Музыка должна звучать как свобода

      Комната братьев Барс была похожа на музей рок-музыки и футбола одновременно. Стены пестрели постерами: AC/DC с их молниеносным логотипом, Металлика с разбитой гитарой, Green Day в разгар панк-фестиваля и, конечно, Twisted Sister — с их размалёванными лицами и криком, застывшим на бумаге. Между плакатами висели фотографии с футбольных матчей: Марс и Андре в грязи по колено, а на заднем плане — размытые лица команды.       В углу гордо стояла барабанная установка — тарелки припорошены пылью, но педали начищены. Рядом массивный компьютер с микрофоном на регулируемом кронштейне. Здесь они сочиняли свою музыку — никому не показывали, не выкладывали в сеть. Просто записывали в папку под названием «Для себя». Им нравился сам процесс.       Кровати стояли у двух противоположных стен. На одной спал Марс, разметавшись так, будто его сбросили с парашютом, — нога свешивалась, подушка наполовину лежала на полу. На другой — Андре, прижимающий к груди подушку. Оба дрыхли без задних ног после сборов. Тишину взорвал звук горна.       Алекс Барс ворвался в комнату, держа в руках медную трубу — из тех, что оркестранты дуют на парадах. Он приставил её к губам и выдал такой фортель, что зазвенели тарелки на барабанах. — Подъём, орлы! — заорал он, а сам улыбался как ребёнок, которому подарили велосипед.       Марс и Андре подскочили одновременно. Марс запутался в одеяле и грохнулся на пол. Андре чуть не сделал кувырок прямо на пол, но во время сохранил баланс. — Старик! — взвыл Марс. — Ты ненормальный! — Гений! — поправил отец, сияя.       В дверях появилась Агнесс. В одной руке — кружка с кофе, в другой — взгляд, не предвещающий добра. Она молча подошла к мужу, забрала трубу и, не проронив ни слова, ушла. Алекс проводил трубу долгим тоскующим взглядом.       Он не успел опомниться, как на него налетели оба сына — Марс и Андре одновременно прыгнули, и Алекс рухнул на пол под крики: — Получай, старик! — Совсем офигел!       Агнесс из кухни пила кофе и улыбалась.       За столом царил хаос. Алекс всё ещё почёсывал ушибленное плечо, близнецы уплетали кашу с такой скоростью, будто их ждал не музыкальный фестиваль, а марафон по выживанию. — Рональд не приедет, — сказала Агнесс, подливая себе кофе. — Позвонил. На одной из заправок сломался генератор, работники паникуют, он поехал разбираться. — Вечно у него эти заправки, — вздохнул Андре. — Зато они нас кормят, — философски заметил Марс. — И меня тоже, — усмехнулся отец. Агнесс отодвинула чашку. — И меня сегодня не будет. Прослушивание новой группы в лейбле. Срочно перенесли на сегодня. — А мы? — хором спросили близнецы. Алекс откинулся на стуле. — А мы поедем втроём. Я, Марс, Андре. Настоящий мужской десант. — Ты только трубу не бери, — попросил Андре. — Не обещаю, — хитро прищурился отец.       Агнесс поцеловала мужа в щеку, сыновьям кивнула и вышла. Дверь хлопнула. На кухне повисла тишина. Алекс посмотрел на гору грязной посуды. Потом на сыновей. Сыновья — на него.       Начались ковбойские гляделки. Алекс прищурил один глаз, потом другой. Близнецы не моргали.       Близнецы рванули из-за стола быстрее, чем Соуза свистит на тренировке. Дверь за ними хлопнула. Алекс остался один наедине с тарелками, кружками и кастрюлей. — Я гений, — сказал он сам себе и принялся за мытьё. — Но эти сорванцы переиграли меня.

