наблюдал, как она отдаёт приказы.
— Ты зря меня вытащила, — голос его прозвучал тихо.
— Я не уверена, что могла поступить по-другому, — сказала она.
— Это была необходимая жертва. Ты выбрала… — он искал слово и нашёл одно, безоценочное и острое, — сентиментальность.
Дрогнули губы:
— Если на одной чаше ты, а на другой — математическая вероятность… прости, я не умею взвешивать так холодно.
— Я сам выбирал риск. А ты решила за всех. — Драко сделал медленный шаг вперёд.
— Я решила за себя, — сорвалось жестко.
Драко отвёл взгляд на Ирен и Пакса, будто ища стороннего суда.
Пакс, привалившись к контейнеру с пластинами, чуть тронул виски кончиками пальцев.
— Знаешь, Гермиона, — произнёс он устало, — зверь сейчас вырвется в астероидный пояс, прогноз даёт до шести сценариев глобальной катастрофы. Мы все понимаем, почему ты его остановила… но математика останется.
Ирен поддержала взглядом Пакса, сфера в её руках шипела.
— Вся эта система теперь на грани хаоса. "Восход" — единственная точка эвакуации. Если мы увезём объект на хвосте, то затянем беду дальше, где людей больше.
Гермиона оперлась ладонями о пульт.
— Я не отказываюсь от ответственности. Просто хочу успеть найти другой способ.
Драко качнул головой:
— Ты спасаешь меня, и тем же движением ставишь на колени всё, ради чего я сюда пошел.
— Это моя ненависть к смерти, — тихо ответила она. — Особенно к твоей.
Прежде чем он успел возразить, сигнал связи сорвался в динамиках — треск, как порванное железо, потом голос Азиза: «— …рий‑два‑семь, слышите? Внешний удар по силовому контур— кррр … выброс маг‑поля… датчики слепнут… связь… обрыв…»
Статический треск перекрыл фразу. Пакс метнулся к терминалу, попытался усилить приём.
«…пытаемся удержать курс — кррр — вспышка повторилась, ориентиры скачут, но…». Линия захлебнулась и умерла в шипении.
— Корабль глохнет на телеметрии. Если выброс долетит к ним раньше нас — они потеряют возможность стартовать... — Пакс не успел договорить.
— Мы можем быть любовниками хоть во всех параллелях, Грейнджер, но факты не подчиняются чувствам. Я такой же нестабильный, как эта сфера. — Драко бросил шлем, и глухой стук визора об пол модуля показался здесь оскорбительно громким. — Ты спасла одну минуту моей биографии и обнулила пол века работы тысячи магов.
Гермиона застыла. Пальцы дрожали так, что синяя тревожная лампочка казалась прыгающим огоньком. В висках ударяла мысль: если бы я позволила ему погибнуть — смогла бы потом дышать? Дыхание у нее итак сбоило, но теперь оттого, что каждый взгляд вокруг резал кожу острой нелюбовью. Она подняла голову, но не смогла ничего ответить.
Он сделал полшага:
— Всё сводится к… персональной привязанности? Мягко скажем. Ты могла спросить у меня разрешения умереть. Я бы сказал "да". Я бы сказал "да" десять раз, если бы это спасало даже тех, кто никогда не узнает наших имён.
— Тогда ненавижу твоё благородство, — сорвалось с хриплым сбоем. — Ненавижу. Называй как хочешь, — отрезала она. — Мне важнее жить с тем, что я сделала, а не с тем, чего не сделала.
— Забавно, — он выдохнул почти беззвучный смех. — Потому что мне теперь придётся жить с тем, чего ты не позволила сделать мне.
— Свяжи это в отчёте с прочими переменными, — холодно сказала Гермиона. — И, если нужно, внеси меня в разряд "человеческий фактор".
Он прищурился; в глазах промелькнула сухая ирония:
— Фактор, который, возможно, уронит половину цивилизации, — сказал он негромко. — Запомню для сноски.
Модуль содрогнулся лёгким сейсмическим вздохом.
Пакс тихо объявил, глядя на прибор:
— Ребята, сорок семь минут до закрытия окна. Спор никуда не денется, а время уходит.
Ирен приложила руку к сфере, и багровое свечение успокоилось на градус.
— Если мы повезём сферу и руны Драко в один ангар, у Совета будет сердечный приступ, но выбора нет.
Гермиона вытерла тыльной стороной перчатки дрожащие губы, пытаясь собрать себя из осколков. Сейчас она балансирует между истерикой и пустой безнадёжностью. Сердце дробно колотилось, словно горсть металлических шариков ударялась о рёбра изнутри. В ушах стоял тонкий звон. Она заставила себя дышать медленно, глубоко, отправляя тревогу "на дальний экран" сознания, будто плотно закрыла окно и отсекла шум улицы. Годы тренировок — счёт до четырёх на вдох, до шести на выдох — позволяли держать страх не внутри, а за стеклом внимания. Ещё вдох. Ещё. Звон стал тише; шарики-ударники внутри груди перестали рваться в хаотичный бой.
Несогласие Драко пульсировало под кожей. Он не простил — и она это видела. Только вместо объяснений между ними по‑прежнему оставалась закрытая дверь: что‑то важное, что нельзя — или страшно — назвать.
Так и разошлись: он к архиву полётных кривых, она к панели связи, Пакс за вычислительный блок, Ирен к настройкам щита. В красном свете аварийных ламп каждый двигался быстро, стараясь не смотреть на других дольше, чем того требует работа.
Ни один из беглецов уже не видел, как край провала дрогнул. Один луч тянулся настойчивее остальных. Он скользил по изломам в сторону, где, по расчётам, должен вскоре вспыхнуть двигательный факел "Восхода". Планета казалась ловчей, приглядывающей жертву: свет ощупывал горизонт, выбирал удобный угол. Казалось, стоит лишь миг промедлить, и рубиновый выброс найдёт, к чему прицепиться, чтобы распахнуть перед собой новые двери.
