Глава 55. Второй день

На следующий день пассажиры корабля осмелели. Вчерашняя осторожность, вежливые вопросы из-за стола, почтительная дистанция, испарилась за ночь, как утренний туман. Троица озарённых оказалась не грозными полубогами, а обычными молодыми людьми, которые едят, пьют, смеются и у которых рысёнок гоняет шарик по столу. С обычными людьми можно разговаривать. К обычным людям можно подходить. И подходили. Златоборцы нашли Яромира первыми, на палубе, утром, когда он стоял у борта, подставив лицо солнцу. Двое молодых, крепких, восторженных парней, Яромир так и не запомнил их имена, подошли, поклонились по-златоборски и начали говорить. Быстро, наперебой, заканчивая фразы друг друга, как это бывает у людей, которые давно путешествуют вместе и думают одинаково. — Мы из Солнцеграда, из дружины воеводы Ратибора, — говорил один. — Нет, мы бывшие, мы ушли в странствие, — поправлял другой. — Мы слышали про вас, про троих озарённых, ещё в Мирахе, когда… — Нет, в Саймаре, помнишь, торговец рассказывал… — Расскажите про шторм! Про рысь! Правда, что она дышит огнём? — Она не дышит огнём, — терпеливо отвечал Яромир. — А когти? Горящие когти? Мы слышали, что горящими когтями она… — Расскажите про храм! Вы правда разрушили храм Солнца? Молнией? С неба? Яромир оглянулся, ища глазами Наиру или Сархана, но помощи не было. Наиру уже перехватили нахрейнские купцы, она стояла у другого борта, окружённая людьми и лицо её было вежливым и внимательным. Сархан — Сархан был где-то, Яромир не видел его, только Кара кружил над мачтой, значит, хозяин был рядом. Пришлось отвечать самому. Яромир не умел рассказывать как Сархан, красиво, с размахом, превращая правду в сказку. Он говорил просто, честно, по-златоборски: было так-то, сделали то-то, получилось вот так. Но молодые дружинники слушали с горящими глазами и раскрытыми ртами, каждое его слово принимали как золото, переспрашивали, восхищались и Яромир чувствовал себя неловко, потому что не привык, чтобы им восхищались и не считал, что заслуживает. — А правда, что вы убили верховного жреца? — спросил один из них тише, оглянувшись. — Правда, — ответил Яромир и лицо его стало серьёзным. — Он заряжал кристаллы жизнью озарённых. Убивал их. Медленно, мучительно. Используя солнечную силу. Молодые дружинники замолчали. — Я бы тоже убил, — тихо сказал один из них. — Я знаю, — кивнул Яромир. — Поэтому рассказываю. Наира беседовала с нахрейнскими купцами и не только с ними. Слух о том, что среди троих озарённых есть жрица ночи, способная видеть истину и читать намерения, разнёсся по кораблю мгновенно. Нахрейнцы знали, что такое жрица ночи, в Нахрейне храм Ночи был силой, с которой считались и халиф, и торговцы, и воины. Жрица, способная предсказывать, это не развлечение, это инструмент. И к Наире потянулись. Купцы спрашивали осторожно, обтекаемо, пряча настоящие вопросы за светской беседой. Удачна ли будет торговля на острове врат? Стоит ли вкладывать в лунный жемчуг? Безопасен ли обратный путь? Наира отвечала вежливо, с улыбкой, ничего конкретного, и каждый уходил с ощущением, что получил ответ, хотя на самом деле не получил ничего. Жреческое искусство — говорить много и не сказать ничего. Но были и другие. Женщина, жена одного из купцов, немолодая, с уставшими глазами, отвела Наиру в сторону и спросила тихо, не о торговле. О сыне. Он болен, давно болен, лекари не помогают. Может ли жрица ночи… Наира посмотрела на неё и жрица в ней взяла верх