Глава 39. Пусть и дальше вкушает страх

В это время почти все монахи и паломники отправились на трапезу; возле залов было пусто. Подул сильный ветер, медные колокольчики под карнизами зазвенели без умолку, кружились жёлтые листья гинкго — вокруг была самая яркая осень, а на душе — самый острый нож. «Восемнадцатый день десятого месяца…» Выслушав А Вэй, няня Вэнь зашевелила губами, голос её дрожал. Она не боялась, она ненавидела. «Госпожа с детства училась, ничуть не хуже своих братьев». «Пока не родился отец барышни, она была самым младшим ребёнком в семье, и к тому же девочкой — очень любимой супругами великого наставника». «Великий наставник никогда её не ограничивал: хотела учиться — училась вместе с братьями, хотела в горы — братья брали с собой. Дочь великого наставника — какой учитель отказался бы её учить, кроме старых зануд, от которых сам наставник воротил нос?» «И училась она хорошо. В доме даже шутили: великий наставник проверяет уроки, а какой-то господин отвечает хуже сестры, и наставник гоняется за ним с выговором». «Если бы женщинам позволялось сдавать императорские экзамены, госпожа непременно получила бы звание цзиньши». «Потому что она была твёрдой и устойчивой. Великий наставник всегда говорил: «Занимаясь наукой, нужно уметь выносить одиночество». Состязаться с другими — чтобы не вариться в собственном соку и знать, что есть люди сильнее. Но после этого нужно спокойно сесть и работать с тем самым упорством». «У госпожи этого упорства было не занимать». «Раньше я верила, что она могла умереть после вынесения приговора. При беременности настроение и так переменчиво, семья в беде, она, возможно, не выдержала волнения…» «Но я никогда не поверю, что она умерла восемнадцатого десятого месяца!» «Когда случилась беда, она не растерялась от удара, она выдержала и, не теряя присутствия духа, сумела организовать мои дела. Значит, она могла продержаться до приговора». «Она велела мне бежать в Чжунчжоу с вестями — значит, она с самого начала не питала никаких иллюзий. Она знала, что семья Цзинь обречена, знала, что великого наставника ждёт смертный приговор. Раз она была готова, даже при беременности она не пала бы до этого». «Если только…» Глаза няни Вэнь покраснели, но слёз не было — они высохли: «Если только сверх того, к чему она была готова, не случилось сильное потрясение». А Вэй обняла няню Вэнь и мягко похлопала её по спине. В дело о колдовстве было втянуто несметное число людей. В столице, где каждый трепетал и боялся, законного наследного принца лишили титула, третий и четвёртый принцы погибли, седьмой был сослан. Казнили и конфисковывали имущество у членов императорской фамилии, наследственных аристократов, высокопоставленных сановников первого-второго ранга. Когда дерутся боги, страдают простые смертные, но это лишь сопутствующий урон. Фэн Чжэнбинь, отстранённый от должности секретарь шестого ранга, если бы он не был зятем великого наставника, даже не попал бы под раздачу, если бы закрыла двери. По здравому размышлению, семья Фэн, затворившись, могла только ждать, когда их настигнет кара, но никак не то, чтобы кто-то из богов, в самый разгар битвы, вспомнил и наступил на них. Тётя понимала ситуацию и не стала бы шумно требовать «справедливости». Она сидела тихо, посторонние её не видели, откуда же взяться потрясению? Потрясение могло прийти только от людей в доме Фэн. Мать с сыном Фэн не могли быть ни при чём! «У него совесть нечиста! — в глазах А Вэй была глубокая ненависть. — Будь у него чиста совесть, разве он не смог бы пить фруктовый чай? Будь у него чиста совесть, разве его вырвало бы при виде той бумаги хуаньхуацзянь? Будь у него чиста совесть, зачем бы ему менять дату смерти тёти и Няньняня?» И, говоря это, А Вэй чувствовала, как