Глава 42. Кровь за кровь — матушке понравится

Всё утро Фэн Чжэнбинь сидел как на иголках. Он только что отгулял несколько дней больничного, накопилось много дел, но стоило ему склониться над бумагами, как он чувствовал, что на него устремлены десятки взглядов. Старый начальник сидел у него за спиной, и Фэн Чжэнбиню казалось, что взгляд того сверлит его затылок. Он рассчитывал, что старый начальник замолвит за него словечко при назначении на должность, но теперь, похоже, надежды нет — старый начальник был очень привязан к своей покойной жене и каждый год помнил день её рождения и другие даты. Взгляд слева, должно быть, принадлежал господину Лю, заместителю. Этот человек тоже претендовал на место начальника и, уж конечно, был среди тех, кто стремился его утопить. А эти двое начальников отделов, которые входили и докладывали, — как они кланялись, с какой издевкой! Наверняка не упустили случая обсудить его дела. Рука, державшая кисть, несколько раз дрогнула. Фэн Чжэнбинь продержался три кэчэня, но больше не мог сидеть на месте, встал и вышел. Справа под галереей разговаривали начальники отделов, на повороте служители переносили вещи. Фэн Чжэнбинь остановился и снова почувствовал, что привлекает всеобщее внимание, и его тело зачесалось, словно его кусали муравьи. Вернуться назад было нельзя. Фэн Чжэнбинь, не глядя по сторонам, поспешно направился в уборную. Но и там двое служителей наводили чистоту. Они завязали лица тряпками, обзор у них был ограничен, и они не заметили Фэн Чжэнбиня, продолжая о чём-то перешёптываться. «Господин Фэн обычно производит впечатление воспитанного и рассудительного человека, а на деле забыл день смерти покойной жены». «Эх, ты не знаешь: бывают такие злые бабы, что их все боятся». «Ты думаешь, это его нынешняя жена такая злая, что он и думать забыл о первой?» «Нет, злая — это первая! Знаешь, кто она была? Дочь великого наставника! У семьи Цзинь была такая власть, а господин Фэн в ту пору был только что из цзиньши, только-только вступил в должность — так он перед ней, небось, только кланяться и умел!» «Кланяться — не кланяться, а я бы на его месте тоже женился — сразу бы наверх взлетел!» «Так ведь потом семья Цзинь пала, и он задрал нос». «Всё так, но дату смерти жены не следовало бы путать. Всё-таки сколько лет вместе прожили, правда?» «Видно, что ты мало служишь. Посмотри на наших старых сановников — с виду все такие важные, а если заглянуть за фасад… Вон маркиз Динси — не помнил, какую выпечку любила первая жена, так его родная дочь ему весь поминальный навес разнесла!» «Разве навес сам не рухнул?» «Ну, это всё одно. Какие мы, мужики, есть — мы сами знаем. Если человек нехороший, то и чиновник из него нехороший». «Верно. Я ещё слышал про Судебную палату — ужас, что там творится, подчинённые дрожат». «Вот и господин Фэн сам виноват. Кругом полно нелюдей, но они умеют притворяться людьми. А он — поделом ему!» Разговорившись, они так увлеклись, что, когда повернули головы и увидели Фэн Чжэнбиня, стоявшего неподалёку, у них подкосились ноги, и оба чуть не упали на колени. У Фэн Чжэнбиня в голове гудело. Сделать вид, что он ничего не слышал, было нельзя, но если он начнёт их ругать, они на словах повинятся, а за глаза ещё больше язвить будут. «Вы…» — начал было он, прикидывая, как бы отчитать их подеятельнее. Но двое служителей, испугавшись, что он их узнает, решили действовать нагло. Пользуясь тем, что лица у них завязаны и господин Фэн вряд ли их узнает, они принялись яростно орудовать мётлами. В воздух взметнулась пыль и грязь, смешавшись с отвратительным запахом из уборной, — воздух стал мутным, с жёлтым оттенком, не