Глава 37. Кто из них благороднее?

В паланкине госпожа Сюй плакала навзрыд, глаза у неё были красные и опухшие. Она не святая — как бы она стерпела такое унижение? Если бы она не сдержалась, то разрыдалась бы на месте, и это было бы для неё хуже смерти. И сейчас, даже плача, она не могла дать волю рыданиям — только беззвучно лила слёзы. Эта сдержанность только усиливала её негодование и порождала глубокую ненависть. Почему она не могла ответить на брань? Помимо разницы в положении, потому что у неё не было аргументов, чтобы опровергнуть слова госпожи Юй. Вернувшись в дом Фэнов, госпожа Сюй вытерла слёзы и поспешила в свою комнату, но на полпути её перехватила няня, прислуживавшая старой госпоже Фэн. Старая госпожа уже мысленно приписала всю эту «чертовщину» госпоже Сюй и была полна решимости досаждать ей. Увидев, что у той красные глаза и следы слёз на лице, старая госпожа помрачнела: «Чего это ты хоронишь кого-то? Накаркаешь!» Госпожа Сюй, получив удар по голове, рассердилась: «Я ради карьеры мужа лицо потеряла, меня ругали и унижали. Пусть без пользы, но хоть постаралась. А вы ещё обзываетесь?» «Где это ты опозорилась? — спросила старая госпожа. — Вот когда добьёшься пользы, тогда и будут старания. А ты ничего не добилась и только опозорилась? У тебя ни стыда, ни совести, а твой муж дорожит лицом! Ты его позоришь!» Госпожа Сюй опешила. «Какие у тебя способности хлопотать о карьере Чжэнбиня? — распалялась старая госпожа Фэн. — Не знаешь себе цену! Ты — убыток! Говорю тебе: шкуру свою береги! Не думай, что раз вышла замуж за Фэна, так и можешь вертеть домом как хочешь! Будешь мутить воду — я, старуха, тебя пришибу!» Брань летела вместе с брызгами слюны прямо в лицо госпоже Сюй. Старая госпожа Фэн не унималась, а госпожа Сюй вдруг вспомнила слова, которыми её ругала госпожа Юй — и её вместе с мужем. Выросли вместе — а стала второй женой. Был зятем великого наставника, а переметнулся под крыло великого хранителя Цэня. Брак, служба — где они не меняли курс? Слёзы, которые уже перестали течь, хлынули снова, скатываясь по старым следам. Госпожа Сюй горько усмехнулась. Да, они такие перемётчики, их и ругают за дело. Но свекровь, которая всю жизнь только и делала, что меняла курс, имеет ли право её ругать? Они одного поля ягоды, одной лодки, кто из них благороднее? С какой стати? С какой стати?! «Какая мне цена? — пронзительно закричала госпожа Сюй. — Теперь-то вы меня презираете, указываете, а когда при той Цзинь Чжи вы и пикнуть не смели, только за глаза её проклинали? У той Цзинь Чжи были возможности помогать мужу, а вы ругали её за то, что она не прилагает усилий и что муж всего лишь шестого ранга, и ругали её, что она как курица, яиц не несёт — за столько лет ни одного ребёнка не родила. Я вошла в дом, родила внука, продолжила род Фэнов, а теперь вы ругаете меня, что у меня нет способностей помогать мужу? Как у вас всё хорошо получается! Нужно, чтобы и рожала, и чтобы у семьи были связи. Вы бы посмотрели, позволяет ли фэнская родовая удача такую дымку! Да, великий наставник Цзинь, ветеран трёх династий, десятилетиями вертевший судьбами, как хотел, а как Цзинь Чжи родила, так сразу смертный приговор вынесли — потому что Фэнам такой судьбы не дано!» «Ты! Ты! Ты!» С тех пор как Фэн Чжэнбинь сделал её матерью сюцая, старая госпожа Фэн в родных краях ходила гоголем, только она могла указывать на других, а после переезда в столицу её много лет никто не ругал. Тем более что все эти годы госпожа Сюй была с ней почтительна и покорна. У старухи в глазах потемнело от злости, она подскочила, чтобы ударить её: «Бунт! Бунт! Мерзавка! Я велю Чжэнбиню выгнать