ненависть её растёт: «В книге благих дел он даже не написал имени Няньнянь. Он так испугался, что написал истинную дату смерти тёти, но для Няньняня использовал только один иероглиф «сын». Прошло девять лет — он забыл даже детское прозвище нерождённого ребёнка!» Даже такая стойкая няня Вэнь и та прикусила губу: «Скотина!» В голове А Вэй роились тысячи мыслей, грудь обжигало, словно кровь закипала. Но через несколько вдохов она постепенно успокоилась, и мысли прояснились. «Раз у него совесть нечиста, пусть и дальше вкушает страх», — сказала А Вэй и, приблизившись к уху няни Вэнь, принялась ей объяснять. Няня Вэнь слушала и кивала. Они с барышней много лет делили и горе, и радость. В трудные первые годы, когда они не могли тронуть серебро, они полагались только на свои головы. За долгие годы у них выработалось полное взаимопонимание. «Не беспокойтесь, барышня, — няня Вэнь тоже взяла себя в руки. — Я сейчас всё сделаю». Тем временем. Фэн Чжэнбинь бродил по храму. Раньше он поставил в храме Дацы таблички в память о Цзинь Чжи и ребёнке и, чтобы избежать дальнейших хлопот, внёс сразу много денег на масло. С тех пор он сюда больше не приходил. Позапрошлым годом храм Дацы пострадал от наводнения. Селевой поток смыл и деревню у подножия горы, погибло несколько десятков крестьян, и государь обратил на это особое внимание. Столичные учреждения то помогали пострадавшим, то расчищали завалы, и в Дороге тысячи шабов повсюду собирали пожертвования. Фэн Чжэнбинь тоже пожертвовал немного — он думал, что раз подношения разрушены, то и ладно. После восстановления он не приходил узнавать, что к чему. Дела давно минувших дней покрылись пылью. Он шёл вперёд, получил повышение, обзавёлся женой и сыном, жизнь текла гладко — зачем ему было оглядываться назад? Не ожидал он, что ещё через два года его разбудит от кошмаров чашка фруктового чая, и в доме воцарится раздор. Сущее наказание! Возможно, помолившись нескольким Буддам и вдохнув аромат благовоний перед их изваяниями, Фэн Чжэнбинь немного успокоился. Стоя на площади перед залом Дхармы, он щурился, глядя по сторонам. Справа был зал Продления Жизни, где помещали таблички с молитвами о безопасности и долголетии. А слева, насколько он помнил, было место, где раньше стояли таблички с именами усопших; теперь они все были перенесены в пагоды дальше в горах. Фэн Чжэнбинь не пошёл к пагодам. Он постоял немного, затем уголки его губ изогнулись в улыбке, которая расползлась до самых глаз. В глубине глаз мелькнул смех, а остались только жгучая боль и гнев. На этот раз он пожертвовал триста лян! Жалованье заместителя начальника третьего ранга, конечно, было намного больше прежнего, но у семьи Фэн не было никакого состояния, да и других источников дохода тоже. Каждое серебро в их счетах было накоплено им с большим трудом. К счастью, мать привыкла к экономии, тратила только на еду, а на всякие безделушки и показную роскошь не разорялась. Госпожа Сюй в этом смысле тоже молодец: разбогатев, не приобрела привычку сорить деньгами. Она готова была тратить деньги из дома скорее на его общение с сослуживцами, чем на собственные украшения. Благодаря таким домовитым женщинам Фэн Чжэнбинь и мог прочно стоять на ногах в столице, где деньги не считали. Триста лян — очень большие деньги! Особенно на масло для лампад — хватит на несколько десятков лет! Потратив эти деньги, Цзинь Чжи угомонится и поскорее переродится, а не будет мутить воду! Фэн Чжэнбинь, с мрачным лицом, уже собирался уходить, как вдруг услышал шаги. Сначала далёкие, потом всё ближе, довольно поспешные. Он инстинктивно обернулся. Пришедшая была пожилой мирянкой в поношенном одеянии. Волосы её были аккуратно причёсаны, одета она была чисто, в волосах — только одна шпилька, очень скромно. Но