продохнуть. Пока Фэн Чжэнбинь зажмурился и зажал нос, двое служителей юркнули и убежали. Фэн Чжэнбинь смутно увидел две удаляющиеся фигуры, хотел закричать им вслед, но от вони у него перехватило горло, и он, схватившись за шею, закашлялся. Самое страшное — у него снова скрутило желудок, который и так болел после недавней рвоты. То ли от вони, то ли от волнения, но его едва не вырвало снова. Он поспешно покинул это зловонное место, намереваясь найти тех двоих и свести счёты, но, прежде чем он успел выяснить, кто в тот день был в смене, встреченные на пути чиновники обходили его стороной. Разве мог Фэн Чжэнбинь не понимать почему? С таким запахом он даже не мог вернуться к работе. Старый начальник замахал рукой: «Вы ещё не полностью поправились, необязательно так спешить в присутствие. Господин Фэн, не отдохнуть ли вам сегодня ещё?» Фэн Чжэнбинь вынужден был проглотить обиду и, опозоренный, вышел из Церемониального приказа, провожаемый перешёптываниями, и направился к воротам Чжэнъян. Хорошо, что отсюда было недалеко, иначе он бы не выдержал этой дороги. Но до обычного окончания службы было ещё далеко, его собственного паланкина не было. Фэн Чжэнбинь прошёл ещё немного, пока вокруг никого не осталось, и с трудом нанял паланкин за большие деньги, чтобы поспешить домой. Услышав, что он вернулся рано, госпожа Сюй подумала, что ему снова нездоровится, и поспешно вышла навстречу. Они встретились у вторых ворот. Ветер уже развеял большую часть запаха, и госпожа Сюй не сразу заметила проблему. Но когда она поддержала мужа и уловила нечто неладное, её брови непроизвольно нахмурились. Фэн Чжэнбинь заметил это. Уязвлённое самолюбие заставило его резко оттолкнуть руку жены и, не говоря ни слова, пройти в комнату. Госпожа Сюй было обидно, но она не посмела спрашивать о причине. Она тут же распорядилась приготовить горячую воду и чистую одежду. Пришла и старая госпожа Фэн. «Я же говорила — отдохни ещё пару дней, а ты поспешил в присутствие. Организм не выдерживает». «Разве можно мыться во время болезни? Сюй, ты вообще умеешь за больными ухаживать?» В мыльной, где Фэн Чжэнбинь лежал в горячей воде, напряжение понемногу спало, но тут он снова услышал, как за стеной свекровь с невесткой затеяли перебранку. Он потерпел немного, но в конце концов не выдержал, вылез из деревянной кадки и, даже не вытеревшись, накинул нижнее платье и вышел. «Матушка, жена, я очень устал!» «Не то что место начальника — сейчас многие хотят воспользоваться случаем и убрать меня. Если ещё добавится молва о разладе в семье, мне действительно придётся уйти со службы!» «Вы знаете, сколько при дворе хотят ухватиться за мою ошибку?» «Вы ничего не знаете, только и можете, что ссориться по пустякам». «В нашей семье Фэн я один бьюсь. Сколько я пожертвовал, чтобы достичь нынешнего положения? Я не прошу вас разделить мои заботы, но нельзя ли не создавать лишних проблем?» Лицо старой госпожи Фэн, раскрасневшееся от брани в адрес невестки, вмиг побледнело на три деления: «Ты же говорил, что уладишь?» «Я могу уладить одно, но не могу уладить столько всего сразу, — Фэн Чжэнбинь говорил всё более устало. — Ладно, хватит скандалить. Я сейчас поеду к учителю, выслушаю его мнение». Старая госпожа сникла, только метнула в госпожу Сюй злобный взгляд и ушла. Фэн Чжэнбинь не стал разговаривать с женой, вернулся в мыльную и снова лёг в воду, пока не перестал чувствовать ни малейшего неприятного запаха. Затем, не позволив жене ничего готовить, он сам сходил в кладовую, выбрал хорошую тушь для растирания и вышел. Наступал вечер. В саду Весеннего Сияния. Цинъинь стояла у входа в маленькую кухню с озабоченным