Глава 40. Сначала уничтожить его репутацию

Западный ветер гнал опавшие листья. Фэн Чжэнбинь очнулся только тогда, когда продрог до костей — он незаметно для себя простоял среди пагод очень долго. Солнце скрылось за тучами, заметно стемнело, похоже, собирался дождь. Фэн Чжэнбинь временно отбросил панику по поводу дат в книге благих дел и на поминальной табличке; сейчас важнее всего было выяснить, что за кухарка. Он поспешил в сторону главного зала, но на полпути встретил монаха и даже не удосужился поприветствовать его буддийским жестом. Подойдя к залу, где он ранее вносил пожертвования, Фэн Чжэнбинь остановился, привёл себя в порядок, и это немного успокоило его бешено колотящееся сердце. Наставник, который вёл записи благих дел, разговаривал с сопровождающим монахом. Увидев Фэн Чжэнбиня, он учтиво поприветствовал его. Но Фэн Чжэнбинь обратился к сопровождающему монаху: «Раньше я видел в храме пожилую женщину, она показалась мне очень знакомой. Она была одета как мирянка, носила шпильку, немного полновата…» Сопровождающий монах ответил: «Сегодня в храме было несколько пожилых паломников. Не знаю, о ком вы говорите, жертвователь». Фэн Чжэнбинь, спрашивая в спешке, не понял, что это был вежливый отказ: «Возможно, она из резиденции маркиза Динси. Двоюродная барышня из резиденции маркиза тоже приезжала в храм?» Монах опустил глаза: «Все, кто приходит, — верующие перед Буддой. Я, бедный монах, не знаю мирских вельмож». Услышав это, Фэн Чжэнбинь опомнился. Если только не очевидно, что люди хорошо знакомы, монастырь не станет разглашать сведения о паломниках. К тому же он, мужчина под сорок, расспрашивает о передвижениях молодой девушки — это выглядит крайне подозрительно. Как бы такой монах ему что-то сказал? Сжав губы, Фэн Чжэнбинь попытался придать своему лицу как можно более доброжелательное и безобидное выражение. Благодаря своему опыту и сообразительности он мог бы с ходу придумать правдоподобную историю. Даже если бы он не смог выведать у монаха то, что хотел, он хотя бы не вызвал бы ещё больших подозрений. Но как только он собрался заговорить, у него перехватило горло. На улице пошёл дождь, и в зале, кроме свечей перед Буддой, было темно. В полумраке верхняя часть большой статуи бодхисаттвы почти скрывалась во тьме. Он смотрел на мир сверху вниз, и его взгляд, казалось, был устремлён на Фэн Чжэнбиня, отчего тот оцепенел и не смел пошевелиться. По обеим сторонам зала стояли сто восемь статуй архатов, и все их сто восемь пар глаз, казалось, тоже смотрели на него. У Фэн Чжэнбиня, с его нечистой совестью, не хватило духу сочинять какие-то небылицы. Он даже забыл о приличиях и, спотыкаясь, выбежал из зала. Дождь преградил ему путь. Сзади был величественный зал с его святынями, впереди — пелена дождя, заслонявшая обзор. Фэн Чжэнбиню пришлось идти по галерее, а затем, набравшись смелости, он выбежал под дождь и направился к воротам на склоне горы. Дождь был очень сильным, и Фэн Чжэнбинь бежал, не поднимая головы, поэтому он не заметил, что в боковом зале укрывались от дождя семь или восемь паломников, и среди них была та самая кухарка, о которой он хотел спросить. Няня Вэнь посмотрела ему вслед, взяла зонт и пошла в келью. А Вэй сидела там, перед ней лежала раскрытая книга с записями об усопших. Отправив няню Вэнь привести Фэн Чжэнбиня к пагодам, А Вэй пошла к вчерашнему сопровождающему монаху и сказала, что не хочет полностью полагаться на монахов в поисках и, раз у неё сегодня есть время, попробует поискать сама. Сопровождающий монах, конечно, не отказал и предложил ей чаю. Она раскрыла книгу как раз на той странице, где были указаны тётя и Няньнянь. «Барышня, — сказала няня Вэнь, — он ушёл». А Вэй кивнула и перевернула страницу книги. Няня Вэнь подошла, и её рукав, слегка намоченный дождём, легко провёл по бумаге. Рука кухарки знает меру: положить приправы ни много ни мало. Остался только едва заметный глазу след: «Подержим немного, а когда выглянет