Глава 38. Каждая черта, каждый иероглиф — кровь

Повозка остановилась за воротами на склоне горы. А Вэй подняла голову, взглянула на надпись «Храм Дацы» и пошла за сопровождающим монахом. Жёлтые стены, тёмная черепица; благовоний здесь было меньше, чем в храме Фаинь, где они были на днях, но и совсем уж пустынным его нельзя было назвать. Няня Вэнь объяснила сопровождающему монаху: «Одна наша знакомая семья много лет назад поставила здесь подношение в память об усопшем старшем родственнике. Младшие члены той семьи потом уехали из столицы и больше не могли приезжать молиться. Они попросили нашу барышню навестить, убраться и добавить денег на масло для лампад». Монах прочёл молитву и провёл их через несколько залов к пагодам в глубине горы. Взгляду открылось бесчисленное множество буддийских пагод, выстроенных на каменных плитах; в щелях между плитами пробивался мох, и вместе с дующим издалека ароматом благовоний это создавало ощущение отрешённости от мирской суеты. Однако А Вэй переглянулась с няней Вэнь. Здесь всё было не так, как в памяти Лу Нянь. «В последние годы храм реставрировали?» — спросила А Вэй. Если передние залы просто покрасили заново и стёрли следы времени — это ещё можно понять, но почему пагоды выглядят так, будто их только что построили? Раз уж храм славится тем, что здесь совершают подношения, то пагодам десятки, если не сотни лет, их должны были в основном укреплять, а не перекладывать заново. К тому же каменные пагоды — это обычно для высших монахов, а им нужно было найти таблички с именами обычных людей. «Позапрошлым годом в горах выпало слишком много осадков, наш храм сильно пострадал от селевых потоков, — откровенно сказал монах, указывая на пагоды перед ними. — Тогда почти все пагоды и зал с подношениями были разрушены, всё перемешалось, и нельзя было разобрать, что к чему. Настоятель, чувствуя себя виноватым за то, что потревожил покой усопших, приказал при восстановлении построить каменные пагоды и заново вырезать таблички. Однако всё, что смыло, невозможно было найти…» А Вэй поняла. Сель был силён, и уберечь всё не удалось. Когда вода сошла, часть старых вещей нашли, порылись в старых архивах, родственники в столице, услышав новости, приехали дополнить, и в итоге восстановили большую часть. Установили новые таблички и поместили их в плотные ниши каменных пагод. Те, кого не нашли, чьи старые записи были уничтожены и за кем никто не пришёл молиться, исчезли в том наводнении. А Вэй сказала: «Я сначала поищу сама. Если не найду, тогда попрошу наставника посоветовать, как поставить новое подношение». Сопровождающий монах согласился и добавил: «При восстановлении храма были составлены новые записи. Жертвовательница может поискать по ним». Няня Вэнь переговорила с А Вэй, и они решили просмотреть учётные книги. Монах провёл их в келью и велел послушнику принести толстые тома. «В этих — подношения, совершавшиеся в храме с двадцать шестого по двадцать восьмой год правления Юнцзин». «А в этих — те, что при перестройке невозможно было отнести к определённому году, их собрали вместе». А Вэй поблагодарила. Дело о колдовстве началось на двадцать шестом году правления Юнцзин. Если Фэн Чжэнбинь вообще поставил подношение, он вряд ли сделал это позже двадцать восьмого года. Таковы люди: чем больше времени проходит, тем больше они забывают. Если в то время он не подумал о подношении, то через несколько лет, получив новую жену и сына, разве только после нескольких кошмарных снов он мог вспомнить, что нужно добавить масла для лампад в память о старой жене. Няня Вэнь вместе с А Вэй перелистывали страницы, и уже когда солнце начало клониться к закату, нашли имя Цзинь Чжи. Дата рождения, дата смерти, а также нерождённый ребёнок, который ушёл вместе с ней. У того ребёнка не было большого имени, только детское прозвище — Няньнянь («год за годом»). Няня Вэнь вмиг покраснела глазами, не смея ни плакать, ни громко вздыхать, и, всхлипывая, прошептала на ухо А Вэй: «Да, это госпожа дала прозвище, сказала, что ждала этого