Глава 54. Сказки и разговоры

Они привели себя в порядок тщательнее обычного, потому что сегодня были не путниками, а представлением и вышли к ужину. Распорядитель корабля, его звали Фазиль и его улыбка казалось была приколочена к лицу гвоздями, встретил их у входа в столовую. Столовая занимала половину верхней палубы, просторная, с длинным столом из полированного дерева, с шёлковыми навесами от ветра, с масляными лампами, раскачивающимися в такт качке. Стол был накрыт богато, фарфор, серебро, хрусталь, за ним уже сидели пассажиры и все головы повернулись, когда троица появилась в дверях. — Уважаемые гости! — Фазиль возвысил голос и улыбка его стала такой широкой, что Яромир забеспокоился за целостность его лица. — Позвольте представить вам наших почётных пассажиров! Трое озарённых солнцем, луной и тьмой, призванных цветком бессмертия! Идущие вместе к Долине Цветения! Он произнёс это с таким торжественным восторгом, с каким объявляют редкое блюдо на пиру. Яромир подумал, что сравнение с «главным блюдом» было не так уж далеко от истины. Фазиль проводил их к местам, в центре стола, разумеется, чтобы все видели. Сархан наклонился к Наире и Яромиру. — За столом есть люди, понимающие язык Саруун-ханата, — шепнул он быстро, одними губами. — Вон тот, в углу, и женщина в золотом, она из наших степей. И златоборский тоже кто-то понимает, вон те двое, с мечами. Так что говорить нужно с оглядкой. Даже между собой. Яромир кивнул. Наира кивнула. Друзья поклонились собравшимся. — Мои названные братья не понимают нахрейнский, — сказала Наира по-нахрейнски, голос её был мягким, вежливым, с лёгкой извиняющейся улыбкой. — Солнечный говорит только на языке Златоборья, лунный — на языке степей. Так что я буду говорить за всех. Прошу простить за неудобство. Яромир сидел с непроницаемым лицом и старался не выдать, что понимает каждое третье слово. Сархан рядом с ним выглядел идеально, расслабленный, чуть скучающий, с лёгкой полуулыбкой, ни один мускул не дрогнул, когда Наира объявила его не понимающим нахрейнский. Между собой они перебрасывались фразами на языке Саруун-ханата и Наира «переводила» для них вопросы гостей, а они «отвечали» ей и она «переводила» обратно. Компания за столом собралась пёстрая и Яромир, оглядывая лица, подумал, что Хакан был прав: к острову врат плыли все. Местная богатая молодёжь — четверо юношей, загорелых, развязных, в дорогой одежде, с перстнями на каждом пальце. Сыновья торговцев или чиновников, плывущие посмотреть на зрелище, как плывут на скачки или бои. Они смотрели на троицу с жадным любопытством, как смотрят на диковинных зверей в зверинце. Богатые купцы Нахрейна — двое, средних лет, с тяжёлыми цепями и холодными глазами. Эти смотрели иначе, оценивающе, прикидывая, как с этого заработать. Наира чувствовала их взгляды и безмятежно улыбалась им в ответ. Женщина из Саруун-ханата, немолодая, величественная, в золотом халате, расшитом степными узорами, с четырьмя охранниками за спиной. Она посмотрела на Сархана, на его короткие волосы, на мерцание кожи, на единственную косичку с подвеской и что-то мелькнуло в её глазах. Узнавание. Она знала, что такое озарённый луной. И Сархан, не поворачивая головы, чуть наклонил подбородок, едва заметно, степным жестом уважения к старшей. Искатели приключений из Златоборья — двое, молодые, крепкие, с мечами на поясах и с тем выражением восторженной бесшабашности, какое бывает у людей, впервые уехавших далеко от дома. Они смотрели на Яромира как на героя из былины, с открытыми ртами и горящими глазами. И ещё — тихие люди неизвестного происхождения. Двое, в неприметной одежде, с неприметными лицами. Они почти не говорили, почти не ели, но слушали. Внимательно. Каждое слово. Яромир заметил их и запомнил. Сначала вопросы были осторожными, вежливыми, обтекаемыми, вопросы людей, не уверенных, что им ответят. — Далеко ли вы путешествуете? — Давно ли вы вместе? — Как вы познакомились? Потом — смелее. — Правда ли, что цветок даёт бессмертие? — Кто из вас его сорвёт? — Что вы с ним сделаете? Наира отвечала — вежливо, с улыбкой, советуясь с «братьями» на степном языке, прежде чем ответить. — Да, мы трое озарённых — солнцем, луной и тьмой. Нас позвал цветок, каждого из своей страны. Мы встретились по дороге, случайно, по воле наших дорог, и решили идти вместе. — Мы пережили много испытаний и приключений вместе, — продолжала она. — Штормы, битвы, потери. И теперь мы названные братья и сестра. Наши дороги сплетены и мы не собираемся драться друг с другом за цветок. Будет так, как дорога решит. Кому суждено, тот и сорвёт. А может, никто из нас. Мы не знаем. — Но ведь цветок может сорвать только один! — воскликнул один из молодых нахрейнских купцов, подаваясь вперёд. — Вы не боитесь, что… — Мы не боимся, — мягко перебила Наира. — Мы доверяем друг другу. За столом переглянулись. Наира видела: недоверие на лицах купцов, непонимание на лицах молодёжи, задумчивость на лице степной женщины. И тихие люди в углу обменялись взглядами. — Расскажите нам о ваших приключениях! — попросил один из златоборских юношей, по-нахрейнски, с сильным акцентом. — Пожалуйста! Мы всю дорогу слышали слухи — про храм в Лаэрише, про пиратов в Саймаре, про рысь размером с лошадь! Наира вопросительно посмотрела на Сархана. Тот, выдержав паузу, как и подобает человеку, «не понимающему» вопроса и ждущему перевода, чуть кивнул. Наира «перевела» просьбу. Сархан «подумал». Потом заговорил на степном языке, тихо, мягко, тем голосом, которым рассказывал сказки на палубе «Зорянки». И Наира переводила. Это была больше сказка, чем то, что с ними случилось. Сархан умел рассказывать — это знали все, кто его слышал, от матросов «Зорянки» до бунтовщиков в каменоломнях. Но сейчас он рассказывал не для друзей, а для чужих и сказка была другой. Обтекаемой. Красивой. Полной ярких деталей и лишённой того, что знать посторонним не следовало. Шторм стал грандиознее — волны высотой с мачту, ветер, срывающий паруса. Битва в Саймаре — эпической: двое озарённых против пиратской армии, огонь и серебро, рысь с горящими когтями. Вольные Берега — загадочными и полными чудес: жемчужные бухты, морские змеи, города мастеров. О тюрьме Нарема — ни слова. О цепях — ни слова. О серебряном костре — ни слова. Все слушали с открытыми ртами. Молодёжь охала и ахала. Купцы забыли о своих расчётах. Златоборские юноши сжимали кулаки и шептали «ух ты!» в самых напряжённых местах. Даже тихие люди в углу подались вперёд и даже степная женщин, величественная, невозмутима, чуть приподняла бровь, что для степнячки было равнозначно бурным аплодисментам. А потом Искорке надоело сидеть в сумке. Это случилось в самый разгар рассказа. Из сумки на поясе Яромира высунулась маленькая рысья мордочка с кисточками на ушах, с янтарными глазами, полными решительности. Потом лапа. Потом вторая лапа. Потом весь рысёнок, который выбрался из сумки, вспрыгнул на стол и замер. За столом ахнули. Искра стояла на белой скатерти, между фарфоровыми тарелками и хрустальными бокалами, и оглядывала собравшихся с тем царственным достоинством, какое бывает только у кошек и у очень уверенных в себе монархов. Потом она развернулась, нырнула мордочкой в сумку и вытащила оттуда звенящий шарик. Шарик покатился по столу. Искра бросилась за ним. Шарик звякнул о бокал, отскочил, покатился между тарелками. Рысёнок метнулась следом, припала к скатерти, прыгнула, шарик улетел в другую сторону и Искра за ним. Весь стол замер. А потом все заулыбались. Даже купцы. Даже тихие люди в углу. Даже степная женщина, которая, кажется, не улыбалась с рождения. Маленький пушистый рысёнок, с кисточками и янтарными глазами, гонялся за звенящим шариком по столу, среди серебра и хрусталя, нападал на него, промахивался, нападал снова, мурлыкал, шарик звенел и было невозможно было не улыбаться. — Это… — начал один из купцов. — Это спутник, — тихо