***
Ирен опрокинула на пол кассету‑фонарь с аварийными ремнями, расстегнула нагрудный кронштейн, вытащила сферу и сунула её в серый транспортный контейнер. — Пакс, этот контейнер к "Лиссе", живо! — бросила она через плечо. Пакс суетился: в руках датчики, в зубах разъём, в локтевом сгибе рулон кабелей. Он укладывал всё в полевой мешок так, будто пытался втолкнуть паническое сердцебиение в слишком маленькие лёгкие. Ирен заметила, как Драко продолжает сжимать и разжимать раненую руку. — Сядь! Нужно перевязать! — она толкнула его к койке и одной рукой поймала аптечный модульный блок. Гермиона у пульта. Экран пляшет алыми предупреждениями, глаза режет, внутренний таймер отсчитывает остатки спокойствия. Все эти сутки на Кассий‑Бете растворились: будто час назад они только высадились, и вот уже обратно, с рубцующейся паникой в горле. Вяло прилепляется мысль: ради этого я сорвала миссию? — Дай мне руку, — кровь продолжает сочиться, а Ирен хватается за его запястье — жест уверенный, почти интимный; Гермиона ловит себя на острой, нелепой ревности: за час до этого она готова была пожертвовать миссией ради этой же руки. Какой бред, — шипит внутренняя мысль, — ты сама всё испортила. — Я могу наложить чары? — спросила Ирен, поднимая палочку. — Конечно, попробуй стандартные... — выкрикнул Пакс, но его резко перебили. — Ни в коем случае. Только Азиз имеет право трогать эту рану. Любое заклинание без диагностики накладывать опасно. У Драко вырывается короткое ругательство. Ирен растерянно переводила взгляд с одного на другого; Пакс произнес: — Гермиона, времени нет, а Азиз на орбите. — Ладно, я попробую без магии, — Ирен опустила палочку, достала из аптечки бадьян и капнула на порез две капли. Драко откинул голову на металлическую стенку и прикрыл глаза. Жидкость зашипела на коже, захлопывая края раны. Ирен промокнула кровь стерильной салфеткой, отложила флакон и вновь подняла палочку, лишь кончиками пальцев касаясь запястья Драко. — Я наложу бинт, — пояснила она вслух, пытаясь успокоить Гермиону. Тонкая белая лента развернулась ровным полотном, и сама обвилась вокруг ладони, перекрывая порез крест-накрест. — Спасибо, — буркнул Драко, проверяя натяжение бинта. Ирен вылетела к шахте с контейнерами. Драко поднялся. — "Ни в коем случае"… — бросил он. — Доберись до "Лиссы" без новых фокусов — потом разбирайся с раной как угодно.— огрызается Гермиона. — Я на поводке у тебя, как и вся эта планета, — тихо, но слышно. — Завидуй своей же власти. Она пальцами бессмысленно тычет кнопки, как будто вдавливает собственную ярость в пластик. Пакс кашляет: — Эй, давайте позже… У нас челнок в ста метрах и поле поднимается, вы видели график? Если выброс пойдёт горизонтально...***
В мгновение все четверо оказываются снаружи. "Лисса" висит снаружи, словно маленькая серебряная рыбка. Перед тем как шагнуть внутрь, Гермиона оборачивается: как нелепо маленький модуль — с кривыми стенами — стал похож на крошечный музей цивилизации, который они сейчас бросят, как пустой скафандр. Драко положил здоровую руку на перекладину шлюза, словно хотел что-то сказать, но передумал. Пакс уже толкает ящик датчиков вглубь "Лиссы". Ирен, запыхавшись, открывает стягивающий ремень контейнера; свечение сферы бьётся сквозь щель, как жук в стеклянной банке. Садятся быстро: Ирен — в пилотском кресле, Гермиона — рядом. Драко и Пакс занимают задний ряд; ремни щёлкают, стягивают плечи. Ирен запускает энергосистему: зелёные огоньки плавно вспыхивают на панели. Тонкий писк обесточивания модуля снаружи: генераторы заглушены. Последний взгляд Гермионы в иллюминатор: модуль медленно тонет в сером мареве и кажется картонной коробкой, забытой на пустой сцене. Ирен запускает двигательную схему. Голоса накладываются друг на друга. — Сфера вибрирует сильнее, — шепчет Ирен. — Плевать, пусть поёт, — Пакс рывком опускает визор шлема, — команда "отрыв" через сорок секунд. Гермиона впивается ногтями в поручни. В динамиках вспыхивает хрипящий "Восход". — Давление в первом баке? — Сто шестьдесят, держится. — Гирокомпас? — Молчит. Каждый отвечает на чужую реплику, будто играет фуга. — Двадцать секунд. — Закрыть люк! — Он закрыт, не ори. Металл дрожит. Выброс за бортом лижет корпус рубиновым пожаром. Где‑то далеко раздался глухой разлом. В иллюминаторах вспыхивает алое зарево. — Пятнадцать… — Сфера кипит, Гермиона, хочешь глянуть? — Не хочу. — Десять… — Ирен? — На ручном, автопилоту не верю. Удары сердца синхронны с обратным отсчётом. — …пять. — Четыре. — Три… Земля будто просаживается. — Два. — Один… Рывок. "Лисса" подскакивает, как мячик. Вибрация переходит в костный гул; ремни впиваются в плечи, воздух в лёгких становится бетонным. — Тяга стабильна. Гермиона глядит вперёд, на плоский огонь приборной панели, и впервые позволяет страху стать топливом: лети, только лети. — Двести метров… — Борт качает! — Выравнивай вручную! Рубиновый пожар остаётся под ними, только вспышки догоняют "Лиссу" снизу, как фейерверк, пущенный из пропасти. — Датчики? — Ноль помех. В кабине делается непривычно тихо. Сознание отпускает плотный капюшон давления, мысли снова двигаются. Ирен оглядывается на контейнер со сферой: внутренний свет теперь ровный, как дыхание спящего. — Скорость семь километров в секунду, — докладывает Пакс. — Ещё тридцать секунд — и мы свободны от планеты. Последний слой атмосферы встречает их сухим хлопком — тишина после гудящей кишки ветров. Шум двигателей глохнет, словно их выключили. Только вибрация внутренних насосов и шелест вентиляции. — Связь? — Гермиона, голос