солнце, подсушим — и следа не будет». А Вэй не хотела портить храмовые вещи, только добавить хлопот Фэн Чжэнбиню. Убедившись, что всё в порядке, она не стала закрывать книгу, а встала и вместе с няней Вэнь вышла. Зонт не мог полностью защитить от дождя. Войдя в главный зал, А Вэй с виноватым видом сказала сопровождающему монаху: «Няня брала кое-какие вещи и нечаянно задела рукавом книгу. Рукав был немного влажным, и на странице остался след. К счастью, пятно пришлось на чистое место, где нет иероглифов. Я осторожно протёрла, думаю, книга не пострадает. Но мы всё равно поступили нехорошо, и я не хотела скрывать, поэтому пришла сказать наставнику». «Я понял, — сказал сопровождающий монах, видя её огорчение и радуясь её честности, добавил: — Только что один жертвователь спрашивал меня о вас двоих». А Вэй притворилась удивлённой. «Это был мужчина. Он спрашивал, не из резиденции ли вы маркиза», — осторожно подбирая слова, сказал монах. Он только сообщил факт, не вдаваясь в подробности. А Вэй слегка улыбнулась: «Благодарю наставника за предупреждение». Дождь не стихал, и уходить не хотелось. А Вэй увидела стоявшую рядом книгу благих дел и «нечаянно» открыла её, листая страницу за страницей. Монах, отвечавший за книгу, сказал: «Жертвовательница…» «А? — А Вэй подняла голову с недоумением, затем спохватилась: — Нельзя просто так смотреть? Просто я люблю каллиграфию, мне нравится смотреть, как другие пишут…» Чем более растерянной она выглядела, тем труднее монаху было строго отказать ей. Пока он мягко и неторопливо говорил: «Лучше не листать», она успела перевернуть ещё одну страницу. Как раз на ту, где писал Фэн Чжэнбинь. «Я слишком быстро, — пробормотала А Вэй, убирая руку, но взгляд её остановился на иероглифах. — Очень хороший почерк. Странно, мне кажется, я видела эту госпожу в книге, но дата смерти будто не совпадает?» Услышав это, оба монаха посерьёзнели. «Это имя. У меня неплохая память, — сказала А Вэй. — Когда я вытирала след от воды, как раз открылась страница с именем этой госпожи». Для поминальных подношений даты рождения и смерти не должны ошибаться. Сопровождающий монах поспешно сходил в келью проверить и вернулся с очень мрачным лицом. Имя, дата рождения — всё совпадало. Если в Поднебесной и бывают такие совпадения, то эти двое — поистине счастливчики. К тому же у них было ещё одно общее: обе умерли, имея во чреве плод. Даты смерти с разницей в несколько дней — это не похоже на двух разных людей, скорее на ошибку в памяти. Монах сказал: «Тот жертвователь, когда писал, ошибся и переписал». Няня Вэнь сложила ладони и прочла молитву: «Мать и дитя погибли, такая жалость. Заказать поминальную табличку, но если даты перепутаны — всё напрасно. Нужно найти того жертвователя и попросить его уточнить». В книге благих дел имени оставлено не было. Сопровождающий монах сказал: «Это тот самый жертвователь, который спрашивал меня о вас». «Но мы ведь не знаем, — подумав, сказала А Вэй. — Он пожертвовал триста лян, наверное, банковским чеком? Может, навести справки в меняльной лавке?» Она дала совет. Её часть работы была временно закончена. Когда дождь немного стих, они покинули храм и спустились с горы. В городе дождь был не таким сильным, как в горах, но холода от него было не меньше. Дверь главного дома была распахнута, большое кресло-качалка передвинули к порогу. Лу Нянь лежала в нём, укрывшись звериной шкурой. Она не спала, а смотрела, как осенний дождь льёт сплошной стеной с карнизов. Взгляд её был ясным, но рассеянным. А Вэй и няни Вэнь не было, и в саду Весеннего Сияния никто не решался подойти и уговорить её не простужаться. Только Цинъинь несколько раз выглядывала из боковой комнаты, не решаясь заговорить. Наконец она набралась смелости: «Госпожа, от дождя сыро, ветер сильный. Поберегите себя». Лу Нянь не ответила. Цинъинь добавила: «Если вы заболеете, барышня будет беспокоиться». Упоминание об А Вэй заставило веки Лу Нянь дрогнуть, рассеянный взгляд сфокусировался