ребёнка много лет…» У А Вэй тоже перехватило горло. Будучи единственной выжившей из семьи Цзинь, она никогда не ставила табличек в память о старших. Каждый раз она возжигала благовония во дворе или молилась в каком-нибудь храме. Это был первый раз, когда она увидела, что кого-то из старших ещё поминают. «Даты правильные?» — спросила она. «Двадцать четвёртое десятого месяца, — прошептала няня Вэнь, вспоминая. — Приговор был вынесен двадцать второго». В тот год она с А Вэй скрывалась, боялась даже заходить в уездный город, и только однажды, когда она услышала, как люди говорят, что на объявлениях вывешен приговор, она, спрятавшись, подошла посмотреть. «Уже двенадцатый месяц был, за городом добрые люди раздавали кашу, было очень людно, — сказала няня Вэнь. — Я прикинулась нищей, попрошайничала кашу и заговаривала с людьми. Объявление только что прислали в тот уездный город; было сказано, что казнь состоится второго числа одиннадцатого месяца». Значит, когда они получили весть в том отдалённом уездном городе, всё в столице уже было прахом. Дело о колдовстве затронуло многих, но даже о великом наставнике Цзине и всей семье Цзинь в том объявлении было всего несколько строк, и уж тем более не было ничего о вышедшей замуж Цзинь Чжи. Как няня Вэнь рассказывала раньше, она тоже узнала гораздо позже, по слухам, что Цзинь Чжи умерла во время вынесения приговора. А Вэй тихо сказала: «Судя по всему, двадцать второго числа приговор был вынесен, тётя не выдержала — она же была на последних сроках, не перенесла потрясения. Двадцать четвёртого ушла — это объяснимо. А что касается того, что не указано, кто поставил подношение…» Возможно, тогда Фэн Чжэнбинь просто не оставил своего имени. Это тоже можно понять: тогда бушевала буря, и если Фэн Чжэнбиню, благодаря связям или удаче, удалось избежать наказания и выкрутиться из того дела, он вряд ли стал бы открыто ставить подношение жене и сыну. Но новые записи были составлены заново позапрошлым годом, спустя много лет, и имени по-прежнему не было… А Вэй закрыла книгу. Выйдя из кельи, она снова позвала сопровождающего монаха. «Я не нашла имени того человека, — в голосе А Вэй слышалось сожаление. — Уже поздно, мне нужно спускаться с горы в город. Я лучше напишу имя усопшей и добавлю на благовония». Монах согласился и сказал, что храм постарается поискать ещё, ориентируясь на даты. Няня Вэнь взяла кисть и бумагу, написала сведения об усопшей, прикрывшись именем своей старой знакомой, с которой свела знакомство за пределами храма. А Вэй, пользуясь случаем, спросила: «Я просматривала записи и видела некоторые, где указаны только имя и даты, но неизвестно, кто поставил подношение. Откуда же берутся деньги на благовония для них?» Монах объяснил: «На некоторых старых табличках надписи стёрлись, некоторые старые записи размокли и буквы расплылись. По тем, о ком удалось получить хоть какие-то сведения, храм отправлял вести, но есть и такие, у кого не нашлось родственников. Для храма было большим грехом, что наводнение всё разрушило. Раз уж остались имена, нельзя прерывать подношения. Прихожане храма нас в этом поддерживают». Перед уходом А Вэй снова прошлась по пагодам. Она запомнила расположение, нашла место тёти и Няньняня, некоторое время молча постояла, а затем в середине пагод зажгла привезённые благовония и свечи. Повозка въехала в город до того, как закроют ворота; по обеим сторонам длинных улиц ярко горели фонари. А Вэй, всё это время дремавшая с закрытыми глазами, открыла их и спросила: «У Фэн Чжэнбиня завтра выходной?» «Да, — няня Вэнь подумала и спросила: — Он завтра придёт в храм Дацы?» «Неизвестно, — А Вэй не могла утверждать наверняка. — Всё зависит от того, насколько сильно поссорятся госпожа Сюй и старая госпожа Фэн за эти два дня». Уже то, что госпожа Сюй пришла в резиденцию маркиза Динси, выслушала отборную ругань и всё равно не поняла, в чём дело с фруктовым чаем, показывает, что у этих двоюродных брата и сестры, ставших мужем и женой, не было особо доверительных отношений. К тому же