над путешественницей. Она взяла женщину за руки, закрыла глаза, прочитала и сказала несколько слов. Женщина заплакала, поблагодарила и ушла. Сархан наблюдал издалека. Когда очередной проситель потянулся к Наире, он поймал её взгляд и спросил, молча, одними глазами: нужна помощь? Наира едва заметно качнула головой: не нужно, справляюсь. И он не вмешался. Отвернулся и пошёл к корме, где его уже ждала Айсулу-ханым. Айсулу-ханым возжелала гулять по палубе. Она появилась из своей каюты в другом халате, сегодня синем, с серебряной вышивкой и два охранника шагали за ней, как тени. Она прошла по палубе, пассажиры расступались перед ней, кланялись и она величественно, небрежно кивала им. Потом она остановилась рядом с Сарханом. — Составишь мне компанию, лунный странник? — сказала она. Это не было вопросом. — С удовольствием, Айсулу-ханым, — Сархан поклонился и ему ничего не оставалось, как подчиниться. Они неспешно гуляли по палубе и Айсулу-ханым говорила. О степи, о ханате, о конях и ветрах, о том, как изменилась ставка хана за последние годы. Говорила легко, непринуждённо, как говорят о пустяках, но Сархан слышал за каждым словом второе дно, и третье, и четвёртое. Она мягко, умело прощупывала его: не прямым вопросом, а обходным путём, через шутку, через воспоминание, через случайное замечание. Какого он клана? Где его земли? Кто его шаман? Сархан отвечал так же легко, так же обтекаемо. Он умел играть в эту игру, может быть, не так хорошо как ханым, но достаточно, чтобы не сказать лишнего. Они ходили по палубе, как два фехтовальщика, проверяющих защиту друг друга и ни один не раскрылся. Потом ханым остановилась у борта и посмотрела на море. — Завтра — остров врат, — сказала она. — Да, — кивнул Сархан. — Ты знаешь, что тебя там ждёт? — Нет, — честно ответил он. — Никто не знает. Но моя дорога ведёт туда. Ханым посмотрела на него и кивнула. И ушла к себе, охранники последовали за ней. Сархан остался у борта и ветер трепал его короткие волосы. На обеде Сархан продолжил свой рассказ. Сегодня он рассказывал про жемчужную бухту — про народ ночи, про бронзовых ныряльщиц, про древнего морского змея, обретшего человеческий облик и про девушку, которая каталась на нём, смеясь. Рассказывал мягко, напевно, а Наира переводила на нахрейнский, добавляя от себя те детали, которые Сархан опускал: как пахли ночные цветы, какого цвета были глаза змея, как звучала песня ныряльщиц над водой. Вместе они рассказывали лучше, чем поодиночке и Яромир, сидящий рядом и жующий рис с шафраном, подумал, что если бы эти двое не были братом и сестрой, а сказочником и его голосом, они бы прославились на все Вольные Берега. Пассажиры заворожённо слушали, забыв о еде. Молодёжь с восторгом. Купцы с расчётливым удовольствием. Тихие наблюдатели в углу с неподвижными лицами, запоминая каждое слово. Даже Айсулу-ханым, сидевшая на своём конце стола с охранниками, слушала, её узкие глаза были чуть прищурены и что-то в них мерцало. Потом кто-то из молодёжи попросил: — А можно ещё раз посмотреть на рысь? Вчера она так смешно играла… — Искорка спит, — сказал Яромир, заглянув в сумку. Искра действительно спала, свернувшись вокруг звенящего шарика, с закрытыми глазами и с выражением блаженства на мордочке. — Она не хочет вылезать? — разочарованно спросил юноша. — Она хочет, когда сама решит, — ответил Яромир. — А когда решит — уже не остановишь. Но обычно решает не тогда, когда нужно. Искра, словно услышав, чуть шевельнула