Глава 7. Грифон и Дракон

      Браавос, 290 г. п.З.       Они опоздали — дом был разграблен, и на душе у Герольда было скверно: принц и принцесса исчезли, и он не представлял, с чего начинать поиски. Когда седмицу назад он прибыл, надежда ещё теплилась в груди: их новый отряд окреп, прибытие Ричарда Лонмута и других лоялистов пополнило ряды, и теперь у него было достаточно верных людей, чтобы как следует охранять принца и принцессу.       Вместе с Ричардом и Освеллом они отобрали шестерых, которые должны были остаться с сиром Уиллемом. Герольд верил словам паука, но всё равно не мог успокоиться: кроме старого друга, детей было некому защитить. Поэтому он обрадовался, когда наконец смог что-то исправить, — но теперь радость обернулась отчаянием. Он подвёл их. Он подвёл своего короля.       Он приказал людям прочесать город, а сам последние несколько дней бродил по улицам в надежде на хоть какой-нибудь след. Всё напрасно. И вот теперь он сидел в таверне, молча переживая свой провал. Нужно было отправить сообщение пауку — его связи в Эссосе были куда обширнее, чем у Герольда. Однако связь с пауком сама по себе была головной болью: им требовалась более надёжная система, а так луны пройдут, прежде чем паук ответит на его послание.       — Ничего, к сожалению, — сказал Кирус, садясь за стол; следом за ним примостился Уолтон.       — Есть вести от остальных? — с надеждой спросил Герольд.       — Нет, сир, ничего. Мы ненадолго столкнулись с Акселем и Мичаном, но у них не было новостей — они направлялись к храмам. А куда пошли Джейсон и Джона — одним богам ведомо; близнецы сами по себе закон, — ответил Уолтон.       Всех шестерых Герольд выбрал из лучших людей отряда. Кирус и Уолтон сражались на Трезубце под командованием сира Майлза Мутона. Аксель и Мичан были знамённосцами Селтигаров и предпочли уйти в Эссос, лишь бы не присягать королю-оленю.       Близнецы же, как и заметил Уолтон, были сами по себе закон. По слухам — бастарды благородного дома на службе у Маллистеров; в Эссосе им было нечего делать, но они покинули Речные Земли в поисках приключений. Дикие и порой вспыльчивые, оба были беззаветно преданы, и сир Ричард лично поручился за них. То, что оба мастерски владели оружием в ближнем бою, лишь укрепило Герольда в решении согласиться без промедления.       — Что же теперь, сир? — спросил Кирус.       — Дадим ещё пару дней. Если никакого следа по-прежнему не будет — возвращаемся к отряду, — произнёс Герольд со вздохом.       Лис, 292 г.       Джей крутил меч в руке, ожидая, пока Эртур сделает ход, — эту манеру он перенял у самого Эртура во время их спаррингов. Когда тот хотел спровоцировать противника на ошибку, он небрежно покачивал и вращал клинок в ладони — настолько непринуждённо, что любой понимал: это оскорбление. Эртур как бы говорил: я могу покончить с тобой в любой момент — и чаще всего добивался желаемого.       К несчастью для Джея, Эртура это не задело. Тот просто спокойно сместился и стал ждать — терпения ему было не занимать, куда больше, чем Джею. Что делало Эртура столь великим бойцом, так это не только умение читать противника, но и способность чувствовать ситуацию лучше, чем кто-либо другой. Джей наблюдал, как тот планомерно разбирает соперника, если считал нужным сбить с него спесь, и как сдерживает себя, сражаясь вполсилы, когда хочет что-то преподать.       У Эртура не было слабых мест в фехтовании. Нападай на него агрессивно — его защита столь надёжна, что пробить её невозможно, и вскоре сам же выдохнешься, а тогда всё кончено. Выбирай оборонительную тактику — и он обрушится на тебя движениями такими молниеносными, такими точными, что захлебнёшься в атаках. Даже с дополнительными уроками Кровавого Ворона Джей не шёл ни в какое сравнение с Эртуром. Иногда он был близок к тому, чтобы достать его, — но ни разу так и не сумел.       