***

      Комната Солвейг Эдисон была безупречна. Белый рояль стоял у окна, на стенах — портреты предков-пианистов в золочёных рамах, на полке — десятки дипломов и кубков. Ни одной зацепки для глаз, ни одного пятнышка хаоса. Даже пыль здесь была какой-то дисциплинированной.       Солвейг открыла глаза и несколько секунд смотрела в белый потолок. За окном чирикали птицы, но она их не слышала — привыкла не слышать.       Она села, спустила ноги с кровати. Движения автоматические: встать, расправить простыню, поправить подушку. Пройти в ванную. Зубная щётка — строго вертикально в стаканчике. Паста — горошиной, не больше. Умывание — холодной водой, чтобы прогнать сон.       Она смотрела в зеркало на свои длинные волосы, синие глаза — и не видела себя. Видела проект, который нужно реализовать.       Оделась в строгое платье, мать не одобряла джинсы на выходных, аккуратно зачесала волосы. Всё безрадостно, безэмоционально. Рутина. Скука. Её утро.       Она спустилась вниз. Столовая встречала запахом кофе и тишиной. Мать уже восседала во главе стола. — Садись, — сказала мать. — У нас насыщенный день. Солвейг села, взяла вилку. — Сначала репетиция со мной. Потом конкурс в колледже Святой Сесилии. Участвуют лучшие ученики музыкальных школ округа. От тебя ждут победы. — Я поняла, — тихо сказала Солвейг. — Ты всегда понятливая, — мать чуть улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Не то что твоя сестра.       Солвейг опустила взгляд. Маргарита. Имя, которое в этом доме произносили как предостережение.       Завтрак закончился быстро. Мать поднялась. — Идём.       Репетиционная комната была смежной с гостиной. Чёрный рояль стоял ровно посередине, и солнечный свет падал на клавиши строгими прямоугольниками. Солвейг села на табурет. Мать встала сбоку, скрестив руки. — Моцарт. Турецкий марш.       Солвейг положила пальцы на клавиши. Вдохнула. Начала.       Первые такты звучали чисто — по нотам, без ошибок. Но мать вдруг нахмурилась. Её бровь поползла вверх, губы сжались. — Стоп, — резко сказала она. — С самого начала. У тебя вторая нота была тяжелее, чем нужно.       Солвейг послушно начала сначала. — Стоп. Почему так вяло?! Моцарт не терпит вялости!

Снова начало.

— Стоп! Ты сбилась на шестнадцатом такте. Ещё раз.       Солвейг сцепила зубы. Внутри поднималось что-то тёплое и колючее, но она задвинула это подальше. Ещё раз.       На этот раз она сыграла так, как чувствовала — чуть быстрее в одной части, чуть тише в другой, с маленьким, едва уловимым акцентом на минорном переходе. Мать взорвалась. — Ты что себе позволяешь?! Это Моцарт! Ты не имеешь права переиначивать великого композитора! Ты ещё не доросла до собственного прочтения! Играй как написано! Солвейг съёжилась. — Извините. — Извинениями конкурс не выигрывают. — Мать отошла к окну. — Собирайся. Пойдёшь пешком. Мне нужно подготовиться к вечернему прослушиванию.       Она вышла. Солвейг осталась одна. С минуту она сидела неподвижно, глядя на свои пальцы. Потом медленно встала.       Сборы были такими же механическими, как утро. Сменить платье на более строгое, мать оставила его на стуле — размер, цвет, фасон — всё продумано. Сложить ноты в папку. Надеть туфли — на низком каблуке, чтобы не устать. Взять ключи. Выйти.       Улицы Ричмонда встретили её зеленью и старым кирпичом. Она шла мимо двух красных телефонных будок. Мимо паба с вывеской «The Crown», мимо магазинчика пластинок, где никогда не была.       Она села на автобус. Села у окна. Город проплывал мимо — остановка «Парк Лассо», остановка «Библиотека», остановка «Церковь». В голове крутились ноты Моцарта, но они звучали как-то плоско. Неживо.       Автобус подъехал к колледжу Святой Сесилии — старинное здание из серого камня, с колоннами и гербом над входом. Солвейг вышла, поправила волосы. У дверей её встретил мужчина в смокинге — церемониймейстер с приклеенной улыбкой. — Мисс Эдисон? Ваша мать арендовала для вас комнату для репетиций. Следуйте за мной.       Он провёл её по длинному коридору с портретами композиторов, открыл дверь в небольшой кабинет с ещё одним чёрным роялем. — У вас тридцать минут. Удачи на конкурсе.       Он ушёл. Солвейг села. Сыграла Турецкий марш. По нотам. Без ошибок. Остановилась. — Ого, не думал, что наша староста умеет играть, — раздался голос.       Она резко обернулась. Из угла комнаты, где стоял высокий шкаф, вышли двое.

Марс и Андре Барс.

