Глава 44. Это я та, кто потребует с тебя кровь за кровь

Храм Дацы. Когда Фэн Чжэнбинь жертвовал деньги на масло для лампад, у него кровью сердце обливалось. К счастью, он был достаточно щедр, и после того, как он окончательно утвердил дату «двадцать четвёртое десятого месяца», в храме никто не спрашивал его о причине ошибки и о том, почему он остаётся в храме на декаду. Сопровождающий монах проводил Фэн Чжэнбиня в боковую комнату и объяснил порядок жизни в храме. Фэн Чжэнбинь не оставил своего кучера и провёл свою первую ночь в храме Дацы в одиночестве. Спал он неспокойно. Казалось, кроме него, не было других паломников, останавливавшихся в храме. Монашеские кельи находились по другую сторону центральной оси; здесь, похоже, из живых был только он один. Ночью было так тихо, что становилось жутко. Но было и не совсем тихо: горный ветер хлопал ставнями, и Фэн Чжэнбинь, спавший чутко, несколько раз просыпался от этого. К тому же ночью облака закрывали луну, и свет едва пробивался. В комнате стояли глубокие тени, да и мебель была ему незнакома — он вздрагивал и обливался потом. Можно сказать, что на горе, хотя никто уже не показывал на него пальцем, как на Дороге тысячи шагов, чувство страха не уменьшилось. Он не мог не беспокоиться о том, что происходит в городе. Что касается «правильной даты», ему было всё равно. Сначала он думал, что это проделки привидений, и, решив, что мёртвые не могут свидетельствовать, сгоряча написал «восемнадцатое десятого месяца». Теперь, когда он понял, что за всем этим стоят живые люди, стал бы он бояться, что Будда накажет его за неправильную дату? К тому же он заплатил деньги. О месте начальника можно было забыть, но нынешнюю должность заместителя нужно было сохранить во что бы то ни стало. Как же он мог оставить в руках врагов такой явный козырь? Если он будет твёрдо стоять на том, что правильная дата — двадцать четвёртое, если монахи не будут болтать лишнего, то, возможно, он сможет пережить обвинение в «неуважении к покойной жене»… Поразмыслив, Фэн Чжэнбинь решил перевернуть свой режим дня. Раз ночью не спится — будет спать днём. Днём светло, и здесь, хоть людей и мало, не так жутко. А на ночь нужно найти какое-нибудь занятие. Фэн Чжэнбинь, вышедший из бедной учёной семьи, сразу подумал о переписывании буддийских сутр. Он тут же переписал несколько стихотворений и с высушенными листами пошёл к монаху. «В этот день, проведённый в храме, я слушал, как наставники читают утреннюю службу, и моё сердце успокоилось. Я слышал, что некоторые храмы принимают от верующих переписанные от руки или вышитые сутры. Не знаю, как у вас…» «Этот почерк я считаю вполне приличным. Как вы, наставник, на это посмотрите?» В бытность свою учеником Фэн Чжэнбинь практиковался в официальном стиле тайкай, затем, как и многие другие ученики, стал подражать прописям великого наставника Цзиня, а когда стал зятем семьи Цзинь, естественно, продолжал писать в этой манере. В последние годы почерк великого наставника Цзиня стал редкостью в столице, и Фэн Чжэнбинь давно его не использовал, но для вида мог его изобразить. Монах согласился и принёс в келью несколько свитков сутр. Фэн Чжэнбинь переписывал их всю ночь. Света свечей было недостаточно, но для письменного стола хватало. Он вспомнил свои студенческие годы, когда он учился при свете масляной лампы. Прошли десятки лет, и это казалось прошлой жизнью. Да. Он слишком далеко ушёл от той тяжёлой жизни! От той жизни, когда было неизвестно, удастся ли пробиться наверх! Он так много лет прожил хорошо, как же он мог смириться с тем, что его башня рухнет? В это время А Вэй и Лу Нянь тоже выехали из столицы. У резиденции маркиза Динси было поместье на Западных горах. Лу Нянь сказала, что хочет пожить там пару дней — никто не посмел возразить. В ночь на семнадцатое облака разошлись больше, чем в предыдущие дни. Няня Вэнь разведала дорогу, и А Вэй поднялась с