Фэн Чжэнбинь, повидавший на своём веку много людей, сразу понял, что это не простая женщина: и осанка, и походка — как у человека из чиновничьей семьи. Случайная встреча — Фэн Чжэнбинь не интересовался чужими делами и хотел уже отвести взгляд. Не успел он этого сделать, как пожилая женщина остановилась, сложила ладони перед грудью и поклонилась ему в буддийском приветствии. Фэн Чжэнбинь, естественно, ответил тем же. Когда он наклонил голову, его тело почти на мгновение окаменело. Почему эта старуха показалась ему смутно знакомой? Фэн Чжэнбинь резко поднял голову, чтобы разглядеть её получше, но та уже свернула на другую дорожку и пошла в сторону пагод. Неужели ему показалось? Если бы это случилось полмесяца назад, Фэн Чжэнбинь не придал бы никакого значения этому «смутному знакомству». В Поднебесной тысячи и тысячи людей, он повидал несметное множество лиц — от родных мест до уездного города и до самой столицы. Узнавать кого-то было совершенно нормально. Но сейчас он был в состоянии крайнего беспокойства. Фэн Чжэнбинь отчаянно хотел выяснить, кто эта старуха, или, по крайней мере, ещё раз внимательно на неё взглянуть, чтобы освежить память. Он не стал её окликать, а ускорил шаг, чтобы догнать её, лучше всего — незаметно понаблюдать. Вскоре перед ним предстали пагоды, построенные два года назад. На осеннем ветру не было видно жёлтых стен и тёмной черепицы храма; серые пагоды казались ещё более торжественными. Единственными яркими пятнами здесь были, кроме леса вдалеке, занесённые ветром листья гинкго и зелёный мох, пробивающийся между плитами. Фэн Чжэнбинь не сразу увидел старуху. Он сделал несколько шагов между пагодами и наконец заметил её. Она, казалось, не замечала, что за ней следуют, и прошла мимо одной каменной пагоды за другой, пока не остановилась. Она подняла голову и посмотрела на ниши в каменной пагоде. Её глаза, видимо, были уже не молоды — она даже привстала на цыпочки и приблизилась, чтобы разглядеть получше, затем снова выпрямилась, сложила ладони и беззвучно зашептала что-то в том направлении. Фэн Чжэнбинь не стал подходить слишком близко, а, прячась за каменными пагодами, обошёл сбоку и украдкой выглянул. С этого места ему было хорошо видно её лицо в профиль. Напрягая зрение, он пристально вглядывался, колеблясь между «видел» и «не видел». Постепенно «видел» стало перевешивать, и когда он присмотрелся ещё, его снова охватило чувство страха. А под той каменной пагодой няня Вэнь медленно выдохнула. Она нарочно заманила Фэн Чжэнбиня и, конечно же, знала, где он прячется. Она не боялась, что этот Фэн выскочит. Даже если бы он сразу узнал в ней кухарку няню Хуа, он не стал бы сломя голову действовать и спугивать зверя. Человек, который предпочитает уклоняться от проблем, будет уклоняться при любых обстоятельствах. Тем более что Фэн Чжэнбинь ещё не разобрался до конца в ситуации и будет вести себя только осторожнее. Смотрите: он даже не решается подойти и поговорить с ней в лицо! Такой ничтожный! И в то же время такой подлый! Бросив ещё один глубокий взгляд на поминальную табличку Цзинь Чжи, няня Вэнь быстро ушла. Фэн Чжэнбинь посторонился, и они, естественно, не встретились. Когда она ушла, он вышел, подошёл к той самой пагоде и поднял голову. Чья же это табличка, которой та смутно знакомая старуха так почтительно кланялась? Солнце стояло высоко, светило в глаза. Фэн Чжэнбинь прикрылся рукой и, разглядев иероглифы на табличке, почувствовал, как сердце забилось, словно гром, и чуть не вскрикнул от ужаса. Цзинь Чжи! Няньнянь! Фэн Чжэнбинь с недоверием смотрел на эту табличку, у него даже дыхание перехватило. Почему? Разве не всё было разрушено? Почему табличка Цзинь Чжи всё ещё здесь?! Воспоминания прошлого вместе со страхом хлынули в его