сказала Наира, улыбаясь. — Искра. Она обычно вот такая. Маленькая и играет. — А в бою? — спросил златоборский юноша, у которого горели глаза. — А в бою другая, — сказала Наира. — Но сейчас она играет. И когда она играет, лучше не мешать. И пока весь стол любовался на маленькую рысь, нападающую на звенящий шарик, трое путешественников наконец смогли спокойно поесть. Еда была хороша, действительно хороша: рыба, запечённая с травами, рис с шафраном, свежие фрукты, сладости, вино. Яромир ел с удовольствием, не торопясь. Сархан рассеянно, всё ещё прислушиваясь к разговорам вокруг. Наира аккуратно, как учили в храме и одновременно слушала, слушала, слушала. За столом шептались. По-нахрейнски, негромко, между собой, думая, что двое из троих не понимают. И Наира слышала всё. Потом Наира встала. — Мы устали с дороги, — сказала она, поклонившись собравшимся. — Прошу простить. Мы желаем всем спокойной ночи и приятных снов. — Но ещё так рано! — воскликнул Фазиль. — Может быть, достопочтенные озарённые задержатся ещё ненадолго? Гости так хотели бы услышать продолжение… — Завтра, — улыбнулась Наира. — Обещаем продолжить завтра. У нас ещё целый день в пути. Их провожали взглядами — жадными, разочарованными, восхищёнными. Искра, подхваченная Яромиром и водворённая обратно в сумку, с шариком, разумеется, напоследок зевнула в сторону стола и показала маленькие, но внушительные клыки. Когда они вернулись в каюту Яромира, все трое, закрыв дверь, Сархан сел на кровать и заговорил. По-степному, быстро, тихо. — Купцы обсуждали, как подступиться к нам на обратном пути, — сказал он. — Один предлагал золото. Другой угрозы. Третий сказал, что проще подождать и посмотреть, кто вернётся, а потом решать. — Я слышала, — кивнула Наира. — И ещё: степная женщина шепнула охраннику, что лунный из степей и она хочет поговорить с ним наедине. А двое тихие, те, в углу, они не торговцы. Они наблюдатели. Чьи — не знаю. Но они запоминали каждое слово. — А златоборские мальчики просто хотят приключений, — добавил Яромир. — Безобидные. Но болтливые. — Завтра будет интереснее, — сказал Сархан. — Они осмелеют. Начнут подходить по одному. Предлагать. Просить. Торговаться. — Пусть, — сказала Наира. — Мы готовы. Они переглянулись — трое, в тесной каюте, в свете масляной лампы, и Яромир подумал, что Хакан был прав, и мир был прав, и дорога была права: вместе — сподручнее. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи, — сказала Наира. — Спокойной ночи, — сказал Сархан. Корабль качался на волнах, луна стояла над морем и три дороги, золотая, серебряная и чёрная тянулись вперёд, сплетённые в одну. *** Позже, когда корабль затих и лампы в коридорах были притушены, в дверь каюты Сархана постучали. Стук был негромким, но уверенным. Сархан, сидевший на кровати и расчёсывающий короткие волосы новым гребнем, замер. Прислушался. Потом встал и открыл. На пороге стоял один из охранников степной женщины, широкоплечий, молчаливый, с коротко стриженной головой и шрамом через бровь. Он посмотрел на Сархана и поклонился. — Госпожа Айсулу просит лунного странника посетить её, — сказал он на языке Саруун-ханата. Сархан помолчал мгновение. Потом кивнул. — Не смею перечить госпоже, — сказал он и поклонился в ответ. Он вышел из каюты, прикрыв дверь и пошёл за охранником по тихому коридору, мимо закрытых дверей спящих пассажиров, к корме, где располагались каюты побольше и подороже. Каюта госпожи Айсулу была не каютой — она была покоем. Большая, просторная, устланная коврами, настоящими степными коврами, с узорами из переплетённых коней и птиц, мягкими, заглушающими шаги. На стенах — шёлковые ткани, на потолке — фонарь с цветными стёклами, бросающий на ковры пятна рубинового и сапфирового света. Запах, благовония, степные травы, кожа, запах дома и у Сархана на мгновение перехватило дыхание. Женщина сидела на подушках у низкого столика, какие стоят в юртах ханских жён, из тёмного