хриплый. — Попробую. Ирен включает канал. В динамиках свист, пауза, затем рваный приём: «…Это "Восход"… ваш призматический след пойман… система стабилизации на грани… держите канал…» — "Лисса", доклад: экипаж четыре, объект один, курс на стыковку, — отчётливо диктует Гермиона. "Лисса" уходит по дуге к серебристому силуэту корабля: тепло‑серый корпус "Восхода" дрожит в волнениях поля, маячит тусклым светом. Вдалеке сжимается рубиновая язва Кассий‑Беты. В кабине тихо. Только тяжёлое дыхание и тепло ладоней на поручнях. — Дельта‑скорость два метра в секунду… полтора… один… — диктует Пакс, и цифры падают, как капли. — Выравниваем ось. Под брюхом "Восхода" открывается кольцо шлюза. "Лисса" скользит вперёд: лёгкое касание, едва ощутимое щёлканье замков, и контакт установлен. — Стыковка, — выдыхает Гермиона, как будто только что вынырнула из-под воды. Она откидывается в кресле. Счастливая усталость обрушивается на нее: они вырвались, и пока у них есть воздух, шансы и несколько сотен километров между ними и рубиновой пастью. Впереди ещё спор, крики Совета. Но это будет потом. Сегодня — шипение разгерметизации переходного туннеля и тихое, почти невесомое "щёлк" открывающейся внутренней двери. — Стыковочный рукав герметичен. Это Эйра. Рада слышать вас без фоновых шумов. По потолку кабины побежала цепочка синих пиктограмм. Эйра сканировала состояние шлюза, одновременно выдавая доклад: — Главный реактор в норме. Магнитная обшивка удерживает остаточные возмущения поля. Аварийных разрядов не фиксирую. Штатный медблок готов к приёму раненого. Слова "не фиксирую" вызвали у всех странное, сухое облегчение. Даже тишина шлюза радовала: никаких дальних раскатов, никакого рубинового воя, только гул вентиляторов и хруст ремней, когда все отстёгивались. Ирен первой открыла внутренний люк. Вспыхнул жёлто‑белый свет стыковочного туннеля; в полуторной невесомости он невероятно чист и пахнет порошковым металлом. Сфера была надёжно пристёгнута в контейнере, который Ирен и Пакс держали с двух сторон. Гермиона вышла следом. По ту сторону шлюза была граница: тут нет земли под ногами, нет трещащей атмосферы, только равномерное дыхание корабля, искусственное и спасительное. Она коснулась пальцами косяка, словно убеждаясь, что металл настоящий. — Температурный градиент стабилен, внешние датчики маг‑фоновых всплесков показывают спад. Рекомендую занести объект в карантин за две минуты. Драко Малфой — медицинское крыло шлюза три, готовность приёма подтверждена. Поднявшись над пепельной кожей планеты, все четверо позволили себе короткий миг тишины. Здесь, на орбите, граница между землёй и ими наконец была ощутимой.***
Внутри шаттла разросся беспорядочный хор: механики-матросы на бегу сопрягали линии питания, тросы стыковочных петель лязгали, как кандалы, и каждый шорох отдавался по палубе металлическим эхом. Казалось, корабль перемалывает обрывки чьих-то нервных разговоров, превращая их в ровный гул систем. Отсек артефактного карантина находился в самой толстой части корпуса. Освещение гасло до бледно-голубого, едва цепляясь за воздух. "Восход" вот-вот выйдет с орбиты, но пока он дрейфует на импульсных двигателях, уже отсчитывая семь суток до точки гиперразрыва. Ирен и Пакс стояли почти плечом к плечу перед сферой. В отсеке было тихо, но эта тишина вслушивалась в людей: в их скользящие сухожилия, в хлопки сердца и скрип костей. Пакс вцепился уставшими пальцами в планшет, настолько измученный, что его запястья едва заметно дрожали. На экране плыли графики: синусоиды пульса сферы, температура стенок контейнера, слабый, но настоящий всплеск фоновой магии. — Смотри, она, кажется, успокаивается, — пробормотал он. Его глаза красные из-за бессонницы. — Но амплитуда растёт на одну тысячную в каждый цикл. Ирен потерла переносицу. Под её глазами проступили угольные тени. Волосы — когда-то аккуратный бронзовый каскад — растрепались, и теперь пряди путались вокруг ушей, щекотали скулы. Но её голос был цепким и поддельно бодрым: — Надо запереть её в тройной кокон. — Ирен, уже рисовала в воздухе руническую схему. — Ставим стазис-пояс из восьми узлов. Пакс нахмурился, но кивнул: это заклинание знают все, кто хранит непостоянные артефакты. — Замедлитель времени? — Именно. Для экипажа пройдёт семь дней, а для сферы — пара минут слегка удушливого сна. Хватит, чтобы мы перескочили коридор и долетели до Земли, — объяснила Ирен. Пакс медленно кивнул, выдыхая. — Остаётся вопрос: если она сорвётся, куда денется лишний заряд? — Пока путь к рунам Драко самый короткий, — выдавила Ирен, закусила губу и почесала затылок. — А это значит, что мы строим купол здесь, и строго запрещаем Малфою при ней ругаться. Он поймал её обреченный жест. Пакс хотел сказать сочувствующее "держись", но слова разбились. Тогда он поставил планшет на стойку и хрустнул плечами. — Хорошо. Протокол "тройного кокона" записываю. Назовём его... — он чуть задумался и вскинул бровь, — "Гримуар". Слишком пафосно? — Плевать, — усмехнулась Ирен сухо. Затем она шагнула ближе к стеклу. Она прикоснулась к холодной поверхности. Между кожей и стеклом прошёл почти детский разряд, тонкий, как щекотка. — Забавно, — сказала Ирен так тихо, будто боялась спугнуть — кого? сферу? собственную мысль? — Мы ищем способы, как ее изолировать... но у меня есть странное чувство, будто она, наоборот, ищет способы не остаться одной. Пакс молчал. Внутри него недосыпы и тревоги на секунду скрутились в тугую струну. — Семь дней. Мы успеем, —произнесла она вслух, как клятву. Пакс шагнул к магнитному шкафу, где хранились медные модули и предохранители; двери распахнулись, и оттуда потянуло холодом: металл охлаждали до нуля, чтобы в нём не осталось эхо вчерашних заклинаний. — Успеем, — подтвердил он. Когда сканер поля писком пропел длинное, почти утешительное — "контур стабильный" — Ирен впервые за полдня позволила губам растянуться в короткой искренней улыбке. Время утекало, но двое уставших инженеров, здесь, в тишине карантинного отсека, ткали спасительный кокон не только для шарообразного сердца. Они пытались временно заморозить грядущее рубиновое море, чтобы у "Восхода" точно в запасе осталось семь спокойных дней.***