ней в гору. Когда они незаметно обошли храм Дацы и оказались за ним, был уже конец часа «хай» [около 23:00]. В одной из келий мерцал свет свечи. А Вэй и няня Вэнь бесшумно подошли. На закрытом окне отражалась фигура человека, пишущего что-то кистью. А Вэй взглянула в щель между створками и кивнула няне Вэнь — не ошиблись. Няня Вэнь кивнула и постучала в дверь. Услышав среди ночи стук в дверь, Фэн Чжэнбинь от неожиданности вздрогнул, и рука его дрогнула — на только что исписанном листе появилась длинная клякса. Он уставился на дверь, не решаясь ни спросить, ни пошевелиться. Няня Вэнь, напротив, была совершенно спокойна: «Господин, я называю вас господином, и вы, должно быть, знаете, кто я. Я только хочу выяснить правду о госпоже. Давайте сегодня ночью поговорим откровенно, и тогда каждый пойдёт своей дорогой. Я выполню свой долг перед семьёй Цзинь, а вы можете не бояться, что я пойду жаловаться или подам прошение». Сказав это, няня Вэнь не стала торопиться, а спокойно ждала. Фэн Чжэнбинь, будучи человеком уклончивым, всегда питал нереалистичные надежды — например, что «дорога появится, когда повозка подъедет к горе», или что «обо всём можно договориться». «С какой стати я тебе поверю?» — наконец, глухо спросил Фэн Чжэнбинь. «Можете не верить, — ответила няня Вэнь с полной уверенностью в себе. — Я спущусь с горы и подам жалобу. Вы же знаете, что в нынешней ситуации найдётся немало желающих выслушать мою обиду». Фэн Чжэнбинь вскочил. Ему было неприятно чувствовать себя под угрозой. Он заходил по комнате: «Почему же ты до сих пор не подала?» «Я предпочитаю спокойно поговорить с господином, — сказала няня Вэнь. — У меня сейчас своя жизнь, и я не хочу доводить дело до крайности». Фэн Чжэнбинь сделал несколько глубоких вдохов, колеблясь, открыл дверь. Разглядев, что снаружи стоят два человека, он от испуга снова захлопнул дверь: «Кто это с тобой?» «Двоюродная барышня из резиденции маркиза Динси, — сказала няня Вэнь. — Она теперь моя госпожа. Вы же не побоитесь молодой девушки? В конце концов, речь идёт о жизни и смерти. Если с барышней что-то случится, резиденция маркиза Динси не оставит это просто так. А в её присутствии вы можете не бояться, что я пойду на разрыв — у меня впереди приличная жизнь. С ней я могу быть спокойна, и вы можете быть спокойны». Эти слова попали прямо в точку, в самую душу Фэн Чжэнбиня. Больше всего он боялся столкнуться с тем, кому нечего терять, кто идёт напролом и с кем невозможно договориться. Фэн Чжэнбинь не мог доказать, что кухарка — беглая рабыня, но чтобы подать на него в суд, она должна была сначала признать себя беглой рабыней. А раз у этой кухарки есть приличная жизнь, она не станет сломя голову бросаться в управу на верную погибель. Подумав так, Фэн Чжэнбинь снова открыл дверь, впустил обеих и задвинул засов. А Вэй даже не взглянула на него, нашла табурет и села. Фэн Чжэнбинь бросил на неё два взгляда. На ней был плащ с капюшоном, лицо закрыто, видна только половина. Няня Вэнь встала между А Вэй и Фэн Чжэнбинем: «Раз уж мы сели за стол переговоров, давайте говорить начистоту. Если господин начнёт врать…» Она помолчала, усмехнулась — видимо, хорошо понимала мысли Фэн Чжэнбиня: «Я тоже сниму туфли и стану той, кому нечего терять». Фэн Чжэнбинь сел обратно за стол: «Спрашивай». «Как именно умерла госпожа?» Фэн Чжэнбинь положил правую руку на левую и глухо сказал: «От горя случились преждевременные роды, началось кровотечение, не спасли». «Какого числа?» Фэн Чжэнбинь хотел сказать «двадцать четвёртого», но, увидев мрачные, как ночь, глаза кухарки, несколько раз открывал рот и не мог вымолвить ни слова. «Я поняла, — ответила за него няня Вэнь. — Восемнадцатое десятого месяца». Фэн Чжэнбинь выпрямил спину, хотел поправить, но не смог. «Почему начались преждевременные роды? Почему вы изменили дату её смерти? — видя, что Фэн Чжэнбинь отводит взгляд, няня Вэнь поторопила его: — Господин, здесь нет четвёртого. Даже если вы закричите, в монашеских кельях на другой стороне не услышат. Можете смело сказать мне, не тяните до рассвета, а то не договоримся…» Она могла бы позвать толпу монахов! В конце концов, всем конец! Последних двух фраз няня Вэнь не произнесла вслух, но Фэн Чжэнбинь понял. «Из-за чего ещё могла быть ссора? Из-за дел тестя, — тяжело вздохнул Фэн Чжэнбинь. — Госпожа хотела во что бы то ни стало спасти отца. Она швыряла деньги налево и направо, кричала, что продаст свои лавки и поместья. В то время кто бы посмел принять от неё деньги? Кто бы купил её землю? Она винила меня в том, что я недостаточно усердствую ради тестя, но я делал всё, что мог. Я был всего лишь секретарём шестого ранга, к тому же отстранённым от должности. Что я мог сделать? Знал только, что приговор вот-вот вынесут. Я просил госпожу не делать глупостей, не выбегать и не устраивать скандалов. Она не послушалась, расстроилась, разволновалась — и вот…» А Вэй, всё это время молчавшая, приподняла веки и мельком взглянула на Фэн Чжэнбиня. Подумала про себя: «Сплошное враньё». Няня рассказывала, что тётя была человеком, который понимал ситуацию и видел всё насквозь; она не стала бы заниматься бесполезными вещами. «Господин, — холодно сказала няня Вэнь. — Если всё так просто, зачем было менять дату смерти? Потому что девять лет назад эта история не звучала правдоподобно? Тогда госпожа не пыталась продать свои лавки и поместья, и никто не может подтвердить вашу версию». «Если ты всё равно не веришь, зачем спрашиваешь?» — шея Фэн Чжэнбиня покраснела. Няня Вэнь смотрела на него бесстрастно. «Вы послушайте, что я скажу». «Госпожу убили — и её, и Няньняня. Они умерли с открытыми глазами». «Вы боялись, что весть разойдётся, и скрыли это, а когда сообщили о смерти, назвали двадцать четвёртое». «Вы виновны. И ваша мать тоже». «Вы правда думаете, что я поднялась в горы, ничего не зная? Вы уехали из города, но ваша мать и госпожа Сюй остались вместе. А госпожа Сюй общается с нашей барышней. Как вы думаете, что ваша мать могла сказать госпоже Сюй? И что госпожа Сюй могла рассказать нашей барышне?» Фэн Чжэнбинь заметался, посмотрел на А Вэй. А Вэй уже подняла голову; её глаза, прежде полностью скрытые капюшоном, чуть выглядывали. Взгляд был холодным, полным насмешки. Фэн Чжэнбиню стало жутко от этого взгляда, он пробормотал: «Нет, не так…» Но не успел он придумать новую историю, как няня Вэнь переменила тон: «Я также знаю, что сначала вы, господин, относились к госпоже неплохо. Вы не пошли бы на это, если бы не было крайней необходимости. Вам было нелегко учиться. Когда семья великого наставника пала, вы не могли пасть вместе с ним…» «Да, да!» — поспешно закивал Фэн Чжэнбинь. После удара, от которого в глазах потемнело, — сладкая хурма. Даже зная, что хурма отравлена, человек всё равно инстинктивно её схватит и откусит. «Мы с госпожой жили в согласии, — чеканил он каждое слово, обращаясь не только к другим, но и пытаясь врезать это в собственную память. — Ты знаешь, после того выкидыша госпожа так и не смогла снова забеременеть. Она очень переживала из-за этого, считала себя виноватой передо мной, но я действительно не винил её. Но старшие, конечно, ворчали, и сослуживцы иногда спрашивали — я всё переносил сам. А потом она снова забеременела, и я был счастливее всех. Мне уже почти тридцать, у меня будет сын». Не успел он проглотить и двух кусочков хурмы, как няня Вэнь снова обрушила на него удар: «Но вы всё равно убили её и убили своего сына!» «У меня не было выбора! — выпалил Фэн Чжэнбинь. — Я больше всех хотел, чтобы семья Цзинь процветала! Я был родным зятем великого наставника. Он мог меня испытывать временно, но не навсегда. Я делал всё, что должен был делать зять и чиновник. Всё, что мне принадлежало, рано или поздно было бы моим. Ты понимаешь? Чем я эгоистичнее, тем больше я хочу, чтобы тесть был в