на Цинъинь. «В детстве она любила дождь, — заговорила Лу Нянь медленнее обычного. — Но она была слаба здоровьем, и я не позволяла ей смотреть на дождь. Сыро? А мне кажется, ничего. Сколько лет я прожила в Шу, вы не знаете, там очень сыро, каждый день всё в тумане, во влажности…» Цинъинь не знала; для неё Шу было просто «очень далеко». Оказывается, «далеко» означало не только трудности с сообщением, но и совершенно другой климат, не похожий на столичный. И других отличий, наверное, много… Даже если у госпожи в столице была не самая лучшая репутация, она всё же была знатной девицей из резиденции маркиза. Цинъинь не знала других мест, но прекрасно представляла себе, как живут служанки в резиденции маркиза и как живут господа. Подумав об этом, она невольно почувствовала, как тяжело пришлось госпоже, когда её выдали замуж так далеко. Как же трудно приходится девушкам. Даже при таком происхождении, как у госпожи, всё равно трудно. Цинъинь хотела ещё уговорить её, но, услышав шаги, обернулась и, увидев, что вернулась барышня, облегчённо вздохнула. Барышня сможет уговорить госпожу. А Вэй сразу увидела Лу Нянь, лежащую у дверей и смотрящую на дождь. Не успев даже переодеться, она быстро подошла и присела рядом с Лу Нянь: «Матушка, вы ждали меня?» Лу Нянь увидела её, и в глазах загорелся свет. «У меня новости, — тихо сказала А Вэй. — Я расскажу вам». За два года, что они были матерью и дочерью, А Вэй хорошо изучила Лу Нянь. Иногда Лу Нянь становилась апатичной, и заставить её встрепенуться могла только месть. Будь то за себя или за А Вэй. И действительно, Лу Нянь села, велела передвинуть кресло обратно в комнату и поторопила её. Цинъинь удалилась. В главном доме остались только мать с дочерью и няня Вэнь. А Вэй рассказала Лу Нянь всё, что удалось выяснить. «Вот так скотина! — рассердилась Лу Нянь. — За свою жизнь я навидалась всякой мерзости, но эта — что-то новенькое. До чего совесть нечиста — видно, сколько пакостей натворил!» А Вэй налила ей чаю. Лу Нянь залпом выпила и сказала: «Ты ведь не хотела, чтобы он узнал няню Вэнь?» «Да, тогда я знала только, что у него вторая жена. Тётя умерла много лет назад, жениться снова — дело житейское, а взял он двоюродную сестру, с которой вырос. Я хотела только проверить его. Если бы он был честным человеком… — А Вэй помолчала, — но проверка показала — он не человек!» Лу Нянь тихо сказала: «Ты же знаешь, убивать — это я умею лучше всего». В семье Юй столько жизней. Несчастные случаи, болезни, обострения, самоубийства, чужими руками… Всевозможные, у каждого своя смерть. «Но сначала нужно уничтожить его репутацию, — спокойно рассказала А Вэй о своих приготовлениях. — А потом уже пусть платит жизнью моей тёте и двоюродному брату. Размечтался!» Лу Нянь слушала очень внимательно, глаза её блестели, настроение заметно улучшилось: «Хорошо сказано! Мне нравится!» А Вэй тоже рассмеялась и мягко сказала: «Мы вернулись под дождём и ветром. Я сварю финиковый чай с имбирём. Матушка, хотите?» Лу Нянь скривила губы с отвращением: «Я не ем имбирь!» «Вы же знаете моё мастерство. Если почувствуете имбирь, не пейте, — уговаривала А Вэй. — Согрейтесь, а следующие дни будем смотреть представление». Лу Нянь согласилась. А Вэй пошла на маленькую кухню. В очаге горел огонь, от него сразу стало тепло и уютно. Засыпав ингредиенты в котелок, А Вэй помешала угли и опустила глаза на пляшущие языки пламени. Она ничуть не боялась, что Фэн Чжэнбинь заподозрит её. Даже если он знает, что её детское имя — А Вэй, что ей тоже пятнадцать лет, он не догадается, что она — Цзинь Шувэй. Никто не знает, как выглядит выросшая Цзинь Шувэй, но все знают, какой была в молодости Лу Нянь. Семья Лу не могла ошибиться и не узнать дочь, которую растила до совершеннолетия. И Лу Нянь не могла ошибиться и не узнать дочь, которую родила и воспитала. Лу Нянь настоящая, значит, и дочь, которую она привезла, — настоящая Юй Жувэй. Даже если поехать в Шу и проверять, это ничего