няня Вэнь говорила, что Фэн Чжэнбинь из тех, кто предпочитает уклоняться от проблем; он не способен уладить конфликт между женой и матерью. Он будет инстинктивно избегать — избегать сложных дел, избегать шума и скандалов. А его в последние дни так напугали, что он даже не может ни с кем поделиться своим страхом; кому же ещё идти молиться, как не Будде? «Хорошо бы, госпожа Сюй оказалась способной, — сказала А Вэй, а затем спросила: — То, чему я её научила, не так уж трудно освоить, правда?» Как показала практика, священные книги читать трудно, а скандалить и ругаться — легче лёгкого. Учитель был хорошим, опытным, ученица, познав стыд, обрела смелость и сделала всё, как по образцу. В доме Фэнов стоял дым коромыслом. Вчера Фэн Чжэнбинь, вернувшись со службы, сначала был вызван к старой матери и выслушал от неё длинную тираду о «непочтительности» жены, о том, что она «потеряла всякий стыд», «совсем озверела» и что «её непременно нужно выгнать». У заместителя начальника, уставшего за день на службе, голова чуть не лопнула. Сначала он, конечно, не поверил. Они с Сюй много лет муж и жена, знают друг друга с детства, он считал, что хорошо изучил её характер. Сюй мягкая, сдержанная, скромная и тактичная, она может только выслушивать, когда мать её ругает, но никак не наоборот. Чтобы Сюй разразилась бранью, у неё, наверное, и слов-то не хватит, чтобы связать пару фраз. Остроумие? У Сюй его нет. К тому же он много лет внушал Сюй, что она должна почитать свекровь, что в поведении и речах должна соответствовать женщине из чиновничьей семьи, и Сюй вняла его словам и вела себя прекрасно. Но мать божилась и клялась, а служанки и няньки, опустив глаза, подтверждали, что Сюй действительно вела себя необычно, и в душе Фэн Чжэнбиня закралось сомнение. Кое-как успокоив старую госпожу Фэн, Фэн Чжэнбинь пошёл в свою комнату. Госпожа Сюй сидела перед туалетным столиком, выглядела совершенно потерянной, не заметила, что он вернулся. Только когда служанка её окликнула, она поспешно встала и даже споткнулась о стул, чуть не упав. Гнев Фэн Чжэнбиня наполовину рассеялся, когда он увидел лекарство на лице госпожи Сюй. «Как это вышло?» — спросил он. Госпожа Сюй, не проронив ни слова, заплакала, поспешно поднесла руку, чтобы вытереть слёзы, и перепачкала руку в лекарстве: «Нечаянно задела». Фэн Чжэнбинь приблизился, разглядел — это была царапина. Вспомнив, что на столе у матери не хватает вазы, он сразу всё понял. Госпожа Сюй именно этого и добивалась. Она знала мужа лучше, чем он предполагал. Всхлипывая, она рассказала, что произошло, и каждое её слово было исполнено самоуничижения, печали и боли. «Я ошиблась в госпоже Юй. Я думала, госпожа Лу — это одно, а госпожа Юй — другое, но они, мать и дочь, одинаково несправедливы». «Госпожа Юй прислала мне приглашение, вызвала меня и с ходу принялась ругать. Таких ужасных слов я в жизни не слышала». «Я хоть и не из знатной семьи, но с тех пор как стала женой чиновника, самое большее — кто-то за спиной что-то скажет, но чтобы прямо в лицо, да ещё кто-то настолько моложе меня, — такого не случалось». «Я сдерживалась изо всех сил, а когда вышла из резиденции маркиза, уже в паланкине, не выдержала и разрыдалась. А дома мать стала меня ругать, что я опозорила мужа». «Я знаю, что не должна была пререкаться с матерью, но она…» Госпожа Сюй говорила, стараясь угадать настроение мужа, но не ожидала, что его больше, чем ссора между ней и старухой, будут интересовать слова, которыми её ругала госпожа Юй. Он даже заставил её снова рассказать о том, как она познакомилась с госпожой Юй и о рецепте фруктового чая, — всё, что она уже объясняла. Госпожа Сюй и недоумевала, и тревожилась. Видимо, почувствовав, что сын не поддержал её в ссоре с женой, старая госпожа Фэн поздно ночью снова вызвала Фэн Чжэнбиня к себе. На этот раз она не кричала и не метала громы и молнии. «Я тебе уже говорила — возможно, Сюй использует ту девушку из резиденции маркиза как орудие». «Сюй — та, кто устраивает всю эту чертовщину». «Она сказала, что