Медблок "Восхода" — единственное помещение, где тишина задумывалась как лекарство. Но не сегодня. Через переборку гремели монтажные дрели, в перебои вентиляции вползали чьи-то цоканья, и казалось, что корабль сам пытается сдержать этот хаос. Азиз поднял взгляд от планшета, когда дверь скользнула в сторону, и позволил себе секунду чисто врачебного наблюдения. Драко двигался аккуратно: каждый шаг был просчитан заранее, а боль заняла в сознании строго отведённое ей место, не диктуя условий. — Садись, — сказал Азиз без церемоний, указывая на стул. — Руку на подлокотник, ладонью вверх. Драко снял пыльную куртку, будто сбрасывал ненужную кожу, и сел, не касаясь спиной спинки кресла. Сухая пыль песчаной планеты маленькими россыпями осела на белый пол. Ладонь с тёмным бинтом легла на подлокотник послушно. Он смотрел мимо Азиза, чтобы случайно не обжечься его ненужным сочувствием. Азиз поддел край бинта. Запах бадьяна напоминал одновременно пряник и аптеку. Над раной вспыхнула мозаика сине-золотых линий. Считывали кровенаполнение и остаточную аномалию ткани. Экран подтвердил банальность пореза: три миллиметра глубиной, никаких кристаллизаций диких частиц. — Кто перевязывал? — Уточнил Азиз. — Ирен. Врач одобрительно хмыкнул. — Глаз у неё острый, рука не дрожит. Батальон целителей позавидовал бы. С антисептиком не экономила? — Экстракт бадьяна, две капли, — отозвался Драко. — Бадьян сработал. Пульс хороший, воспаления нет. На его лице не дёрнулся ни один мускул, когда Азиз обработал рану прозрачным гелем. Лёгкое сапфировое сияние мази стихло, оставив прохладный холодок. Когда новый, тонкий бинт замкнулся на ладони, врач заметил, как плечи Драко едва заметно осели. — Теперь к более интересному, — сказал Азиз и отложил сканер. — Познакомишь со своей спиной? Драко поднял бровь. Футболка, пропитанная пылью и потом, шуршала, сползая с рук. Он сбросил её одним движением и выпрямился так, будто сбросил не ткань, а каменный воротник. Позвоночник все также перечеркнут черными спиралями. Кожа вокруг была чистая, матовая, без ожогов и воспалений. Азиз поднял прибор большего калибра — какой-то очередной сканер, который напоминал раковину моллюска, внутри которой крутились почти кольца Сатурна, только алые и синие — и приложил его к середине рунической линии. Он скользнул датчиком дальше, до шейных позвонков: минимальный выброс тепла, галочка окрашенная в зелёный. Почти норма. Он задержал сканер возле лопаток, затем у самой поясницы, и всё повторялось: фон, шум, норма. — Больно, когда работаю прибором? — спросил он. — Словно ногтем ведёшь по фантомной царапине. Азиз кивнул: такое ощущение он встречал у пациентов с руническими имплантами — нервное эхо, от которого не уйти. — Тебе повезло: символы не раскрылись. Сидят, как штифты степлера, — в голосе Азиза звучало профессиональное удовлетворение. Драко повернул голову вполоборота. Лёгкая тень на его лице сменилась смягчённой усталостью. Он улыбнулся, как человек, пойманный на личном, но вовсе не позорном. — И что скажешь? — спросил он. — Корабль завтра узнает, что я проштампован? — Не узнает, — мягко парировал Азиз, закрывая оборудование и вытирая его спиртовой салфеткой. — Но я, наверное, первый, кто скажет, что твой мастер постарался. Линия ровная, цвет чистый. Для проклятой печати — почерк ювелира, а не мясника. Драко вскинул бровь. Бледные волосы чуть дрогнули у виска. — Это комплимент? — Скорее профессиональное восхищение. Смеялись оба тихо, но напряжение отступило — скрипач опустил смычок и дал инструменту отдохнуть. Азиз снова прикоснулся к рунам, только теперь пальцем. Легкое мышечное сокращение — признак того, что живой символ откликнулся на живую плоть. Азиз замер, свёл брови: — Проверю ещё одно. — Он прошептал заклинание. Руны чуть подсветились алым, но всплеск схлопнулся, не найдя поддержки. — Вот, видишь: реакция ленивее улитки . — Итог? — спросил Драко, натягивая футболку. — Итог простой: рана под контролем, твои руны спят. Не дёргайся, не бегай спринты и не целуйся со сферой, — Азиз протянул ему бутылку воды. — И никаких героических жертв. Вода была прохладная. Драко сделал глоток: — С героизмом на сегодня покончено. К тому же, мне запретили. Азиз ухмыльнулся: — У нас вся палуба жаждет героизма. А я напоминаю: геройская смерть на моём столе ухудшает статистику. Драко уже двигался к двери. — Буду жить назло статистике, поверь. — Он приостановился, коснулся рукой косяка. — Спасибо. — Вы все вообще… в порядке? — мягко спросил Азиз. — Спроси позже, когда я пойму, где это "в порядке" начинается, — сказал Драко. Азиз кивнул. Едва дверь сомкнулась, Азиз опустился на табурет, позволил голове опуститься и выдохнул впервые за долгие и тревожные часы. Тишина снова стала лекарством, гул корабля — далёким, почти неважным шумом. В карточке пациента появилась новая запись: "Рана стаб; прогноз положительный. Мониторинг: каждые 8 ч". Но про клеймо, юмор врача и короткую улыбку пациента там не было ни слова. Такие детали остаются в памяти и делают её живой, пока магия за стенами корпуса не скажет обратное.***