силе! Если бы он был сейчас у власти, разве пришлось бы мне кланяться и искать пути, чтобы получить должность начальника? За эти восемь-девять лет я отдал великому хранителю Цэню столько денег, что боюсь даже считать! Я называю его учителем, но я всего лишь один из его учеников, один из тех, кто снабжает его деньгами! Если уж говорить начистоту, то он-то как раз и не хотел, чтобы тесть был в силе!» «Вы хотите сказать, господин, — подвела итог няня Вэнь, — что когда лодка семьи Цзинь дала течь и начала тонуть, вы ухватились за лодку семьи Цэнь? А те самые «деньги», которые вы «швыряли», — разве это не было приданым госпожи?» Лицо Фэн Чжэнбиня покрылось то белыми, то красными пятнами, он явно занервничал: «А что, по-твоему, я должен был делать? Мать боялась, что меня затянет, она места себе не находила, чуть не заболела. Она плакала и умоляла меня не тонуть вместе с семьёй Цзинь. У меня не было выхода, не было!» Под плащом А Вэй крепко сжимала нож для резьбы. Гнев переполнял её, но она не теряла рассудок. Нож был только для защиты на случай, если Фэн Чжэнбинь решит идти до конца. Сейчас ещё не дошло до этого, они могли продолжать методично давить. Она хотела выяснить больше подробностей, а то, что «госпожа Сюй что-то рассказала», было просто уловкой, чтобы обмануть Фэн Чжэнбиня. «И тогда вы убили — жену и ребёнка, — прошипела няня Вэнь сквозь зубы. — Какой же вы человек! И сейчас вы сваливаете вину на мать, потом на великого хранителя Цэня. Все плохие, один вы невиновный? Вы ещё скажите, что это госпожа Сюй вас подставила?» «Она всё не выходила замуж, — оправдывался Фэн Чжэнбинь. — Тогда у меня к ней не было таких чувств, я её отговаривал, но она настояла на своём. Я очень виноват перед ней! Если бы можно было всё переиграть, я бы ни за что не позволил ей приезжать в столицу, я бы заставил её семью выдать её замуж пораньше. У моей матери такой характер, она не ладила с госпожой. Я не виню её — она тогда очень боялась, я понимаю. Что до великого хранителя, то у меня нет доказательств, но он любит собирать богатства, а тесть был честен и неподкупен — неизбежно между ними были противоречия». Няня Вэнь сказала: «Расскажите лучше, как вы убили жену». Фэн Чжэнбинь вытаращил глаза, на лице его отразилось сомнение. «Можете не рассказывать, — няня Вэнь достала из-за пазухи новенькую поминальную табличку. — Я для госпожи новую вырезала. Восемнадцатое десятого месяца — не ошиблась. Вы не хотите рассказывать, значит, и наставникам не позволите изменить дату службы. Я не буду вас заставлять. Сейчас уже час «цзы», наступило восемнадцатое десятого месяца. Встаньте на колени и отбейте госпоже три земных поклона». Фэн Чжэнбинь уставился на табличку мутными, посветлевшими глазами, дыхание перехватило. Няня Вэнь положила табличку на стол и сделала ему знак: «Три поклона — и вы, господин, продолжите свою чиновничью карьеру, а я буду служить в резиденции маркиза. И больше мы друг с другом дел не имеем». В голове Фэн Чжэнбиня закружились разные мысли. Кланяться или не кланяться — он колебался очень долго, но в конце концов, скрепя сердце, стиснул зубы и подошёл к табличке. Опустившись на колени, он спрятал в глазах унижение. Бум, бум, бум. «Достаточно?» — отбив три поклона, Фэн Чжэнбинь хотел встать. Он не видел, что стоявшая за его спиной няня Вэнь быстро вытащила из рукава верёвку и накинула ему на шею. Затем со всей силы затянула. Фэн Чжэнбинь опешил; боль и ужас мгновенно охватили его, он в панике заметался, пытаясь сопротивляться. А Вэй подошла к нему, скинула капюшон и заговорила голосом, в котором не было и намёка на волнение: «Дядюшка, вы узнаёте А Вэй?» Неожиданное обращение заставило Фэн Чжэнбиня на мгновение замереть. Дыхание перехватило, зрение затуманилось, он не мог сразу разглядеть черты лица девушки. Он слышал только её спокойный, неторопливый голос. «Дядюшка». «Это я та, кто потребует с тебя кровь за кровь».