лицом. Увидев возвращающуюся няню Вэнь, она облегчённо вздохнула. «Няня! — Цинъинь подбежала. — Барышня всё ещё режет батат соломкой. Режет с тех пор, как вы ушли. Уже два полных ведра нарезала». Надо сказать, Цинъинь очень нравилось смотреть, как барышня готовит. У барышни золотые руки, и к ним, приближённым, она очень добра. Будь то обычные домашние блюда или незнакомые ей раньше шуаньские кушанья — Цинъинь смотрела с огромным интересом. Сама она готовить не умела, но наблюдать, как режут, жарят, тушат и варят, — тоже удовольствие! А потом барышня давала ей попробовать — вкус не передать словами. Но сегодня барышня была сама не своя. Она стояла у разделочной доски, держа кухонный нож, с бесстрастным лицом и с ритмичным стуком резала и резала. Цинъинь не могла придумать, для какого блюда нужно столько батата, и ей казалось, что барышня просто вымещает на нём злость. «Я два раза осторожно заговаривала, но барышня меня не слушала, — с убитым видом сказала Цинъинь. — Няня, уговорите барышню. Батат, конечно, не жалко, но она так долго режет — нужно же отдохнуть, чтобы не порезаться». Няня Вэнь выслушала и заглянула в маленькую кухню. Цинъинь не преувеличивала: у стены стояли два почти полных ведра, рядом с доской — ещё один деревянный таз, тоже почти полный. Рядом лежала приготовленная, но ещё не нарезанная половина корзины вымытого батата. А Вэй была целиком поглощена нарезкой и даже не заметила посторонних. Чтобы волосы не падали на лоб и не мешали, она даже повязала голову платком. Нарезать ломтиками, развернуть под нужным углом, нарезать соломкой, взять следующий клубень, нарезать ломтиками… Она не останавливалась ни на минуту. Няня Вэнь вздохнула про себя. Подумала: бедный закупщик — за такое короткое время столько батата для барышни натаскал. «Пусть барышня режет, — няня Вэнь отвела Цинъинь в сторону. — Когда у барышни на душе неспокойно, она любит этим заниматься. Как нарежется вдоволь — пройдёт». Цинъинь удивилась, но послушно кивнула. Няня Вэнь много лет при барышне, если няня говорит, что всё в порядке, значит, всё в порядке. Подумав, Цинъинь спросила: «Батата осталось немного, не сходить ли на большую кухню за добавкой?» Няня Вэнь вспомнила о новостях, которые принесла, и покачала головой: «Уже два ведра нарезано — самые сложные дела уже должны были утрястись». Велев Цинъинь заняться другими делами, няня Вэнь села на скамеечку у входа в маленькую кухню. В первое время, когда они скитались и прятались, барышня не умела готовить. Тогда было трудно, и няня Вэнь не осмеливалась выпускать барышню из виду — даже когда готовила, сажала её рядом. Через год-полтора у барышни появился интерес к стряпне. Тогда няня Вэнь ещё не знала, как сложится их жизнь в будущем, и думала, что ремесло — это всегда путь, поэтому и начала учить барышню. У барышни оказался талант к кулинарии, но появились и некоторые странные привычки. Когда у неё было плохое настроение, когда она сталкивалась с чем-то, что не в силах изменить, барышня не скандалила и не плакала, а точила ножи, резала овощи, месила тесто, тушила мясо. Ножи точила до остроты бритвы. Овощи резала одну миску за другой — огурцы, батат, морковь, редьку, всё, что было на кухне, превращая в пёструю соломку и складывая в ведро. Тесто месила огромными тазами, руки, казалось, не уставали, не только месила, но и шлёпала об стол — стол ходил ходуном. Мясо чаще всего тушила — свинину или баранину, долгое томление, требующее внимания к огню, и она сидела перед очагом, то подкладывая дрова, то подливая воду. Не так вкусно, как если бы она готовила сосредоточенно, но ей было не до вкуса, ей нужно было просто чем-то