сознание, и его заколотило от холода под лучами полуденного солнца. Тогда семья Фэн ещё жила в старом доме. Дом был старый, и хоть его и поддерживали в порядке, недостатков было много. Когда договаривались о свадьбе, семья Цзинь предлагала подарить дом, но Фэн Чжэнбинь отказался. Он написал долговую расписку и попросил у семьи Цзинь денег взаймы, чтобы купить дом. После свадьбы он несколько лет расплачивался. После того как семья Цзинь пала, продать маленький дом не удалось, а купить новый не хватало денег, и Фэн Чжэнбинь вынужден был продолжать там жить. Жилось ему очень неуютно, казалось, что Цзинь Чжи всё ещё в доме. Тогда он и пришёл в храм Дацы поставить поминальные таблички. Чтобы избежать лишних хлопот, он написал очень краткие сведения — только имя, даты рождения и смерти, внёс деньги на масло и ушёл. Спустя много лет это воспоминание снова всплыло, и Фэн Чжэнбинь вспомнил, что написал тогда в книге благих дел, а также вспомнил, как звали того ребёнка, чьё имя он не мог вспомнить всю дорогу — Няньнянь. Фэн Чжэнбинь не отрываясь смотрел на табличку, на выбитую на ней дату «двадцать четвёртое десятого месяца». Та фальшивая дата, которую он, как думал, уничтожило наводнение вместе с храмом, оказалась сохранена. А что же тогда та дата, которую он только что оставил в книге благих дел… Нет. Фэн Чжэнбинь утешил себя. У этих монахов не так много свободного времени. Он сказал, что нужно сделать новую табличку — монахи вырежут новую, а не станут искать старую среди пагод. К тому же здесь столько подношений — как они её найдут! Если он не будет поднимать шум и сделает вид, что ничего не было, тогда… Подумав так, Фэн Чжэнбинь резко развернулся и вытаращился в ту сторону, куда ушла старуха. Видела ли она книгу благих дел? Почему она молилась перед табличкой Цзинь Чжи? Дыша часто и тяжело, Фэн Чжэнбинь вдруг вспомнил. Кухарка! Та кухарка, которую он взял из семьи Цзинь заботиться о еде для Цзинь Чжи, — она сбежала, когда резиденцию великого наставника окружили! Тогда Фэн Чжэнбинь был в растерянности — он боялся за семью Цзинь, боялся за свою карьеру, каждый день он метался в панике и не знал, что происходит дома. Когда он понял, что кухарки нет, прошло уже много дней! Фэн Чжэнбинь перепугался и поспешил спросить у Цзинь Чжи. Цзинь Чжи была ещё злее его; она швырнула на пол пару ваз и закричала: «Обычная рабыня, купленная на стороне, какая с неё верность? Увидела, что семья Цзинь падает, украла мои банковские чеки и сбежала!» «Когда сбежала? Если купленная, то она дворовая рабыня. Украла — заявляй в управу!» «Как заявлять? — по щекам Цзинь Чжи потекли слёзы, но голос её был твёрдым. — Моя родная семья впутана в дело наследного принца, ты отстранён от должности и сидишь взаперти. Мы должны вести себя тихо, а не гонять Шуньтяньскую управу, которая и так с ног сбилась, чтобы ловить наших беглых рабов? Жизни не рады? Я не пойду заявлять, и ты не ходи. Меньше проблем, да и семье Цзинь сохраним лицо! Когда дерево падает, обезьяны разбегаются — разве это приятно слушать?» Фэн Чжэнбинь согласился. Во-первых, в такое время создавать лишние проблемы Шуньтяньской управе было чистым самоубийством. Во-вторых, сбежала-то рабыня семьи Цзинь, хоть и из дома Фэн, но если начнут разбираться, Фэнам это не на пользу. За эти годы Фэн Чжэнбинь давно забыл о существовании той женщины, но сейчас она снова всплыла в памяти. Он не мог вспомнить, как её звали, но её облик в общих чертах совпадал. В самом деле. Раз она кухарка, то, естественно, знает фруктовый чай, и раз она была при Цзинь Чжи, то знает и о её любимой бумаге, и умеет писать. Сюй говорила о двоюродной барышне из резиденции маркиза Динси, но не упоминала никакой кухарки. Какую же роль во всём этом играет эта старая кухарка?!