ухом. И продолжила спать. После обеда Сархан сбежал первым. Он терпел два дня — улыбался, отвечал на вопросы, гулял с ханым, рассказывал сказки за столом. Но после обеда, когда пассажиры расселись по палубе и начали подтягиваться к нему с новыми вопросами, он встал, извинился и сказал: — Аргун скучает. Мне нужно к нему. И ушёл в трюм. Конечно, он спускался к Аргуну регулярно, каждое утро, каждый вечер, и ещё раза два между, кормил, чистил, проверял стойло, разговаривал. Но сейчас он спустился и не вернулся. Сел рядом с Аргуном, привалился спиной к стенке стойла, закрыл глаза и сказал коню: — Если кто-нибудь спросит — меня нет. Я уехал. Далеко. В степь. Аргун сочувственно фыркнул, как показалось Яромиру, спустившемуся через час. — Есть ли у тебя совесть? — спросил Яромир, заглядывая в стойло. — Мы там наверху отбиваемся от толпы, а ты здесь сидишь. — Конечно нет, — ответил Сархан, не открывая глаз. — Совести нет, сил нет, желания нет. Я лунный странник, я странствую. Сейчас — в трюме. — Тебя ищет ханым. — Скажи, что я медитирую. Или сплю. Или умер. Что хочешь. — Тебя ищут купцы. Хотят предложить… — Не хочу знать, что они хотят предложить. Скажи, что я разговариваю с конём и это священный ритуал. Яромир вздохнул. Наира спустилась ещё через полчаса. — Старший брат, — сказала она строгим голосом. — Ты бросил нас. — Я не бросил, — Сархан приоткрыл один глаз. — Я стратегически отступил. Если хотите, можете тоже спуститься. Здесь тихо, пахнет сеном, Аргун не задаёт глупых вопросов. Наира посмотрела на него. Потом на Аргуна. Потом на лестницу, ведущую наверх, откуда доносились голоса пассажиров, ищущих озарённых. — Подвинься, — сказала она и села рядом. Яромир потоптался у входа. Посмотрел наверх. Посмотрел на друзей, мирно сидящих у коня. Потом вздохнул, сел с другой стороны и достал из сумки недоделанного Кару. — Если кто-нибудь спросит, — сказал он, — мы все медитируем. Они просидели в трюме до ужина. Рыжий и Лейла косились на них из соседних стойл с недоумением. Аргун стоял с видом коня, привыкшего к странностям хозяина и его друзей. На ужине зашёл разговор про остров врат. Может быть, потому что завтра они прибывали и предвкушение висело в воздухе, как запах перед грозой. Может быть, потому что вино развязало языки. Может быть, потому что каждый хотел показать, что знает больше других. — Остров врат — он ведь не на картах, — начал один из нахрейнских купцов, немолодой, с тяжёлой золотой цепью. — Я плаваю двадцать лет и никогда не видел его на карте. Говорят, он появляется только когда цветок расцветает. А в остальное время — пусто. Море и небо. — Чепуха, — возразил другой купец, помоложе. — Остров стоит всегда. Просто до него невозможно добраться, когда цветок не цветёт. Течения, ветра, туманы — всё отводит корабли. А когда цветок расцветает, дорога открывается. — Я слышал про мост, — сказал один из златоборских юношей, подавшись вперёд. — Розовый мост. Из камня, которого нет нигде больше. Мост между миром людей и Долиной Цветения. По нему можно пройти только призванным. Остальных мост не пускает. — Не пускает — это мягко сказано, — мрачно заметил кто-то из тихих наблюдателей, заговоривший впервые за два дня. Голос его был сухим, безэмоциональным. — Мост убивает. Тех, кто не призван и пытается пройти. Тысячу лет назад, когда цветок цвёл в последний раз, двести человек попытались пройти по мосту следом за призванными. Ни один не вернулся. За столом стало тихо. — На мосту