резного дерева, инкрустированного серебром. На столике — чайник, две пиалы, блюдо со сладостями: курага, миндаль в мёду, засахаренные лепестки роз. Вблизи она была старше, чем казалась за ужином. Не стара, но и не молода. Лицо её, смуглое, с высокими скулами и узкими тёмными глазами, несло на себе печать власти и привычки повелевать. Золотой халат был расшит не просто узорами, а знаками, Сархан узнал их: ханские тамги, родовые метки. Эта женщина была не просто богатой. Она была знатной. Очень знатной. — Приветствую высокородную госпожу, — Сархан поклонился. Глубоко, по-степному, правая рука к сердцу, голова склонена. Поклон младшего перед старшей, простого перед знатной. — Подойди, лунный странник, — сказала женщина. Голос её был низким, мелодичным, с той особой интонацией, какая бывает у людей, привыкших, чтобы их слушали. — Садись. Она показала на подушки напротив. Сархан бесшумно пересёк каюту и опустился на подушки. Привычно, легко, как садился тысячу раз в юртах своего клана. Ноги скрестил. Спину выпрямил. Руки положил на колени. Потом, не спрашивая, не дожидаясь приглашения, поднял чайник и наполнил пиалы. Сначала для госпожи. Потом для себя. Тонкая струйка тёмного, ароматного чая, пахнущего степными травами, полынью и чем-то ещё, чем-то, что он не чувствовал с того дня, как покинул степь. Госпожа Айсулу благосклонно улыбнулась и отпила из своей пиалы. Сархан поднял свою. Вдохнул глубоко, медленно, закрыв глаза. Аромат вошёл в него, как входит песня, которую не слышал давно, знакомая до последней ноты, до последнего обертона. Попробовал. — Я уже соскучился по этому вкусу, — сказал он и улыбка его была настоящей, тёплой, без тени притворства. — Спасибо, госпожа. Я забыл, каков настоящий степной чай. Тот, что мне привозили… — он не стал говорить «контрабандисты», — тот, что я пил в дороге, был лишь бледной тенью. — Это большая удача встретить призванного цветком, — сказала госпожа Айсулу, разглядывая его поверх своей пиалы. — Можешь называть меня Айсулу-ханым. — Это большая честь, Айсулу-ханым, — сказал Сархан, и поклон его стал глубже. — Меня зовут Сархан. Чем я могу служить высокородной госпоже? Женщина отпила ещё глоток. Поставила пиалу. Посмотрела на него прямо, пристально. — Почему ты так выглядишь, Сархан? — спросила она. — Я едва признала земляка. Светлая одежда, короткие волосы, ни кинжалов, ни серебра. Ни одной тамги, ни одного знака клана. Если бы не мерцание кожи, я бы приняла тебя за лаэришца. — Так получилось, — ответил Сархан. Голос его был ровным. — Все мои вещи сгинули. Дорога забрала многое. Он не стал объяснять что именно забрала, как забрала, почему волосы коротки и серебра нет. Это было его и он не был обязан делиться. Айсулу-ханым смотрела на него. Долго, внимательно и Сархан выдерживал взгляд, спокойно, без вызова, без покорности. — Это не дело, — сказала она наконец. Она кивнула одному из охранников, стоявших у стены и тот вышел и вернулся через минуту, неся на вытянутых руках одежду. Степную дорожную одежду, тёмную, из плотной шерсти и кожи, с серебряной вышивкой по краям. Лёгкие кожаные доспехи — наручи, нагрудник, тонкой работы, украшенные степными узорами. И кинжалы — пару, в ножнах, с рукоятями из чёрной кости, степные, изогнутые, именно такие, какие Сархан носил когда-то. Сархан посмотрел на одежду. На доспехи. На кинжалы. Потом на Айсулу-ханым. — Я благодарю высокородную госпожу, — сказал он и поклонился. Глубоко, с искренним уважением. — Это щедрый дар. Достойный дар. Но я должен отказаться. Тишина. Охранники у стены переглянулись. — У меня есть всё, что мне нужно, — продолжал Сархан, голос его был мягким, но твёрдым. — Мои спутники и мои друзья. Конь, который несёт. Ястреб, который видит. Сестра, которая лечит. Брат, который защищает. Больше мне ничего не нужно. Он помолчал. И добавил с лёгкой, знакомой полуулыбкой: — Разве что если госпожа не пожалеет этого замечательного чая. Вот чая