Когда шлюз глухо смыкается за спиной Гермионы, корабельный воздух врезается в лёгкие терпким ароматом машинного масла и оглушённой надеждой. Она делает первый шаг по коридору, и пол под ногами кажется слишком тонким: как будто достаточно одной тяжёлой мысли, и палуба проломится, сбросив её обратно в выпотрошенный кратер Кассий-Беты. В голове шальной гул. Мысли лупят в виски, перебивают друг друга, как питьё из двух разных стаканов сразу: Сфера. Руны. Семь дней до прыжка. Драко… жив, но зол. Пакс с Ирен… успеют? Каждая фраза в сознании заканчивается вопросительным знаком. Первые повороты коридора светятся редкими, дежурными лампами. От их голубоватых бликов металлические переборки становятся похожи на водную гладь, как будто она идёт по дну безмолвного океана. На изгибах труб конденсат сверкает росой: идеально круглые капли срываются и падают вниз настолько тихо, что этот звук можно принять за шёпот. Они ждут капитана. У этой мысли голос Макгонагалл: строгий и безапелляционный. Гермиона сдавливает в кулаке рукав комбинезона. При каждом шаге ткань шуршит, будто ведёт хронику её неуверенности. Она ловит свое отражение в полированном люке: тёмные тени под глазами, спутанные волосы и пыль в локонах. Я похожа на бездомную, которая нашла униформу в мусорном баке — гадко смеётся внутренний критик. Она делает свой шаг упрямым, отдавая самой себе приказ: не метаться. Лестничный марш выводит её на офицерскую палубу. Из открытого техпоста выбегает курсант-механик с ящиком инструментов, спотыкается, шепчет "извините, мэм" и мгновенно растворяется за поворотом. Беззубая "мэм" звенит в ушах так же нелепо, как и её "капитанство" — костюм, который пока висит на плечах. Осталось десять метров до мостика, семь, три — и каждый шаг напоминает о том, что она дышит чужим кислородом, который предназначен для двадцати девяти душ. Она несёт свое рубиновое проклятье прямо в Солнечную систему. Из динамиков в потолке доносится приглушённый механический марш — шестой реактивный насос проверяют на вибрацию. Слова технического ругательства, выброшенные кем-то внизу, залетают в канал связи и обрываются на полуслове: корабль как будто стесняется собственного страха. Дверь мостика открывается плавно; поломанные тени коридора гаснут в ярком, почти хирургическом свете главного экрана. Пространство перед иллюминатором похоже на перевёрнутую чашу: там тёмное небо и алое рубцовое пятно планеты всё ещё тянется к ним, как завистливый взгляд. Хирон привстаёт со своего места: — Капитан... — сам удивляется, как это слово звучит из его уст, — …расчёт коридора начат. Ожидаем подтверждения курса. Гермиона открывает рот и забывает, как начинается приказ, и её хриплый голос бросает в пространство словосочетание, которое едва ли несет в себе смысл: — Хирон, надо… уходить с орбиты. Не приказ, а молитва. Она слышит свою неуверенность и сгорает от внутреннего стыда, но Хирон кивает серьёзно, без тени сомнения. Для него дрожь — не слабость, а сигнал "делай быстрее". — Задаём вектор. Двигатели импульсной тяги готовы. Отдел навигации к подтверждению координат, — произносит он в интерком, и голос его стабилизирует пространство лучше любых инерциальных гасителей. Техники передают "подтверждаю" цепочкой, каждое "принято" ложится у ног Гермионы, как камешек в основании невидимого пьедестала. Она машинально проверяет: ячейки командного пульта пульсируют зелёным, топливные насосы поют ровно, двигатель спокоен. Всё будто ждёт, когда она признает: да, я командир. Что дальше? — собственный вопрос звучит громче любой провокации репортеров. На экране бортлог тихо вспыхивает: "орбитальный уход — десять процентов". Плавная дрожь корпуса переходит в мощный, грудной бас — главный двигатель загребает чёрное пространство, тянет корабль вверх, прочь от багровой раны планеты. Через стёкла звёзды смазываются. Гермиона чувствует микроускорение спинным мозгом: прядь волос мягко тянется назад, сердце откликается побочным ударом. Она выдыхает. Нет, не капитан. Просто женщина, которая кричит "давайте уходить" и держит мир в ладонях. Но корабль двигается, команда слушает, а планета отступает. И тут, в укромную ячейку сознания, приходит простая и ясная мысль: я не попрошу прощения за то, что выбрала жизнь. На внутреннем дисплее отсчитывает таймер. Неделя — целая вечность или одно-единственное мгновение? Гермиона кладёт руку на перила, вдоль которых пульсирует жёлтый сигнал "детонация импульсов стабилизирована". Металл тёплый, как живая кожа. Корабль дышит вместе с ней. Что дальше, — произносит она беззвучно. И "Восход" отвечает лёгким всплеском тяги: мы подумаем вместе.***
