Глава 32. Он тоже жертва!

Когда-то Фэн Чжэнбинь слышал такую фразу: Если в животе нехорошо, вырвет — и станет легче. Он всегда так и считал. Когда он сдал экзамен на туншэна, в доме жилось небогато, но соседи прислали немного вкусной еды, чтобы угодить. Мать была экономна; то, что не доели, оставляла на следующий раз, но еда портилась. Взрослые съели — ничего, а Фэн Чжэнбиню стало плохо: ночью у него разболелся живот, он метался. Мать заставила его вырвать, засунув палочки в горло, и сказала тогда эти слова. Его тогда вырвало дочиста. Мать, утешая его, сокрушалась, что еда пропала. «Жалко, надо было раньше съесть». Фэн Чжэнбинь был слаб и не стал с ней спорить, но запомнил эти слова, потому что после рвоты ему действительно стало легче. Позже Фэн Чжэнбинь блевал ещё несколько раз, в основном после застолий. Когда он стал зятем великого наставника Цзиня, сослуживцы и даже начальство уже не осмеливались принуждать его к вину. Он чувствовал себя на пирах свободно, лишь слегка пригубливал. Лёгкое опьянение — лучшее состояние для общения с людьми. Сбросив чопорность и осторожность, можно вместе посмеяться и достичь взаимопонимания. Это состояние сохранялось и в последние годы. Имея над собой наставника — великого хранителя Цэня, и сам он был уже не мелким чиновником, Фэн Чжэнбинь чувствовал себя как рыба в воде. Только в самое последнее время он снова стал пить больше, но тоже в меру, никогда не до дискомфорта в животе. Поэтому у него давно не было опыта, когда тошнота доходила до рвоты. Выплюнув жёлтую жижу на землю, Фэн Чжэнбинь не мог выпрямиться; он прислонился к стене. В животе по-прежнему всё бурлило, не было ни малейшего облегчения, ни капли. Он знал, что нужно снова внимательно посмотреть на ту бумажку, но не хватало духу. Во рту после рвоты было ужасно. Взяв себя в руки, Фэн Чжэнбинь дрожащей рукой снова развернул бумажку. На этот раз он не смотрел на строчку, а заметил другие детали. Бумага была «Хуаньхуацзянь», в отличие от большинства продаваемых листов бледно-красного или тёмно-красного цвета, этот лист был очень бледным, и только на свету проступал лёгкий розовый оттенок. А это была та самая бумага, которую больше всего любила Цзинь Чжи; раньше она всегда использовала её, когда писала ему стихи. Это открытие ещё больше взволновало его. С трудом подавленная тошнота снова нахлынула, словно река прорвала плотину и бурно разлилась по берегам… На этот раз его вырвало основательно. Не только только что выпитый фруктовый чай, но и обед — всё вышло наружу, пока не остались только сухие спазмы. Казалось, вывернуло вместе с желчью; в пищеводе горело огнём. Он прислонился к стене, тяжело дыша, стараясь не смотреть на мерзость на земле, и весь дрожал. Страх охватил его; он сполз по стене вниз и, сидя на корточках, изо всех сил обхватил колени руками. В ушах звучали слова матери: «Жалко». Жалко испорченной еды, жалко умершей Цзинь Чжи. А кому не жалко? Фэн Чжэнбиню было жальче всех, нет — он сокрушался! У учителя было много учеников, он был лишь одним из более-менее приближённых, но великий наставник Цзинь был его тестем! Если бы сейчас тесть по-прежнему был у власти, у него, Фэн Чжэнбиня, есть стаж, есть способности — разве он не мог бы дотянуться до должности начальника? Разве пришлось бы ему, как сейчас, изощряться в поиске связей, всеми правдами и неправдами вымаливать хоть какой-то намёк? Кто захочет быть просто учеником великого хранителя Цэня, если можно быть любимым зятем великого наставника? Но тесть пал, семья Цзинь пала… Разве это его вина? Он тоже жертва! Он должен был получить должность начальника, она была у него почти в руках! Чем больше Фэн Чжэнбинь думал, тем тяжелее у него становилось на душе, пока он не услышал