мне действительно не хватает. Айсулу-ханым смотрела на него. Потом тихо, коротко усмехнулась. — Чая, — повторила она. — Ну что ж. Будет тебе чай. Завтра получишь. Я прикажу собрать для тебя запас — хорошего, настоящего, степного. Чтобы хватило на дорогу. — Благодарю, Айсулу-ханым, — Сархан поклонился снова. — Это лучший дар, который я мог получить. Женщина отпила ещё глоток. Её глаза, узкие, тёмные, видящие насквозь, не отпускали его. — Почему ты идёшь вместе с ними? — спросила она. — Солнечный и дочь тьмы — не твой народ. Не твоя кровь. Почему не один? — Я бы не ушёл далеко без них, — улыбнулся Сархан. — Это не скромность, госпожа, это правда. Без солнечного брата я бы не вылечил ни одной раны. Без сестры-жрицы — не нашёл бы дороги из собственных кошмаров. Они спасали мне жизнь — не раз и не два. А я… я стараюсь не мешать. — А они? Почему они идут с тобой? — в голосе Айсулу-ханым мелькнуло что-то, может быть, настоящее любопытство. — Сам удивляюсь, — ответил Сархан и улыбка его стала шире. — От меня одни беды и неприятности. Но они почему-то остаются. Я пытался уйти — четырежды. Они каждый раз возвращали. Так что я сдался. Айсулу-ханым смотрела на него ещё мгновение. Потом кивнула. — Что ж, — сказала она. — Пусть луна всегда освещает твой путь, Сархан. — Приятного путешествия, Айсулу-ханым, — ответил он и поклонился в последний раз. Когда он вернулся в свою каюту, там ждали Наира и Яромир. Наира сидела на его кровати, скрестив ноги, с выражением лица, означавшим, что вопросы будут и много. Яромир стоял у двери, прислонившись к косяку, со скрещёнными руками. — Что она хотела? — спросила Наира без предисловий. — Не знаю, — Сархан пожал плечами, снял сапоги и сел рядом. — Позвала, напоила чаем, предложила одежду, доспехи и кинжалы. Я отказался. Спросила, почему иду с вами. Попрощалась. Может, завтра расскажет больше. — Так что вы делали? — спросил Яромир с лёгким подозрением. — Пили чай, — улыбнулся Сархан и в улыбке его была мечтательность. — Настоящий степной чай, Яр. Из полыни, чабреца и ещё чего-то, чему нет названия на ваших языках. Она обещала поделиться запасами. Вы такого, наверное, никогда не пробовали. Завтра попробуете. — Мне это не нравится, — сказал Яромир. — Мне тоже, — вздохнул Сархан и улыбка погасла. — Она ханым. Айсулу-ханым. С четырьмя охранниками на роскошном корабле, плывущая к острову врат. Она не зевака и не торговка. Она посланница хана. Наверняка завтра заговорит про цветок. — Что она может нам сделать? — спросила Наира. — Неприятности, — сказал Сархан. — Ханат — это сила. Армия, всадники, серебряные шаманы. Если хан решит, что цветок должен принадлежать степи, он пришлёт за ним. Не сюда — на обратном пути. Или в Долине. Или после. Но вряд ли худшие неприятности, чем те, что у нас уже были. После Нарема, после цепей и скалы забвения, посланница хана с чаем и подарками выглядит почти уютно. — Не недооценивай женщин с чаем и подарками, — сказала Наира. — Никогда, — серьёзно ответил Сархан. — Я научен горьким опытом жизни с тобой. Наира фыркнула. — А может, мы расстанемся мирно, — продолжал Сархан. — Постараюсь её уболтать. Она степнячка, а степняки уважают тех, кто отказывается от даров. Это хороший знак. Может быть, она просто хотела понять, кто я. Увидеть своими глазами. Оценить. — И что она оценила? — спросил Яромир. — Не знаю, — пожал плечами Сархан. — Но чай она дала хороший. А теперь действительно идём спать. Завтра остров врат. И там уже будет не до чая. Наира и Яромир переглянулись. Потом одновременно вздохнули. И пошли по своим каютам. А Сархан остался сидеть на кровати, за окном каюты плыла луна, серебряные нити тянулись к ней от его кожи и он думал о ханым с узкими глазами, которая смотрела на него, как смотрят на коня, оценивая — годен ли для скачки. И о цветке, который ждал. И о дороге, которая вела. И о золотоволосой девушке из сна, с синими глазами и волком, которую он никогда не видел.