Глава 74. Плавание

Их плавание было спокойным. Море лежало ровное, ветер дул попутный и корабль Айсулу-ханым шёл к Мираху ходко, без штормов и приключений. Никто им не докучал. Команда была вышколена, пассажиров почти не было, а сама ханская посланница кажется понимала, что путникам сейчас не до разговоров, не до расспросов, не до светских бесед. Их оставили в покое — кормили, давали кров, не трогали. И за это все были благодарны. Дни тянулись тихо. Яромир, оправившись от первого оцепенения, вернулся к привычному — чистил коней, вырезал что-то на палубе, помогал команде, кормил всех, потому что не мог иначе. Василиса осваивалась с тем, что теперь Снежинка её спутница, то и дело спускалась в трюм, прижималась к белоснежной шее, чувствовала новую связь и не могла нарадоваться. Раван молчал, гладил Шазию, смотрел на воду. А Наира... Наире не спалось. Это было странно и горько. Она давно не спала одна. Так давно, что отвыкла. С тех самых пор, как их дороги сплелись, она спала рядом с Сарханом, свернувшись у его бока, положив голову ему на грудь, под мерный стук его сердца. У костров, в пещерах, в каютах, в трюмах, под открытым небом, рядом с ним. Это вошло в неё, стало привычным, как дыхание. И теперь, без него, в пустой каюте, она не могла уснуть. Тело не понимало, как засыпать без тёплого бока рядом, без серебряного мерцания, без знакомого дыхания. Она вышла на палубу, в ночь, под звёзды, к морю. Луна стояла высоко, полная, серебряная. Наира смотрела на неё и думала о том, кто теперь летел где-то там, по лунной дороге. Сехра выскользнула из-за ворота, обвилась вокруг её руки, подняла голову. — Это глупо, Сехра, — тихо сказала Наира своей змее, глядя на лунную дорожку, бегущую по воде. — Я знаю, что глупо. Так же не могло продолжаться всю жизнь. Мы бы всё равно расстались, рано или поздно. Я вернулась бы в храм или пошла странствовать, он вернулся бы в степь. И если бы мы просто расстались, по-человечески, я бы волновалась. Где он? Как он? Жив ли? Какую ещё глупость натворил, не бросился ли опять на чудовище, не отдал ли последнюю рубаху, не сел ли снова на цепь, спасая кого-то? Сехра шевельнула языком, слушая. — А так, — продолжала Наира, — а так я знаю. Он со своей богиней. На лунной дороге. С ним ничего не случится ближайшую тысячу лет, он бессмертный, сильный, под защитой Луны. Он в безопасности, какой у него никогда не было. Вот я и говорю — глупо волноваться. Правда ведь глупо? Сехра молчала, как молчат змеи. — Он же мечтал об этом, — голос Наиры дрогнул. — Лунный странник. Серебряный сокол. Это его судьба, его место. Ему не будет одиноко, богиня обещала быть ему другом, не только госпожой. Ему будет хорошо. Лучше, чем с нами. Ведь правда? Ведь правда, Сехра, ему будет хорошо? Она уговаривала себя. И почти верила. — Ты говоришь со змеёй, — раздался голос рядом. Раван подошёл бесшумно. Шазия мерцала у него на плече серебристыми полосками. — Моя Сехра очень умная змея, — сказала Наира, не оборачиваясь. — И всё понимает. Лучше некоторых людей. И вообще, с кем мне ещё разговаривать? Солнечные спят. Они дети дня, им ночью положено спать. А мне не спится. — Ну, со мной можешь попробовать, — сказал Раван. И в голосе его прозвучала лёгкая, почти детская обида. Я тоже тёмный. Мне тоже не спится. Я тоже здесь. Наира повернулась к нему. Посмотрела на хмурого, гордого нахрейнца, который предлагал ей разговор так неуклюже, словно делал одолжение, хотя на деле сам нуждался в компании. — И как я с тобой буду говорить о том, как мне не хватает старшего брата? — спросила она. — О том, что я не могу уснуть, потому что привыкла спать с ним рядом, под боком, и без него постель кажется пустой и холодной? Ты же будешь краснеть, ужасаться, бормотать, что это неприлично спать рядом с мужчиной, пусть даже названным братом. Ты же нахрейнец до мозга костей. Раван открыл рот. Закрыл. Потом сказал: — Женщины — странные и глупые