есть страж, — сказала Айсулу-ханым, и все повернулись к ней. Она говорила спокойно, негромко, но голос её нёс вес и каждое слово падало, как камень в тихую воду. — В наших степных сказаниях говорится: на мосту стоит страж и каждого, кто хочет пройти, он спрашивает о цене. И призванный должен заплатить тем, что дороже всего. Если заплатит — пройдёт. Если не сможет — мост не пустит. — В наших храмовых преданиях иначе, — тихо сказала Наира, «переводя» для братьев, но на самом деле говоря от себя. — Мост — это испытание правдой. Он показывает тебе, кто ты есть на самом деле. Всё, что ты прятал. Всё, чего боялся. Всё, о чём лгал себе. И если ты выдержишь свою собственную правду пройдёшь. — А в златоборских былинах, — добавил Яромир по-нахрейнски, забывшись на мгновение, и Наира быстро «перевела», как будто он говорил по-златоборски, — страж задаёт три вопроса. И ответить нужно честно. Солгавший не пройдёт. — Три разных предания, — задумчиво сказал нахрейнский купец. — Три версии. Какая правильная? — Может быть, все три, — сказала Наира. — А что на том берегу? — спросил один из молодых пассажиров. — За мостом? В Долине? — Никто не знает, — сказал тихий наблюдатель. — Те, кто проходил мост тысячу лет назад, ушли. Один вернулся. С цветком. Но о том, что видел в Долине, не рассказал. Ни слова. До конца жизни. Все посмотрели на троицу. На Яромира — золотого, спокойного, с серебряной подвеской у виска. На Наиру — маленькую, бледную, с кинжалами. На Сархана — серебристого, с короткими волосами, с лёгкой улыбкой. — Вы не боитесь? — спросил кто-то. Трое переглянулись. — Боимся, — просто сказала Наира. — Конечно боимся. Но дорога ведёт и мы идём. — Будьте осторожны, — вдруг сказала жена купца, та, что спрашивала о больном сыне. Голос её дрожал. — Пожалуйста. Будьте осторожны и вернитесь. Все трое. — Не берите ничего от стража, — посоветовал нахрейнский купец. — Страж предложит — не берите. Это ловушка. — Не смотрите мосту в глаза, — сказал златоборский юноша и тут же смутился. — Ну, мне бабка так говорила. Не знаю, есть ли у моста глаза. — Держитесь друг друга, — сказала Айсулу-ханым. Негромко, просто, без степного величия. — Это самое важное. Мост испытывает каждого по отдельности. Но вы идёте вместе. В этом ваша сила. Сархан внимательно посмотрел на неё. И кивнул. — Спасибо, — сказал он. По-нахрейнски. Напрямую, забыв про игру с переводом. Никто не заметил, или все заметили, но промолчали. Завтра они прибывали на остров врат. Все были в предвкушении — пассажиры, команда, даже Фазиль с его вечной улыбкой стал серьёзнее и тише. Что-то витало в воздухе — не страх, не радость, а то, чему нет названия: ощущение края. Конца дороги. Начала чего-то, что больше, чем все они. Трое вернулись в каюту Яромира по привычке, все трое в одну и сидели молча, слушали море, думали каждый о своём. — Завтра, — сказала Наира. — Завтра, — кивнул Яромир. — Завтра, — повторил Сархан. И улыбнулся. — Это будет хорошая сказка. Какой бы ни был конец. — Конец будет хорошим, — твёрдо сказал Яромир. — Я это чувствую. Мой бог говорит мне, что мы вернёмся. Все трое. — Твой бог оптимист, — заметил Сархан. — Мой бог — солнце, — ответил Яромир. — Солнце всегда возвращается. Даже после самой долгой ночи. Наира ничего не сказала. Только потянулась и коснулась их рук одновременно, левой рукой — Яромира, правой — Сархана. И её маленькие пальцы были тёплыми и крепкими. Три руки. Три силы. Три дороги сплетённые в одну. Завтра.