Его душевая кабина сегодня — концентрация человеческой усталости. Здесь можно позволить себе роскошь услышать собственные мысли, и они наползают сразу толпой. Он крутит кран, и тяжёлая, обжигающе-горячая вода выстреливает из лейки каскадом молоточков, без прелюдий. Первая волна ударяет по плечам, пульсирует горячими копьями вдоль трапеций; затем ток переходит на шею, грудь, живот. Драко с силой опирается ладонями о кафельную плитку. Как она посмела меня остановить? Мысль-вспышка режет. Внутренний голос шипит: А когда ты успел превратить собственную смерть в её проблему? Вето. Это слово до сих пор стучит манометром под черепом. Слишком громкое на фоне кусков камня, мёртвых датчиков, горького рубинового зарева. Из-за одного слова его руны не успели схлопнуться к точке невозврата, и теперь этот груз лежит на спине тяжелее любой брони. Он прикусывает щёку изнутри, чувствуя привкус железа. Горячий поток смывает песок, пыль, жизнь, где планета была безликим объектом, а Гермиона — удобным технологическим партнером, "ресурсом решений". — Игрушечная идеалистка, — бросает он вполголоса, но капроновая тишина кабины не съедает звук, и слово "идеалистка" звучит чуть мягче, чем он хотел. Он хватает мыло — плотный серый брусок — и, практически насильственно, втирает его в кожу. Тело отвечает покраснением: горячая вода и острый аромат жгут, пока что-то тревожное вымывается вместе с пеной. Драко скользит обеими ладонями по плечам, смахивая мелкие камушки пыли. Под пальцами жёстко выступают шрамы — безымянная хроника войн, дуэлей и неосторожных экспериментов. Каждая отметина глухо реагирует на давление, будто спрашивает: "помнишь, зачем ты нас собирал?" Зачем? Чтобы никто не сомневался, что он может распоряжаться собой, даже если мир решит иначе. И вот она, Гермиона Грейнджер, оборвала и этот довод. Она действительно верит, что Совет, когда-нибудь получив эти данные, погладит нас по головам? Нет, она, конечно, не наивна, но её готовность протащить людей сквозь ад ради одной жизни меняет все. Он всегда презирал романтиков. И вот сейчас ему тянут руку сквозь огненное пламя, а он, дурак, приценивается. Хочется выскрести не грязь, а прилипчивое ощущение, что его тело — проводник чужой воли. Магическое поле планеты цеплялось за руны, словно ребёнок за подол матери, а он — по сути — единственный, кто эту связь удерживает. "Избранный" не по волшебной доброй формуле, а по несчастной случайности. Воду он перевёл на холодную резко, и тело вскрикнуло каждой клеткой. Под лопатками лёд и пламя боролись, но холод победил, превратив яркий зуд рун в осевшее покалывание. Грейнджер в мои планы точно не входила. Сценарии, которые он прописывал — от сдержанного сосуществования до политического антагонизма — нигде не предусматривали, что её улыбка ранит, а мимолётное прикосновение даст ток, и что её решение будет важнее его собственной гордости. "Никогда" — слово, которым он накрывался, как одеялом; но "никогда" просочилось сквозь руны, пыль, кровь и стало "теперь". Он выключает воду. В кабине становится гулко от собственного сердцебиения. Вязкое тепло прилипает к коже, как тонкий плед. Всё ещё голый, Драко шагает по холодному кафелю к раковине. Перед ним — прямоугольник зеркала, чистый до пугающей прозрачности. Оттуда смотрит лицо: глаза бледно-серые, по краям чуть красные прожилки усталости; светлые пряди прилипли к вискам, на лбу капли воды. Он трет лицо обеими ладонями, потом быстро проводит пальцами по векам. Зеркало отвечает резким контуром скул, тонкими губами, стянутыми в прямую линию, и вопросом: "А чего ты ожидал?". Он разворачивается боком, делает полшага назад — достаточно, чтобы в отражение попала спина. Под мягким светом рунная вязь видна чётко. Драко сгибает плечи, наблюдая, как лопатки сокращают рисунок. В голову приходит мысль: эти руны древнее человеческих войн и человеческой эмпатии; они помнят времена, когда магия еще была слепой. Драко закрывает глаза. В глубине слуха — шуршание крови, механический стук вентиляции, и что-то ещё, похожее на далёкий океанический прибой: мерный, едва заметный импульс. Это право клейма требовать внимания. Семь дней, чтобы подумать. Он запоминает это ощущение, словно ставит зарубку: сейчас руны спокойны, сфера в коконе, корабль выбирается из орбиты. Эту "норму" можно будет сравнить с завтрашней, послезавтрашней — оценивать, когда случится худшее. Тело начинает мёрзнуть; дышать становится легче. Томное тепло эпицентра, запах рубиновой пыли — всё осталось в сливе душа. Теперь здесь чистый кислород и едва уловимая нота мыла.***
Артефактный отсек отныне напоминал существо, которое не любит, когда на него смотрят. В сдержанном свете белели только контуры рабочей платформы, кабели, ползущие по полу, и витрина-саркофаг сферы — рубиновое ядро едва виднелось за дымчатыми стёклами, будто лопнувший капилляр в глазу великана. Едва Гермиона сделала шаг внутрь, противоположная дверь, ведущая из сервисного коридора, открылась и впустила Драко. На нём уже была чистая рубашка, куртка поверх снова сидела безукоризненно ровно; влажные волосы гладко откинуты назад. Взгляды столкнулись. У Гермионы кольнуло в груди: бежать или говорить? Он шагнул мимо нее к приглушённому сиянию сферы. Повисла скованная тишина, тяжёлая, как комок мокрой ткани. Из-за саркофага поднялась Ирен, сдвигая защитные очки на волосы. На лице тёмные круги под глазами, но улыбка вспыхнула искрой бодрости: — А вот и подмога! Смените нас, пока мы не превратились в мебель. Пакс, покажешь им, какая у нас тут была цирковая программа? Пакс, сидевший на низком стуле у панели модульного генератора, поднял голову. Под рубашкой дергался незакрытый датчик, мигая зелёным. Он ухмыльнулся: — Астробиологи уже пытались выбить из нас тайны: "Скажите хоть что-нибудь! Какая плотность поля? Что там было?" — Он поддёрнул голос, как лектор на ярмарке, — пришлось им рассказывать байки о розовом циклопе, чтобы отвязались. Ирен включила на экране карусель последних замеров. — Нам нужна единая стратегия, Гермиона. Как переносить это в отчёт, чтобы не поднять волну вопросов раньше времени. Гермиона успела выдохнуть: — Да. Согласуем формулировки… — Завтра, — отрезал Драко так ровно, что слово стало финальной точкой договора. — Сегодня пишем: "доступ ограничен". Любой любопытный пусть сперва оформит двадцать девять допусков. Пакс усмехнулся, закрыл