знает наши «грязные секреты».» «Как ты думаешь, что она имела в виду?» У Фэн Чжэнбиня по всему телу побежали мурашки, зачесалась голова. Немного помолчав, он провёл рукой по лицу и сказал: «Это не объяснить! Какое отношение к этому имеет Цзинь Чжи? Какой ей смысл устраивать эту чертовщину?» «От нечего делать, кто знает, что у неё на уме! — сплюнула старая госпожа Фэн. — Или ты и вправду веришь, что это Цзинь Чжи вернулась?» Мертвецы, люди, которые сгнили в земле, не могут мутить воду! Старая госпожа Фэн совершенно не верила в истории о привидениях. А вот у Фэн Чжэнбиня спина покрылась льдом. На чиновничьей службе, с её взлётами и падениями, он иначе смотрел на людей и на дела, чем его старая мать. Меньше всего он верил в «от нечего делать». Нет ничего беспричинного: ни зла, ни добра. На службе есть только выгода. Сюй не видно выгоды. Знать рецепт фруктового чая, знать любимую бумагу Цзинь Чжи, почти идентичный почерк… Где ещё может быть такой человек? Если отбросить всё невозможное, то и в истории с привидениями можно поверить. Или, лучше бы привидения — тогда можно было бы откупиться благовониями и жертвенными деньгами. А если кто-то, кто знает всю подноготную, затевает бурю, чего он добивается? Фэн Чжэнбинь не может этого дать и не смеет! Всю ночь Фэн Чжэнбинь ворочался без сна, а когда утром встал, его встретила очередная битва между свекровью и невесткой. Один ругается, другая плачет — из-за них он даже завтракать не смог. Его и без того расстроенный в последние дни желудок разболелся ещё сильнее: то ли вздутие, то ли кислота, никак не успокоится и не выходит наружу. Фэн Чжэнбинь больше не мог оставаться дома, поспешно велел подать повозку и выехал за город. Прибыв в храм Дацы, он разыскал монаха и сказал, что хочет добавить денег на масло для лампад. Молодой монах, увидев незнакомое лицо и услышав, что тот много лет назад поставил табличку с именем усопшего, сказал: «Позапрошлым годом в храме случилось наводнение. После восстановления тем, кого удалось найти, мы разослали вести. Не знаю, жертвователь…» Фэн Чжэнбинь как раз взял кисть, чтобы написать в книге благих дел. Услышав это, он спросил: «Всё разрушило?» «Почти всё». Фэн Чжэнбинь крепче сжал кисть, словно задумавшись. Когда он снова поднял голову, кончик кисти уже коснулся бумаги, оставив глубокую кляксу. «Плохо, — с досадой сказал Фэн Чжэнбинь. — Я испортил». Монах ответил: «Жертвователь может писать дальше». «Я говорю, что ошибся в иероглифе, нельзя исправить. Наставник, вырвите этот лист и дайте мне, я напишу заново», — попросил Фэн Чжэнбинь. Монах, видя его настойчивость, согласился и вырвал весь лист. Фэн Чжэнбинь убрал испорченную бумагу, написал новый лист, дал ему просохнуть и внёс серебро. Затем он вышел из зала и пошёл молиться в заднюю часть храма. В полдень в храме зазвонили в колокол — наступило время трапезы для монахов. Монах ушёл, а девушка в простой одежде вошла в зал и открыла лежавшую на жертвенном столе книгу благих дел. Её пальцы скользнули по последней странице. Знакомое имя, но уже не та дата, что она видела вчера. «Восемнадцатый день десятого месяца». Она не отрываясь смотрела на лист бумаги, врезая в память каждый иероглиф. Закрыв книгу, она быстро вышла из зала. Няня Вэнь ждала её. Няня до этого стояла на коленях перед изображением Будды в зале, словно набожная мирянка, и слышала разговор монаха с Фэн Чжэнбинем. Думая о книге благих дел с изменённой датой, А Вэй глубоко вздохнула. Два года назад храм Дацы не смог найти Фэн Чжэнбиня, не оставившего о себе сведений. Но он был столичным чиновником, он не мог не знать о наводнении и разрушении храма. Однако Фэн Чжэнбинь остался в стороне, никогда не интересовался восстановлением, поэтому он даже не знал, что таблички тёти и Няньняня ещё существуют. А сегодня, в этом году, в страхе и трепете, полагая, что время прошло и никто уже не помнит прежнюю дату смерти тёти, Фэн Чжэнбинь оставил истинную дату. Зачем скрывать? Зачем пренебрегать? Должно быть, каждая черта, каждый иероглиф — кровь.