себя занять. И часто — по ночам. Одно время они жили в маленьком уездном городе, снимали крошечный отдельный домик, а на одной улице с ними — бесчисленное множество соседей. К няне Вэнь часто приходили жаловаться. «Точить ножи да резать днём, что ли, нельзя? Обязательно среди ночи этим заниматься? И не час, не два, а почти всю ночь. Я не то чтобы против шума, мне просто жутко!» «Это она тесто месит? А я думал, кто-то ребёнка лупит!» «И чего это мясом запахло? В полночь, у людей животы урчат, дети плачут!» Няня Вэнь вежливо извинялась перед соседями, но барышню жалела ещё больше. Когда на душе тяжесть, нужно дать ей выход. Если всё копить в себе, долго ли… Подумав об этом, няня Вэнь повернула голову и посмотрела в сторону главного дома. Госпожа как раз пострадала от этого. Взгляните: она вроде бы выплёскивает гнев, но безрезультатно, и только наживает себе неприятности, которые снова оседают в душе. Потом она одумалась и жестоко ударила в ответ — отомстила немало, но было уже поздно: она не смогла уберечь родную дочь и впала в безумие. Хорошо, что самые трудные времена миновали, и когда у неё появилась цель, болезнь отступила. Немного подумав о своём, няня Вэнь, услышав, что стук ножа в кухне прекратился, встала и вошла. «Барышня, — тихо позвала она, — вы верно предсказали: в храме Дацы за эти дни было несколько гостей». А Вэй отложила нож, долго молчала, а когда заговорила, голос её охрип: «Что говорят в храме?» «Изначально они не хотели в это ввязываться, но желающих узнать было слишком много… — няня Вэнь скривила губы. — Даже если они и вправду ничего не скажут, люди сами напридумывают, только бы скотине не поздоровилось». А Вэй кивнула. Она с детства знала: если стена рухнула — все её толкают. Красивые кирпичи, сокровища внутри, опустевшие дома… Кто-то урвёт большой кусок, кто-то — поменьше. В тот день у ворот Чжэнъян ничего толком не объяснили. А Вэй даже подумывала, не послать ли няню Вэнь, чтобы та подкинула сведений врагам Фэн Чжэнбиня. Но не понадобилось — ярлык «неуважения к покойной жене» приклеили ему без их помощи. И то верно: когда перед носом болтается такая приманка, как место начальника, даже самая тупая птица полетит быстрее. «Слухи пошли, люди пошли в храм проверять, и скотина уже не придумает хорошей сказки! — с ненавистью сказала няня Вэнь. — Я сегодня сидела в чайхане неподалёку от ворот Чжэнъян. Эта скотина ушёл со службы рано. Не знаю, чем он там провонял, но когда он шёл по улице, люди от него шарахались, как от клопа. Теперь ему деваться некуда, наверное, пойдёт советоваться с великим хранителем Цэнем». «Великий хранитель Цэнь вряд ли ему поможет. Учитель и ученик, да ещё на полпути повстречавшиеся, — кто знает, сколько в них истинной привязанности? — холодно сказала А Вэй. — Если бы хранитель хотел его продвинуть, место начальника было бы почти у него в кармане, зачем же ему посылать госпожу Сюй искать подходы к Цэнь? Теперь же он сам вляпался в историю, о повышении можно забыть, хорошо бы уберечься от бури. Если он хоть немного соображает, сейчас ему надо не о повышении думать, а о том, как удержать свою шапку заместителя». Няня Вэнь не стала на это отвечать, а посмотрела на два ведра бататной соломки и, помолчав, спросила: «Когда он потеряет репутацию и лишится должности, барышня успокоится?» А Вэй не ответила. Она взяла большую миску, зачерпнула из таза несколько горстей бататной соломки и достала из висевшей корзины два яйца. Хлоп — Скорлупа разбилась, яйца упали на бататную соломку. Ярко-жёлтые желтки А Вэй разбила палочками. «Не успокоюсь». «Кровь за кровь — матушке понравится». А Вэй сжала губы. «И мне тоже».