голоса. Два мелких служащих в соседнем дворе, отделённом от него ажурной стеной, обсуждали служебные дела. Фэн Чжэнбинь сразу очнулся. Верно. Он всё ещё в присутствии, а не дома. Хотя здесь безлюдно, это внутренний двор Церемониального приказа, а за углом, в ряде кабинетов — чиновники всех рангов. Он здесь, в таком виде… Фэн Чжэнбинь поспешно встал. Взгляд его упал на грязь на земле, и в глазах мелькнули отвращение и омерзение. Если бы не та чашка фруктового чая, он мог бы позвать служителя, чтобы тот убрал. Но сейчас нельзя — как бы не дошло до маркиза Динси… Неужели маркиз Динси подумает, что фруктовый чай его внучки никуда не годится? Только на него, Фэн Чжэнбиня, и подумают. Делать нечего. Фэн Чжэнбинь с мрачным лицом пошёл искать чем убрать. Тем временем. Шэнь Линьюй взял у Юаньцзина чайную чашку и поднёс к носу. Пахло очень слабыми лекарственными травами — такой запах не вызовет отвращения у тех, кто боится лекарств, — поверх этого шёл свежий фруктовый аромат, очень приятный. Если бы не острое обоняние, можно было бы и не заметить лёгкого лекарственного оттенка. Он отпил глоток. Тёплый чай принёс во рту фруктовый вкус, разлился по губам и зубам. Напряжение от бесконечных бумаг постепенно спало, оставив только мысль: «ещё глоток». Когда чашка опустела, Шэнь Линьюй спросил: «Раньше я такого не пробовал. Это в Главной кухне недавно придумали?» Юаньцзин спросил: «А вам по вкусу?» «Пьётся неплохо, — ответил Шэнь Линьюй. — Ещё осталось? Добавьте ещё чашку». Тогда Юаньцзин сказал: «Это приготовила та самая двоюродная барышня из резиденции маркиза Динси». При этих словах Шэнь Линьюй приподнял веки и искоса взглянул на него. Под «неусыпным» руководством матери Юаньцзин иногда впадал в задумчивость, но не до такой степени, чтобы молоть чепуху. К тому же он только что смутно слышал жизнерадостный смех маркиза Динси, и Шэнь Линьюй понял: «Маркиз разлил чай, который прислала его внучка, всем господам, чтобы они взбодрились?» «Да, — Юаньцзин рассказал всё как есть. — Маркиз прислал служителя отнести вам попробовать. Кажется, он прислал большой кувшин. Если хотите добавки, там, наверное, ещё осталось». Шэнь Линьюй протянул руку, чтобы отдать чашку. «Ладно, я сам схожу, — вдруг передумал он и добавил: — Одна чашка фруктового чая — не стоит о ней упоминать матери». Юаньцзин выпрямился и оправдался: «В прошлый раз о том петухе я старшей принцессе не рассказывал. Это управляющий Генеральского квартала не выдержал, и дядюшка Ху несколькими вопросами выведал у него всё, что было». Шэнь Линьюй сказал: «Тогда ты держи язык за зубами». Юаньцзин много лет прислуживал Шэнь Линьюю и знал, что князь отдаёт себе отчёт в том, что он, Юаньцзин, не болтает лишнего при старшей принцессе, и что ему безразличны разоблачения того управляющего. Подумав, он сказал: «Жареный цыплёнок заклеивает рот». Шэнь Линьюй приподнял бровь, похлопал Юаньцзина по плечу и удовлетворённо сказал: «Хороший ответ. Я потом попрошу у маркиза добавки». Юаньцзин поблагодарил за похвалу и подумал про себя, что хотел бы попробовать куриный суп даже больше, чем фруктовый чай. Князь уже некоторое время мечтал о курином супе, но сколько ни варили в резиденции, он всё не мог угодить ему. Юаньцзин, который раньше не слишком интересовался едой, тоже загорелся любопытством. Шэнь Линьюй вышел из кабинета. Поскольку он не хотел, чтобы его отвлекали, пока он просматривает бумаги, этот кабинет находился отдельно от ряда кабинетов, где работали чиновники. Он обогнул длинную галерею и увидел, как кто-то бежит вдалеке. Шэнь Линьюй остановился и сказал подошедшему Юаньцзину: «Господин Фэн с совком и метлой — что это в Церемониальном приказе нашлась работа, которую нужно делать своими руками?»