тебя!» Свекровь и невестка так раскричались, что слуги внизу остолбенели, но, не смея допустить драки, принялись их удерживать и уговаривать. «Жалеете, что взяли меня в жёны? Выгоните — какую ещё лодку вы хотите найти для мужа? — завопила госпожа Сюй. — Цзинь Чжи умерла, будь у вас другая хорошая партия, разве вы взяли бы меня? Ха-ха! Цзинь Чжи умерла не рано и не поздно — как раз в тот момент. Какая приличная семья породнится с вами? Не думайте, что я не знаю, какие вы тогда затеи затевали! Говорю вам: я нехорошая, и вы нехорошая! Нечего нам друг на друга смотреть свысока!» Грохот! В доме «кровавый дождь» положил конец «зловонному ветру». В пылу ссоры кто-то опрокинул стоявшую на столе вазу. Осколки разлетелись, один порезал лицо госпоже Сюй — неглубоко, но пошла кровь. Вода из вазы разлилась по полу и намочила туфли старой госпоже Фэн. Старая госпожа поскользнулась, чуть не упала, хорошо, рядом оказалась няня. У госпожи Сюй заныло лицо, она провела рукой, кровь отразилась в её глазах холодным блеском: «Муж сейчас озабочен тем, что не может получить повышение, а вы ещё затеете скандал с изгнанием жены — ждите, когда цензоры засыплют его докладными!» Бросив эти слова, она развернулась и ушла, не обращая внимания на то, что старая госпожа Фэн скачет и ругается за её спиной. Вернувшись в комнату, она села перед туалетным столиком и посмотрела в зеркало на рану. Кровь уже остановилась. Служанка рядом тряслась от страха. Госпожа Сюй сказала: «Найди лекарство от ран. Нужно помазать так, чтобы выглядело пострашнее». Когда служанка ушла, она обмякла и, схватившись за грудь, вздохнула. После битвы со свекровью ей предстояло встретиться с мужем, и нужно было выглядеть как можно более несчастной и беспомощной. К счастью, в этом она была мастерица. А только что безудержная ссора со свекровью — это было как раз её слабое место. Она переняла манеру ругаться у госпожи Юй и обрушила на свекровь те же слова, которыми ругали её. Всё равно они одним миром мазаны — что она сделала, то и свекровь сделала. Пока в доме Фэнов шла война, в резиденции маркиза Динси А Вэй расспрашивала Лу Нянь о храме Дацы. «Храм Дацы находится на склоне Западных гор. Я там была когда-то, храм небольшой, — вспоминала Лу Нянь. — В столице есть несколько мест, где молятся о детях, о браке, о судьбе, — они славятся своей силой, а храм Дацы не из их числа. В храме Дацы возжигают благовония в память об усопших, молятся об их упокоении». А Вэй слушала и спросила: «Вы хотели поставить там подношение бабушке?» «Изначально да, но когда я посмотрела, передумала, — медленно сказала Лу Нянь. — В резиденции маркиза Динси полно места, зачем моей матери быть на горе? Я и поставила подношение дома, наняла восемнадцать монахов, чтобы они каждый день читали сутры, а расходы на благовония списала на общий счёт. Если Цэнь хочет слыть добродетельной, пусть исправно платит». А Вэй кивнула: это было в духе Лу Нянь. Лу Нянь продолжала: «Я перенесла подношение в храм только перед отъездом из столицы. Когда меня не было в столице, у Цэнь было много способов потихоньку прекратить подношение. Лучше уж держать его за пределами резиденции — я заплатила сразу за много лет вперёд. Я тоже не внакладе: выудила из общих денег приличную сумму, да и из личных сбережений А Цзюня немало утащила. Но не в храм Дацы, а в городской храм Сянго. Отец каждое утро и каждый вечер, когда едет на службу и обратно, проходит мимо него. Неважно, помнит он или нет, он всё равно должен проходить мимо». А Вэй выслушала рассказ Лу Нянь о храме Дацы и на следующий день, взяв купленные благовония и свечи, отправилась с няней Вэнь в Западные горы.