не даст. Юй Жувэй была слаба здоровьем, казалось, что она вот-вот умрёт, но её смерть нигде не зарегистрирована. По документам она всё ещё жива. К тому же Шу далеко, и у Фэн Чжэнбиня нет на это времени. Потому что времени у Фэн Чжэнбиня осталось мало. После дождя в столице стало ещё холоднее. Фэн Чжэнбинь встал утром на службу, ветер дул так, что голова разболелась. В присутствии была куча дел, он изо всех сил продержался до конца службы. Какой-то подчинённый, видя, что он плохо выглядит, настоял на том, чтобы проводить его до ворот Чжэнъян. У Фэн Чжэнбиня голова кружилась, и он реагировал медленнее обычного, поэтому, когда какой-то монах встал перед ним и поприветствовал его буддийским жестом, он только тогда заметил пришедшего. Это был тот самый сопровождающий монах. «Вы…» «Жертвователь Фэн, — сказал сопровождающий монах, — можно вас на пару слов». Фэн Чжэнбинь ответил: «Сегодня я плохо себя чувствую. Когда поправлюсь, приду в храм, тогда и поговорим». «Даты, которые вы оставили, не совпадают, — настаивал монах. — Скоро наступит тот самый день, и храм хотел бы поскорее уточнить, чтобы не упустить время». Фэн Чжэнбинь остолбенел, лицо его из белого стало зелёным — он не верил своим ушам. В храме Дацы обнаружили, что даты смерти не совпадают? Как это возможно? Неужели ему так не везёт? К тому же он не оставил имени, как же монах его нашёл? Да ещё и у ворот Чжэнъян? В это время здесь полно повозок, сослуживцы видят, что какой-то монах пришёл к нему! Чем больше Фэн Чжэнбинь думал, тем сильнее паниковал. Это та кухарка! Кухарка знала, кто он, и надоумила монахов искать его именно здесь! Если бы они пришли к нему домой, за закрытыми дверями было бы легче договориться. В этом вопросе Фэн Чжэнбинь ошибался. Сопровождающий монах узнал личность Фэн Чжэнбиня через меняльную лавку, а также прослышал о его делах, поэтому и не подумал являться к нему домой. Жертвователь Фэн поставил поминальные таблички в память об умершей жене и ребёнке, но не осмелился оставить своё имя — вероятно, нынешняя жена возражает против этого. Как же храму Дацы, который желает людям покоя, сеять раздор в доме жертвователя? Только сопровождающий монах не ожидал, что жертвователь Фэн не захочет поговорить с глазу на глаз. Даже так, монах не стал бы выкладывать всё прилюдно, а использовал выражение, понятное только Фэн Чжэнбиню: «Восемнадцатое или двадцать четвёртое — потрудитесь уточнить, жертвователь». Фэн Чжэнбинь открыл рот, чувства его были смешаны, голова онемела, и он не мог сразу принять верного решения. Неожиданно откуда ни возьмись появился ещё один «Чэн Яоцзинь». Маркиз Динси, всё ещё переживавший из-за фруктового чая, от которого Фэн Чжэнбиня «вырвало от отвращения», уловил краем уха движение и, приблизившись, спросил: «Что за восемнадцатое, двадцать четвёртое? Господин Фэн, не играете ли вы в кости? Чиновнику на службе нельзя играть на деньги — прослышат цензоры, напишут докладную. Эй, почтенный наставник, уж не открыли ли вы в храме игорный дом?» Сопровождающий монах, не желая, чтобы его храм запятнал себя дурной славой, поспешно сказал: «Я, бедный монах, из храма Дацы. Жертвователь Фэн установил у нас поминальную табличку, но оставленные им сведения не совсем точны, и я пришёл уточнить». «Какие такие «восемнадцать, двадцать четыре» у поминальной таблички? — пробормотал маркиз Динси и вдруг понял: — Дата рождения или смерти? Господин Фэн, для кого вы поставили табличку и перепутали даты? Скорее дайте почтенному наставнику точный ответ. Это важное дело, ошибаться нельзя!» С этими словами маркиз Динси хлопнул его по плечу. С силой. Фэн Чжэнбинь, хрупкий и слабый, в добром здравии вряд ли устоял бы от такого удара, а сейчас, когда у него кружилась голова и подкашивались ноги, он и вовсе не смог удержаться и, пошатнувшись, упал. Двое его подчинённых в суматохе поддержали его. Маркиз Динси посмотрел на свою ладонь с недоумением. Разве он сильно ударил? Он ведь и силы не прилагал.