вкладку графиков: — Секретный доступ всегда работает. Гермиона сделала шаг ближе к саркофагу: сквозь двойное стекло сфера мигала меньше, чем она помнила. Словно укачанный ребёнок, уснувший на качелях из зеркальных рун. — Ещё час, и сфера окончательно стабилизируется, — сказала она. — После этого можно оставить её на автоматике, хотите дежурить — пожалуйста, она все равно спит. — Отдыхайте, — тихо сказала Гермиона. — Мы проследим. Пакс захотел возразить, но Ирен хлопнула его по плечу. — Нам нужен час, чтобы мозги не плавились. Сфера, по кривым, устаканилась. Хотела бы рвануть, сделала бы это давно. Она замерла рядом с Гермионой, коротко коснулась её локтя, взглядом передавая телеграмму поддержки: "держись". Потом подняла контейнеры с инструментами, Пакс подхватил остальные, и оба исчезли за дверью, оставив лёгкий шорох отступающих шагов. Отсек погрузился в тишину. Гермиона почувствовала, как пространство сузилось: теперь в нём — она, он и рубиновый свет. Никто не говорил. Тишина была не пустой, а натянутой, как леска: скажи хоть полслова, и она, леска, лопнет и больно ударит пружиной. Она решила ждать, пока тишина сама выберет глагол. Драко подошёл к консоли слева, коснулся пальцами панели: беглое мигание язычков телеметрии отразилось в его глазах. Преувеличенно спокойное тело. Гермиона осталась у саркофага. Внутри неё слова толкались, но каждая фраза казалась опасной шахматной фигурой. Громкость, с которой она решила нарушить молчание, испугала её саму. Голос сорвался шёпотом, удивительно мягким: — Как... как рука? Драко на секунду прикрыл глаза, точно вспоминая, что у него ещё болит рука. Под манжетом рубашки бинт выглядывал белой улыбкой; он слегка шевельнул пальцами, будто проверил крепость повязки. — Работает. Гермиона выпрямила спину. Болью отозвались мышцы, затёкшие от мёртвого сидения на мостике. Она хотела поставить точку здесь: конец разговора, сосредоточься на сфере, но внутренний импульс, похожий на металлический звон в груди, заставил её продолжить. Она сглотнула, когда слова уже бездумно вывалились из нее: — Как... вообще у тебя дела? Предложение повисло в воздухе. Её дыхание задержалось между вдохом и выдохом, будто в ожидании, выдержит ли леска их двоих. Драко поднял голову от панели. Серебристый отсвет дисплея соскользнул со скул, оставив гладкую мраморность кожи; глаза, казалось, потемнели до графитовых — в них отпечатался неопрятный рельеф недосказанных слов. Гермионе этот взгляд напоминал вспышку, которая готова рассечь небо, но пока держится только на тонкой силиконовой мембране самообладания. — Я не развалился, не покрылся рубиновой коркой, руны молчат. Этого достаточно. — голос ровный, как лезвие, только металл внутри темнее привычного. Он повернулся к пульту. — Хочется посидеть в тишине, Грейнджер, — выдал он через паузу, как определение, которым пригвоздили двоих сразу. — Это будет безопаснее. Её кольнуло теплом. Обида зашептала: я тоже пытаюсь сдержаться. Ощущение, будто весь её напор, боль, ревущая вина иссушились у горла, а из спёртого воздуха рождался лишь тонкий звук: — Я… просто... — она проглотила обломки фразы, ощутив привкус железа, — хотела знать, не стало ли хуже… На миг ей показалось, что слова сами распадутся в пыль и упадут в щель между плитами пола, но они устояли. Слова дрожали в воздухе, в то время как Драко чувствовал, как стучат молоточки сердца о стены грудной клетки. Каждый удар как удвоенный рикошет: держи, не сорвись, держи. Он развернулся к ней. — Не стало, — сказал он. — Остальное сейчас бессмысленный шум. Живу — этого достаточно для протокола? Слова не проникли острыми шрапнелями. Они сплющились и перекрыли кровоток. Гермиона всем нутром ощутила: он ставил границу между ними, как стеклянную стену в зоопарке. С одной стороны — острые клыки, с другой — чудовищный страх. Она почувствовала, как внутри встрепыхнулся больно-живой импульс: бессмысленный шум? Хотела ответить, что она тоже пациент этого космического госпиталя, и на столе хирурга сразу два её органа — сердце и совесть. — Для протокола — да, — произнесла она. — Но я должна знать… хотя бы твоё состояние. — Состояние? — он качнул кистью. — Не хуже, чем было утром. А это лучший диагноз за сутки. Я могу дать длинный список ощущений: плечи горят от усталости, в ушах звон, в голове рой. Устраивает? — Меня устроит правда, — спокойно ответила она. — Даже если она неприятна. — Правда неприятна, — отозвался он, глядя прямо. — Я до сих пор не уверен, кого хочу задушить сильнее: планету или тебя за то, что вытащила меня живым. — Хорошо, — сказала она тихо. — Графики стабильны, — заметил он. Драко раздражался: почему именно сейчас, когда он научился дышать ровно и сшивать ошметки мыслей, нужно вытягивать что-нибудь о "делах"? Гермиона коснулась сенсорной поверхности. — Через сорок минут нужна повторная калибровка, — сказала она, не поднимая глаз. — Я тоже подежурю до конца цикла. Сорок минут — достаточно, чтобы научиться не думать, что она смотрит на меня ища подтверждения, что всё не рухнет. От эпицентра до этого момента прошло всего шесть часов; в груди всё ещё жил гул разлома, и "как дела" хотело превратиться в "прости, я…", но она проглотила половину фразы. Драко уловил движение её плеч, заметил, как она выдохнула и загнала шепот обратно. Внутри него что-то дёрнулось: привычка замечать деталь и фиксировать: пытается держать себя в руках. И спросил, сухо, почти служебно: — Ты сама когда отдыхала? — Отдых откладывается, — ответила она таким же ровным тоном. — Сначала подтверждаем стабильность