      Солвейг открыла рот, потом закрыла. Потом снова открыла. Она выглядела как рыбка-невдупленыш. — Но мне кажется, ей что-то не хватает, бро, — сказал Марс, обращаясь к брату. — Хм, — Андре подошёл ближе, прищурился. — Тут нужен мозговой штурм, братишка.       Они встали по обе стороны от рояля. Солвейг наконец обрела дар речи. — Что вы здесь делаете?! Как вы вошли?! — Мы уже давно здесь, — спокойно ответил Марс. — Отца попросили подменить коллегу, который заболел, на паре, а мы здесь решили подождать его., но нас один работник закрыл случайно, а потом ушёл в наушниках. Мы не смогли выйти. — Поэтому мы слушали твою игру, — добавил Андре. — И вот что мы думаем. Ноты все правильные. Техника — отличная. Но чего-то не хватает до идеала.       Марс щёлкнул пальцами. Андре — тоже. Они посмотрели друг на друга и сказали хором: — Ей не хватает свободы! Солвейг нахмурилась. — Что значит свободы? Я играю как написано. Моцарта нельзя менять. Я недостаточно взрослая, чтобы... — Кто сказал? — перебил Марс. — Моя мать, — выдохнула Солвейг.       Андре нахмурился уже по-другому — не шутливо, а серьёзно. — Солвейг, почему ты не хочешь сделать музыку свободнее? — спросил он. — Потому что я не имею права, — её голос дрогнул. — Моцарт гений, а я... я просто ученица. Я играю, чтобы победить на конкурсе. Не чтобы чувствовать.       Барсы переглянулись. Андре вдруг разозлился. Он резко развернулся, подошёл к стульям, где лежал его рюкзак, порылся и достал что-то. Потом так же хмуро подошёл к Солвейг.       Она испуганно сжалась. В памяти мелькнул недовольный силуэт матери, холодный голос, разбитая гитара... Андре протянул ей один наушник. — Надень, — сказал он. — Что? Зачем? — Просто надень.       Марс кивнул брату. Андре включил плеер.

Twisted Sister — We're Not Gonna Take It

      В наушнике зазвучала барабанная партия — мощная, нахальная, с гитарным перебором, а потом ворвался голос:

"We're not gonna take it..."

Солвейг вздрогнула. — Что вы включили? — спросила она, но не сделала попытки отдать наушник. — Twisted Sister, — ответил Андре. — We're Not Gonna Take It, — закончил Марс.       Солвейг слушала. Слова ударяли в самое сердце: не смиряться, не прогибаться, не брать это больше...       Песня кончилась. Она сняла наушник, вернула Андре. На глазах блестели слёзы, но она не плакала. — Сыграй ещё раз, — попросил Марс. — То что ты играла . — Используй свои чувства! — заявил второй.       Она села за рояль. Вдохнула. Закрыла глаза. И сыграла.       Пальцы летали, но теперь в них была не только техника — но и чувства девушки, в музыке отоьрожались её воспоминания о счастливых моментах.       Она закончила игру. Тишина. Потом — хлопки. Барсы встали и захлопали. — Вот это да, — сказал Марс. — Теперь это музыка, — добавил Андре. Солвейг вытерла глаза. — Спасибо, — тихо сказала она. — Мне пора. Конкурс.       Она взяла папку с нотами, быстро вышла. Барсы остались стоять у рояля. — Справится она? — спросил Марс. — Должна, — ответил Андре. — Теперь пошли побакланим? — А давай.       Барсы вышли во внутренний двор колледжа. Солнце светило в полную силу, студенты сновали с папками и инструментами. . — Солвейг крутая, — сказал Марс. — Особенно когда сыграла в последний раз. — Не спорю. — кивнул Андре. И тут они врезались в девушку. — Осторожнее, — раздался спокойный голос.       Перед ними стояла Мирана Браун. Каштановые волосы заплетены в тугую косу, зелёные глаза смотрят с лёгким удивлением. За спиной — чехол с бас-гитарой. — Мир всё же тесен, — заметил Андре, а сам покосился на брата. Марс вдруг стал изучать указатели на асфальте. — Что вы тут делаете, Барсы? — спросила Мирана.       Андре объяснил — про запланированный фестиваль, про то, как мать и брат заняты, про отца, который преподаёт в этом колледже и его попросили подменить коллегу. — А мы, — он усмехнулся, — оказались случайно запертыми и случайно подслушали игру нашей старосты. Она ушла на конкурс как раз. — Так вы двое, идём поддержим её. — резко сказала Мирана и схватила их за руки и потащила их в одну сторону.       Марс покраснел, а Андре откашлявшись сказал одно: — Мисс, ты перепутала маршрут, нам в другую сторону.       Мирана молча просто развернулась и схватив близнецов за руки пошла в ту сторону которую указал Андре.