Наконец Эртур атаковал, и Джей усмехнулся. Он понимал: это не он выманил его и не Эртур просто соскучился — настало время урока, и мастер хотел, чтобы этот спарринг чему-то его научил. Клинки быстро замелькали в воздухе; парирование Джея было добротным, но движения Эртура — слишком стремительными, его удары — слишком точными, и очень скоро Джей почувствовал, что захлёбывается и проигрывает.       — Сдаюсь, — сказал Джей, когда клинок лёг ему на шею.       — Само собой, — ответил Эртур с усмешкой.       Джей просто засмеялся. Эртур давно уже не бил его так наголову: как правило, Джей держался куда лучше, и он задумался — не поддавался ли Эртур всё это время, давая ему ощущение большей умелости, чем была на самом деле. Мысль неприятно резанула. Его нужно было учить, а не нянчить, и если Эртур делал именно это — надо было остановить прямо сейчас. Самонадеянность не шла Джею на пользу ни в коей мере.       — Эртур. — Джей увидел, как тот напрягся — в их разговорах установилась более сдержанная манера, чем прежде.       — Да, мой король?       — Ты поддавался мне во время спаррингов, Эртур? — голос Джея чуть дрогнул.       — Нет, мой король. Никогда, — ответил Эртур, и Джей немного расслабился.       — Но тогда... как же... я не понимаю, — растерянно произнёс Джей.       — Подумайте, мой король. Когда найдёте ответ — поговорим, — сказал Эртур и пошёл к дому.       Джей подошёл к кувшину с водой, налил себе кружку и залпом выпил, затем налил ещё. Что же хотел преподать ему Эртур? Он ждал атаки и пытался повторять его движения — но в чём урок? Что надо было понять? Джей начал мысленно прокручивать поединок, благо тот не затянулся, — и постепенно всё стало ясным.       Он так увлёкся тем, чтобы следить за движениями Эртура, копировать их и угадывать его намерения, что забыл об основах — о стойке, о защите. Думая о том, что сделает Эртур, Джей перестал делать то, что должен был сам. Эртур это увидел — и тогда атаковал. Вот почему Джей так легко проиграл. Сидя в одиночестве, он улыбнулся: Эртур и вправду не поддавался во время их спаррингов.       Пентос, 291 г. п.З.       Если было что-то, чего Освелл терпеть не мог, так это совещания. У Герольда был дар к ним: тот умел проявлять терпение и держать себя в руках, когда нужно, и в отличие от Освелла легко разбирался в тонкостях политических речей. Освелл был солдатом — в этом его сила. Дай ему людей и приказ, и он выполнит или умрёт. Прикажи охранять короля — и он станет самым преданным из гвардейцев, находя терпение и понимание там, где их прежде не было.       Но совещания были не для него. Однако это совещание было важным: его организовал паук, и именно Освеллу выпало на нём присутствовать. Собеседник — магистр, друг паука, весьма состоятельный человек, способный стать подспорьем делу короля. Поскольку была очередь Освелла навещать короля, Герольд хотел, чтобы тот установил первый контакт — и теперь, сидя в роскошном особняке, Освелл от всей души желал, чтобы была очередь Герольда.       Когда магистр наконец соблаговолил войти, Освелл едва не расхохотался, увидев его тучность, — перед ним стоял, пожалуй, самый толстый человек, какого он когда-либо видел. Одет в пышный жёлтый шёлк под стать ярко-жёлтым волосам на голове и лице; борода длинная, раздвоенная, ухоженная.       Магистр был увешан самоцветами, пальцы унизаны множеством крупных, явно дорогих колец. Если бы особняк и слуги оставили Освелла в сомнении насчёт богатства хозяина — а они этого сомнения не оставляли, — его развеяли бы украшения и наряд. Освелл встал, приветствуя тучного мужчину, так и не решив для себя, как именно принято здороваться в Эссосе.       — Сир Освелл, какое удовольствие! Иллирио Мопатис — добро пожаловать в моё скромное жилище, — произнёс тучный мужчина с широкой улыбкой.       — Чту за честь, магистр. Лорд Варис весьма лестно о вас отзывается.       — Ах, мой добрый друг — надеюсь, он в добром здравии? — спросил Иллирио.       — Да, магистр, — ответил Освелл, не зная и особо не заботясь о том, правда ли это.       — Прошу вас, сир Освелл, называйте меня Иллирио: друзья Вариса — мои друзья, — сказал тучный, а его маленькие свиные глазки тем временем внимательно изучали реакцию гостя, тогда как улыбка не сходила с лица.       — Хорошо, Иллирио, — произнёс Освелл, выдавив из себя улыбку. Боги, он уже ненавидел этого человека.       — Угощение, Атреа! — Иллирио хлопнул в ладоши, и красивая белокурая женщина появилась словно из ниоткуда.       — Да, магистр? — спросила та.       — Угощение для моего гостя, Атреа, — сказал Иллирио, и Освелл едва подавил отвращение при виде взгляда, которым мужчина проводил белокурую.       — Прошу, сир Освелл, присаживайтесь — сначала поедим, потом поговорим.       Освелл сел и заметил двух стражников-Безупречных, стоявших поодаль, когда он был в комнате один: теперь они переместились ближе, на расстояние удара. «Тоже мне, друг», — подумал он, прикидывая в уме, как при необходимости быстро убить обоих. Белокурая и ещё две столь же красивые молодые девушки появились с блюдами фруктов и мяса; запах пряностей заставил рот наполниться слюной, и хотя Освелл не был голоден, он наелся досыта.       Но по сравнению с тем, сколько поглотил магистр, его порция казалась лёгкой закуской. Мужчина ел не останавливаясь: стоило опустеть одному блюду, как тут же приносили следующее. Прошло, наверное, с час — хотя Освеллу казалось, что куда больше, — прежде чем аппетит хозяина был наконец утолён. Освелл наблюдал, как белокурая налила магистру очередной бокал вина: к питью у того была столь же неутолимая жажда, что и к еде. Сам Освелл осилил два бокала, а сколько выпил Иллирио — он и считать перестал.       — Итак, сир Освелл, к делу, — наконец произнёс Иллирио, и Освелл с трудом удержался, чтобы не выдохнуть с облегчением.       — Разумеется, Иллирио. Хотя, откровенно говоря, я не вполне понимаю, о каком деле идёт речь.       — Как же — о том, чтобы помочь законному королю вернуть его трон, сир Освелл.       — И каким образом вы намерены это сделать, магистр?       — Золотом, разумеется. Большим золотом, — сказал Иллирио, расхохотавшись.       Винтерфелл, 294 г. п.З.       Нед наблюдал, как Арья схватила последний лимонный пирожок и запихала в рот: Санса наверняка следила за ним взглядом, но сидела и ела с подобающей леди степенностью, тогда как Арья была голодным волчонком, рождённым заново, — и Нед не смог сдержать улыбки. Он уже приготовился к буре, которая вот-вот разразится, стоит Сансе сообразить, что Арья съела четыре пирожка, тогда как ей досталось лишь два.       Не успел он это подумать, как буря грянула.       Санса посмотрела на тарелку, потом на Арью — та только расхохоталась в ответ, осыпав крошками всех, кто сидел рядом. Бран переводил взгляд с одной сестры на другую и тоже начал смеяться; Робб покачал головой с ухмылкой.       — АРЬЯ! — вскрикнула Санса.       — Чё-о-о-о? — отозвалась Арья, и крошки полетели во все стороны.       — Ты съела последний пирожок! — возмущённо воскликнула Санса.       — Ну и что, я была голодная, — сказала Арья, уже немного прожевав.       — Но он был моим! — крикнула Санса.       — Твоего имени на нём не было, — пожала плечами Арья, и Нед с усилием подавил смех.       — Нам давали по три. Я съела два, значит, тебе досталось четыре.       — Видишь, а я говорила септе Мордейн, что ты умеешь считать, — сказала Арья, ухмыльнувшись ещё шире, и Нед метнул взгляд на Робба и Теона, которые давились смехом.       — Отец, — захныкала Санса, поворачиваясь к нему.       — Да, моя любовь, что такое? — произнёс Нед, с трудом сохраняя невозмутимость.       — Арья съела мой лимонный пирожок! — пожаловалась Санса.       — Как, она вырвала его у тебя из рук? Арья, это нехорошо — нельзя отбирать что-то у сестры прямо из рук, — сказал Нед, пока его младшая дочь смотрела на него сияющими глазами.       — Нет, отец, она взяла с тарелки.       — О, прости, но тогда не понимаю — если он лежал на тарелке, с какой стати он был твоим, милая? — спросил Нед у Сансы, подмигнув Арье, которая едва не согнулась пополам от смеха.       — Это было эм... у нас... нам по три, отец, их было шесть, и нам по три, — упрямо сказала Санса и тут же добавила: — А она взяла четыре, это несправедливо, скажи ей, отец, скажи, что это несправедливо! — И умоляюще посмотрела на него.       — Это и вправду несправедливо, милая, — произнёс он и повернулся к Арье.       — Арья, зачем ты взяла четыре пирожка? — в глазах его плясали смешинки.       — Я была голодная, отец, и они такие вкусные — Нэн делает лучшие пирожки на свете, правда, отец? — произнесла она, внезапно напустив на себя вид невинного агнца с широко распахнутыми щенячьими глазами.       — Да, Арья, хотя я куда больше люблю пирог со стейком и почками.       — О, с луком и подливкой — объедение! Отец, можно мы поедим их попозже, пожалуйста, пожа-а-а-луйста! — воскликнула Арья, и Нед сдался — расхохотался в голос.       — Да, думаю, можно, маленький волк, — сказал он, а она энергично закивала.       — ОТЕЦ! — послышалось фырканье Сансы.       — Что? Ах, да, прости, милая... Хм, как насчёт того, чтобы я попросил Нэн испечь тебе целую тарелку пирожков — только для тебя?       — Правда, отец, целую тарелку для меня? — воскликнула Санса с горящими глазами.       — Да, это звучит хорошо, милая?       — Да, отец, спасибо, спасибо, спасибо! — Санса сияла. Нед взглянул на другую дочь и закатил глаза, отчего та брызнула молоком, которое только что пила, и разразилась громким смехом.       Королевская Гавань, 293 г. п.З.       Барристан стоял у покоев короля, и звуки, доносившиеся изнутри, переворачивали ему желудок. Уже несколько часов король тешился, словно олень с его герба, и Барристан не скрывал отвращения — вот кому он был обязан служить: пьяному расточителю, который ежедневно бесчестил жену и детей.       Всю жизнь он мечтал лишь об одном — служить достойному королю. Джейхейрис был им, и Эйерис тоже — в начале, до Сумеречного Дола. Нет, Барристан поймал себя на мысли: началось это раньше. Свои надежды он возложил на Рейегара: когда Эйерис умрёт, на трон взойдёт Рейегар, и Барристан был убеждён — тот станет королём, которого королевство всегда заслуживало. Но олень оборвал эту надежду, и Барристан, потерянный и опустошённый, присягнул этому человеку.       С тех пор он каждый день об этом жалел. Роберт был воином, а не королём, и сам не желал им быть. Если бы это было единственным его пороком, Барристан, вероятно, мог бы простить его. Но у мужчины были и куда более тёмные демоны, с некоторыми из которых Барристану, к несчастью, пришлось столкнуться слишком близко — однажды или дважды случайно войдя в покои, когда король принимал гостей.       Барристан почти улыбнулся, увидев приближавшихся Джейме Ланнистера и Ариса Оукхарта, идущих сменить его и сира Мэндона, — и впервые был рад видеть Цареубийцу.       — Сир Джейме, сир Арис, король в вашем распоряжении, — произнёс Барристан, и они с Мэндоном направились прочь.       — О, нам крупно повезло, — сказал Джейме, и оба с Арисом покачали головами.       Барристан ускорил шаг подальше от двери и свернул в первый же попавшийся коридор, стремясь побыть в одиночестве перед возвращением в Башню Белого Меча. Однако судьба распорядилась иначе: идя по коридору, он заметил паука, шедшего ему навстречу. Зная, что шансов миновать его без разговора нет никаких, Барристан замедлил шаг, решив: лучше отделаться сразу.       — Лорд Варис, — кивнул он.       — Сир Барристан, судя по всему, король принимает гостей, как обычно, — хихикнул кругленький человечек.       Барристан промолчал. Обет гвардейца обязывал хранить не только жизнь, но и тайны короля, и пусть от паука не укрывалось ни одно из них — никто и никогда не спутал бы Барристана с маленькой птичкой.       — Доброго дня, лорд Варис, — произнёс он и двинулся прочь.       — Сир Барристан, минуту, если не возражаете. Из Эссоса пришёл один шёпот, который вас может заинтересовать.       — С чего мне беспокоиться о том, что происходит там? — раздражение в его голосе было очевидным.       — Ну, этот шёпот касается ваших братьев... О, простите — ваших бывших братьев, — хихикнул паук, и Барристан остановился, обернувшись.       — Похоже, сир Герольд и сир Освелл основали отряд наёмников.       — Что? — Это не было похоже на его братьев. Он знал, что они выжили — поговаривали, что ушли в Эссос, и Барристан надеялся: они отправились защищать принца и принцессу. Но наёмники? Герольда золото не интересовало. Для Герольда прежде всего был долг и честь.       — Я нашёл название особенно уместным, — тихо произнёс Варис.       — Название? — переспросил Барристан.       — Отряд Дракона. Сир Барристан, разве это не будит в вас кое-каких образов? — Барристан посмотрел на паука и понял: маска сброшена. Перед ним был настоящий мастер над шептунами — лик, который тот показывал далеко не всем.       Норвос, 292 г. п.З.       Дени сидела на кровати и плакала. Им нужно было уходить, снова перебираться с места на место — как почти всё последние два года. Она надеялась, что здесь им наконец позволят остаться: люди были добры, и с тех пор, как они приехали три луны назад, ни одной ночи она не ложилась голодной. Но потом их хозяев разбудил дракон: Визерис оскорбил их, назвав полукровками — тех самых людей, что защищали их, кормили, давали им монеты, — и назвал полукровками лишь за то, что младшая дочь посмела сказать: он никакой не король.       — Я король, дракон, чистокровный — не то что эти полукровки. Когда я вернусь на трон, я вернусь сюда и сожгу этот город дотла! — бушевал Визерис, сгребая их жалкие пожитки.       — Пожалуйста, Вис, скажи им, что сожалеешь, скажи, что не хотел этого — может, они позволят нам остаться, — проговорила она прерывающимся голосом сквозь слёзы.       — Что ты сказала? Король не извиняется. Я дракон. Осторожнее, сестра — не хочешь же ты будить дракона? — сказал Визерис с яростью, шагнув к ней.       — Нет, прости, Ваша Милость, — тихо ответила Дени.       — Ладно. Но если ещё раз заговоришь со своим королём в таком тоне — разбудишь дракона, Дени, — предупредил Визерис, хватая маленький мешок, в котором теперь умещалось всё, чем они владели в этом мире.       Сквозь слёзы Дени смотрела на кольцо на пальце — последнее, что осталось от матери, после того как Визерис был вынужден продать её корону. Последние два года были кошмаром: бесконечные скитания, неотступный страх, что люди узурпатора найдут их. Денег было мало, они закончились вскоре после того, как те покинули дом с красной дверью.       Ночи они проводили, жавшись друг к другу в попытках согреться, дни — прося о помощи у всех, кого встречали. Но большинство дней не находилось никого, кто захотел бы помочь, и большинство ночей Дени засыпала в слезах под урчание пустого желудка. В конце концов Визерис был вынужден продать материнскую корону, и горячая еда с тёплой постелью, которые та дала на время, были приятны — но монеты снова иссякли, и их снова выбросило на улицу.       