кокона, потом всё остальное. Он кивнул. Такой обмен устраивал его: минимум личного, максимум рабочего. Разговор о сорванной миссии — о том, как решение Гермионы подцепило на крючок всю экспедицию — придет позже, когда любой необдуманный взрыв не отзовётся вспышкой сферы. Сейчас — семь дней до прыжка, семь дней до новых аргументов. И он намерен дожить до них. — Ладно, — сказал он. В тишине отсека два блока телеметрии отсчитывали секунды. Каждые пять секунд рубиновый шар делал мягкую вспышку, словно проверяя, бодрствуют ли его смотрители. Драко краем глаза видел её отражение в стекле: тень усталости под глазами, опущенные уголки губ. — Через двадцать минут я сменю тебя у панели, — произнёс он, оставаясь спиной. — Возьмёшь отдых хотя бы на полтора часа. Она тихо согласилась. Служебный диалог, как если бы перед ними не висела невысказанная вселенская ответственность. — Спасибо, — сказала она негромко, не расшифровывая, за что именно. Он понял, но не дал развиться этому моменту. Сухо кивнул. Его внутренняя запись гласила: достаточно на сегодня, и он снова опустил взгляд к монитору. Они стояли, как два точных прибора в полумраке голубого света, следя за тем, чтобы рубиновое сердце билось под их ровную музыку. Всё лишнее, что могло взорваться, они оставили на потом, когда у каждого появится шанс завести разговор не в присутствии того, что отражает малейший толчок.***
Гермиона сомкнула пальцы на сенсорном выключателе, и каюта утонула в сумраке, только экран личного терминала светился бледным прямоугольником. Душ смыл приторный запах рубиновой пыли, но мысли — густые, вязкие — цеплялись за сердце сильнее любых следов грязи. Она сидела на койке, сжимая в ладонях чашку тонизирующего чая. Горячий пар обжигал лицо и помогал притихнуть бесконечному списку "а что, если". Любовь, долг, честь — эти слова раньше казались учётными статьями, аккуратными колонками в отчёте о взрослении. Теперь все три слиплись в ребус: выбери одно — другое потеряет смысл. На губах задержалась едва кислая усмешка: долг и любовь — смесь, которую алхимики назвали бы «царской водкой»; разъест любую броню, даже ту, которую опытный кузнец ковал всю жизнь. В голове вспыхнуло лицо Драко. Точнее, два лица: одно скрытое за ровным "не хуже", другое, сорвавшееся в эпицентре, когда руку опутал дым. Как два кадра, наложенные друг на друга, а между ними тонкая рябь недоговорённости. Ей ужасно хотелось вернуться туда — в момент до слова "вето" — и проверить, действительно ли не существовало хода… красивее. Но мысль оттолкнул сопротивляющийся разум: бесполезно ломать часы в надежде вернуть утро. Справедливо ли судить себя за то, что сердце выбрало жизнь? Космический суд, земной трибунал, божий приговор — они, конечно, будут беспощадны. Но самое злое жюри сидит внутри: совесть точит зубы уже сейчас. Она сделала глоток, и язык обожгло. Хорошо, — подумала — надо помнить, что ты жива. На терминале мигнул подсвеченный заголовок: "Черновик отчёта: версия 0.0.2". Документ открылся автоматически, когда она перешагнула через порог, но пальцы так и не коснулись клавиатуры: страшно стало даже после первой фразы. "Экспедиция на Кассий-Бету завершилась…" — чем? Вопросы опережают ответы, как густой дым опережает пламя. Она встала, подошла к иллюминатору. Отсюда не было видно ни планеты, ни звёздного моря: только чёрный шёлк, в котором редкие огни сервисных маяков "Восхода" напоминали серебряные брошки. А если Драко прав? В голове возникла кривая шутка: Малфой на троне, голубой и светящийся, как доктор Манхэттэн; миры вокруг плывут льдинками, а ему скучно разбираться в людских недоразумениях. Гермиона усмехнулась тихо — этот образ щекотал и пугал. Будь у Драко божественная сила, какой вес имели бы её угрызения? Но пока он ходит по коридорам, глушит злость в тишине — значит, он всё ещё человек. Шутка быстро растаяла. Сердце сжалось, когда она вспомнила политический контур: Совет Альянса, Комитеты, бесконечные фракции. Если они узнают о "живой магии" прежде, чем мы поймём, как её угомонить, нас размажут юридически, физически, морально. Кто-то назовёт её преступницей, кто-то — святой дурой, спасшей любимого и спрятавшей бомбу за пазухой цивилизации. Анатомия обвинений была ей знакома: читала отчёты Нюрнберга, протоколы Визенгамота. Спор о цене человеческой жизни всегда превращался в мельницу для костей. Чай остыл; она сделала последний глоток и аккуратно поставила чашку на столик. Ещё семь дней, Гермиона. Каждая минута пахнет пороховой пылью, но именно ты пишешь инструкцию к собственному суду. Стянула резинку с волос. Пряди упали на плечи. Она решила спать. Если лента времени летит к чёрту, пусть сон станет аварийной перекладиной. Она легла на бок, включила дежурный режим светильника: мягкое янтарное пятно легло на потолок, как домашний свет в детстве. Мысли всё равно ползли, тёплые и липкие. Любить того, кто может стать причиной вселенской погибели — это уже не романтика, это инженерия риска. Она усмехнулась этому определению и позволила векам опуститься. Сон подкрался незаметно. И во сне рубиновый луч беззвучно прорывал корпус корабля — идеальная линия, как игла шприца проникает сквозь кожу. На часах пол четвертого утра. Она проснулась резко, и ее сердце колотилось. Сон и реальность снова сплелись в жесткий канат. Сбросила одеяло, встала босиком на пол. Экран терминала мигал непрочитанным уведомлением: "Сфера стабилизирована". Внизу подпись: Д.М. Не божественное послание, но этого достаточно, чтобы улыбнуться.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!