***

      Актовый зал колледжа был полон. Жюри в первых рядах — пожилые господа с блокнотами, каменными лицами и ручками на изготовку. Солвейг сидела у рояля, собираясь с мыслями.       Она начала играть. Снова Турецкий марш Моцарта. Но теперь — по-другому. Свободно. С чувством. Пальцы бежали по клавишам, она слышала не ноты — она слышала себя.       В зале за спинами зрителей стояли трое: Марс, Андре и Мирана. Они слушали, затаив дыхание. Игра была прекрасной. На середине её прервал голос: — Стоп, стоп, стоп!       Мужчина из жюри — в очках, с тонкими губами — встал. Солвейг замерла. — Мисс Эдисон, — сказал он громко, чтобы все слышали. — Ваша семья будет разочарована. Вы играете не по нотам. Вы позволяете себе вольности, на которые не имеете права. Вас проверяют на умение играть по нотам, а не на самодеятельность. Это не подворотня. Он поправил очки. — Вы не справились с произведением. Дисквалификация. Следующий участник.       Солвейг опустила голову. Её руки безжизненно свисали вниз.       В зале зашептались. Барсы переглянулись. Лицо Андре стало хмурым. — Андре, не надо, — начал Марс.       Но тот уже шагнул в проход. За ним — Мирана. И Марсу пришлось идти за этим дуэтом.       Они прошли к сцене, поднялись по ступеням. Члены жюри недоумённо замерли. — Что это за посторонние? — спросил тот же мужчина. — Уберите их.       Андре наклонился к нему через столик и сказал громко, с издёвкой: — Вы бы ещё метроном вместо сердца поставили. Музыка — это не таблица умножения, дедуля. — Как вы смеете! — мужчина побагровел. — Охрана!       Мирана негромко, но так, что было слышно в первом ряду: — Слушайте, а вы всегда такой шумный, или только на публику работаете?       Жюри возмущённо зашумело. Мужчина в очках схватился за телефон. — Я вызываю охрану!       Но Андре уже развернулся к сцене. Он подошёл к Солвейг, взял её за руку. — Идём, староста, — сказал он. — Мы уходим. — Но... — она растерянно посмотрела на рояль. — Пошли.       Он потянул её вверх. Марс с другой стороны поддержал. — Дамы и господа, — громко сказал Андре, обращаясь к людям в жюри. — Мне нахер не нужна музыка, где артиста закрывают в шаблонах. — Он выдержал паузу, добавил с ядовитой вежливостью, сделав поклон. — Извините за французский, это из репертуара матери. Зал ахнул. Жюри онемело.       Четверо — Барсы, Мирана и Солвейг — покинули сцену под гул голосов. Двери актового зала захлопнулись за ними. Но тут Марс выглянул из двери и добавил под конец: — Кстати, Мистер у вас парик отошёл!       Мужчина в очках испуганно схватился за голову.