Вот тогда брат и начал меняться. Больше он не заботился о её голоде прежде, чем о своём; больше не был терпелив, когда она замедляла их шаг. Когда он ударил её впервые, Дени не поняла, что она сделала. Но что бы это ни было, дракон проснулся — и с тех пор каждый день она боялась разбудить его снова. Иные дни везло: дракон спал. Но в последнее время он просыпался чаще, чем нет.       — Идём, сестра, покинем это логово полукровок — недостойное место для такого короля, как я, — сказал Визерис, беря её за руку.       Дени, пошатываясь, поднялась и окинула взглядом маленькую комнату в последний раз. Здесь ей было хорошо — ненадолго. Это был не дом с красной дверью, но здесь было тепло, ночами желудок не сводило от голода, и пока они жили здесь, дракон в основном спал.       Лис, 293 г. п.З.       Джон Коннингтон сидел напротив молодого короля, и дыхание перехватывало, когда он смотрел в эти глубокие индиговые глаза — глаза его принца, думал он с тоской. С первой же минуты, как увидел его, он всё понял: мальчик, сидевший перед ним, был словно отец, рождённый заново. Его мимика, его манеры, его движения — всё это было Рейегаровым, и Джон ощутил, как в груди расцветает надежда.       — Лорд Джон, — сказал Джей с улыбкой.       — Мой король, — ответил Джон.       — Милорд, я знаю, вы были близки с моим отцом. Я хотел бы поговорить с вами о нём, если позволите.       — Разумеется, мой король, спрашивайте о чём угодно.       — Эртур говорит мне, что мой отец не любил сражаться, милорд.       — Да, мой король, это правда. Ваш отец был искусным воином — мало кто мог с ним сравниться в бою, — но ему это не нравилось. Думаю, если бы всего этого можно было избежать, он никогда не взялся бы за клинок.       — Хм, — произнёс Джей и быстро добавил: — К несчастью, милорд, подобного не избежать.       — Это верно, мой король.       — Прошу вас, милорд, зовите меня Джей — по крайней мере в неформальных разговорах, — сказал Джей с улыбкой, и Джон ответил тем же.       — Это честь для меня, Джей. Прошу, зовите меня Джон, — сказал Коннингтон и получил в ответ кивок.       — Джон, то, что нам предстоит сделать, невозможно без битв. Тайвин Ланнистер не отдаст мой трон без кровопролития.       — Простите, Джей, но трон занимает Роберт, а не Тайвин.       — Да, но мы ведь оба знаем, в чьих руках настоящая власть, не так ли, Джон? — сказал Джей, и Джон кивнул, поражённый зрелостью суждений мальчика.       — В ближайшие несколько лет мы будем делать шаги к тому, чтобы вернуть моей семье её законное место, Джон. Я хотел бы, чтобы вы сыграли в этом важную роль.       — Разумеется, Ваша Милость, это великая честь для меня. — Джон поднялся и направился было преклонить колено в знак верности, но Джей остановил его.       — Джон, не нужно, пока не нужно. Дел много, и мне понадобится ваша помощь с некоторыми из этих замыслов.       — Всё что угодно, Ваша Милость, всё, что вам нужно, — только прикажите, и я исполню.       — Ну, милорд, первое, что мне нужно, — чтобы вы начали называть меня Джей, — сказал Джей, и Джон расхохотался.       — Конечно, Джей.       — Но важнее вот что, Джон: мне нужно, чтобы вы просветили меня о домах Вестероса — о тех, кто хранил верность моей семье, и о тех, кто её не хранил. Эртур, Герольд и Освелл помогали, как могли, а знания моей матери больше касаются северных домов.       — Ты же сражался во время восстания, какое-то время был Десницей — не знаю никого, кто лучше понимал бы, как раскололись старые клятвы, — сказал Джей, прежде чем повернуться к Коннингтону.       — Запомните мои слова, милорд: когда придёт время, мы расколем их снова, — произнёс Джей с непреклонностью в голосе, и Джона Коннингтона пробрало от стали этих слов. Рейегар сражался доблестно — и проиграл. Его сын, похоже, намеревался извлечь из этого урок.