создания. — Он покачал головой. — Нет чтобы порадоваться. Твой брат стал спутником богини. Высшая честь, бессмертие, сила, вечная дорога. Любой бы мечтал. А ты страдаешь. Льёшь слёзы у борта. Разговариваешь со змеёй. Не можешь уснуть. Глупость какая. Наира медленно повернулась к нему всем телом. — Кто тут глупый? — взвилась она и тихая печаль мгновенно сменилась яростью. — Умный нашёлся! Что-то я не припомню за тобой ни одного умного поступка! Сидел в собственном разуме, как загнанный зверь, обзывал меня нехорошими словами, отказывался от помощи, шёл пешком за конными из чистого упрямства, не мог выбрать коня полдня! И ты будешь учить меня, как мне горевать по брату?! — Так я и не говорю, что умный, — пробурчал Раван, отступая на шаг под её напором. — Я просто говорю, что радоваться надо, а не... — Ты сказал, что я дура! — Наира наступала. — Так и сказал — глупое создание! Знаешь, Раван, ты ещё жив только потому, что я не хочу лишать Шазию спутника! Она хорошая ящерица, она ждала тебя тысячу лет и было бы жестоко оставить её снова одну так быстро! Только поэтому я тебя терплю! — Вы чего вопите? На палубу выбралась Василиса, заспанная, зевающая, с растрёпанной золотой косой, в одной рубахе. — Вы когда так быстро ругаетесь по-нахрейнски, — пожаловалась она, протирая глаза, — я ни слова не понимаю. Только чувствую, что ругаетесь. На весь корабль. Я думала, на нас напали. — Раван сказал, что я дура, — наябедничала Наира, тыча пальцем в нахрейнца. — Неправда! — возмутился Раван. — Я не говорил, что она дура. Я сказал, что все женщины глупые создания. Это совсем другое. — Ещё лучше! — Наира всплеснула руками. — Слышала, Василиса? Не я одна дура, а все мы, женщины! Василиса медленно повернулась к Равану. Скрестила руки на груди. И посмотрела на него тем взглядом, которым смотрела на скорпионов перед тем, как разрубить их пополам. — Ты лучше замолчи, тёмный, — сказала она по-нахрейнски, медленно, старательно — она училась языку у Наиры и эту фразу, видимо, выучила в первую очередь. — Пока жив. — А я что? Я молчу, — Раван поднял руки в примирительном жесте, благоразумно решив не связываться с воеводской дочерью, которая раскалывала скалы. — Спокойной ночи. Приятных снов. Всем. И быстро ушёл, с достоинством отступающего, но всё-таки отступающего. Шазия мерцала на его плече и казалось ящерица посмеивается над хозяином. — Пойдём тоже спать, — сказала Василиса Наире, когда Раван скрылся. Голос её смягчился. — Я видела, ты не спишь. И знаю почему. Наира посмотрела на неё. — Мы можем лечь вместе, — предложила Василиса просто, без церемоний. — В моей каюте или в твоей, всё равно. Я знаю, тебе тяжело одной — ты привыкла к нему, к Сархану. Я видела, как вы спали. А мне... — она запнулась и что-то мелькнуло в её синих глазах, — мне тоже не очень спится. Так что давай вместе. Будем лежать и говорить, пока не уснём. Я расскажу тебе про крепость, ты мне про храм. Или просто помолчим. Всё лучше, чем одной. Наира смотрела на неё, на золотоволосую воительницу, которая тоже потеряла что-то в этой Долине, хоть и не говорила об этом. Которая краснела от улыбки Сархана и касалась его лица в ту ночь на краю чаши. Которая теперь предлагала разделить одиночество, своё и чужое. И что-то тёплое поднялось в груди Наиры. Она потеряла брата, но обрела сестру. Не вместо. Рядом. — Пойдём, — сказала она и взяла Василису за руку. — Расскажешь мне про медведя, за которым ты гонялась в пять лет. Я хочу все подробности. — Только если ты расскажешь, как переоделась мальчиком в Мирахе, — улыбнулась Василиса. И две девушки ушли вместе, тёмная и солнечная, жрица и воительница, в каюту, чтобы лежать рядом, и говорить, и засыпать, и не быть одинокими. А над морем стояла полная луна. И где-то на лунной дороге летел серебряный сокол. И подвеска у виска Наиры тихо мерцала, он чувствовал её, и знал, что с ней всё хорошо, что у неё есть теперь сестра, что она не одна.