***

      Они шли по улицам Ричмонда. Солвейг посередине, Мирана справа — пыталась начать разговор, но подруга молчала. Барсы шли впереди, засунув руки в карманы, и не говорили ни слова. Ветер трепал их волосы. Где-то вдалеке играла уличная музыка.       Тишина была плотной, как вата. Мирана вздохнула, положила руку на плечо Солвейг. Та не сбросила, но и не отозвалась.       Они дошли до дома Эдисонов — аккуратный особняк с подстриженными кустами и чёрной дверью. На пороге стояла мать Солвейг. Руки скрещены, лицо — льдина. — Ты опозорила семью, — сказала она, не здороваясь. — Мне уже позвонили из колледжа. — Мама, я могу объяснить... — начала Солвейг. — Не нужно объяснений. — Мать шагнула в сторону, и за дверью показались две сумки. Её вещи. — Забирай и уходи. Теперь у меня нет дочери.       Солвейг онемела. Близнецы переглянулись. Мирана прикрыла рот рукой.       Солвейг молча шагнула вперёд, взяла сумки. Слезы наворачивались, но она сдерживала их. — Тебе не стыдно? — спросила мать, повышая голос. — Подвести всю семью. Наше имя. Всё, чего мы добились. — Она усмехнулась. — Будешь теперь искать, где жить. Может, найдёшь свою никчёмную сестру? Она тоже свалила из этой семьи. Копируй её до конца. Видимо вы всё пошли в отца.       Андре шагнул вперёд, готовый рявкнуть что-то жёсткое, но Солвейг вдруг выпрямилась. Слёзы высохли. В её глазах зажглось что-то новое — опасное. — Ты настолько сука, — сказала она. Спокойно. Чётко. — Ты знаешь это слово? Сука.       Андре присвистнул одновременно с Мираной. Мать замерла с открытым ртом. — От тебя все сбегают, — продолжала Солвейг, не повышая голоса. — Маргарита сбежала. Теперь я. Потому что тебе плевать на детей. Тебе нужно, чтобы мы добились того, что не добилась ты. Но я не буду трофеем. Никто не дышал.       Мать опомнилась и сделала шаг вперёд, чтобы заорать, но Солвейг развернулась. — Не возвращайся без извинений! — крикнула мать вдогонку. — Не дождёшься, — ответила Солвейг, не оборачиваясь.       Они снова пошли — теперь уже вчетвером. Барсы взяли сумки, Мирана обнимала подругу за плечи. — У меня была сестра Маргарита, — сказала Солвейг тихо, когда отошли на безопасное расстояние. — Гениальная пианистка. Выигрывала всё. Но мать требовала слишком много. Короче, однажды Маргарита заняла второе место на крупном конкурсе — мать устроила такой скандал, что сестра просто ушла. Собрала вещи и ушла. Я тогда была маленькой. Мать поэтому и переключилась на меня. Надеясь, что я превзойду сестру. Она помолчала. — Я не хотела играть на фортепиано. Мне нравилась гитара. Маргарита подарила мне свою старую акустику. Я играла на ней по ночам. Потом мать нашла гитару и разбила её. Прямо на моих глазах.       Солвейг замолчала. Тишина висела, как рана. Её одноклассники уже хотели как-то поддержать девушку, но вдруг сзади раздалось бибиканье.       Чёрный джип остановился рядом. Окно опустилось, и показалась знакомая квадратная морда. — Че, молокососы, — сказал Рональд Барс, оглядывая их поникшие лица. — Отец мне уже доложил, что вы натворили. Он, кстати, передаёт вам уважуху за поступок. — Он открыл дверь. — Подвезти?       Они молча забрались в машину. Андре — на переднее сиденье, Марс, Солвейг и Мирана — тоже. Рональд за руль. Тишина убивала. Рональд поморщился, потянулся к магнитоле. — Надо чем-то наполнить тишину, — пробормотал он и включил радио. Из динамиков вырвалось:

Lou Bega — Mambo Number 5.

"One, two, three, four, five... Everybody in the car, so come on, let's ride..."       Группа в шоке уставилась на Рональда. Тот старательно делал вид, что так и задумано. Каменное лицо. Ни тени смущения. Только пальцы постукивают по рулю в такт.       Барсы переглянулись. Мирана прикрыла рот, чтобы не засмеяться. Солвейг впервые за вечер чуть улыбнулась.       Машина ехала вперёд под латиноамериканские ритмы, мимо фонарей и спящих витрин. Никто больше не проронил ни слова — и в этом молчании не было тяжести. Только странное, неловкое, почти домашнее тепло.

***

      Рональд остановился у невысокого дома Мираны. Девушки вышли, забрав сумки Солвейг. Марс и Андре высунулись из окон. — Эй, Солвейг, — сказал Андре. — Завтра после уроков мы хотим тебе кое-что отдать. Жди у школы. — Что отдать? — спросила она. — Сюрприз, — подмигнул Марс. Джип уехал. Девушки стояли у калитки. — Переночуешь у нас, — сказала Мирана. — Мои родители не против.       Солвейг кивнула. Она посмотрела на звёзды, и впервые за долгое время звёзды ей не врали.       Где-то за углом всё ещё тихо играло радио, но уже настоящее — уличный музыкант с гитарой пел что-то грустное и свободное.