Глава 45. Это справедливо, не так ли?

Ночной ветер усилился. Ставни хлопали без остановки, словно предсмертные повестки. На одной из свечей, стоявших на столе, натекла капля воска, похожая на слезу, и, казалось, пошёл чёрный дым. Глаза Фэн Чжэнбиня почти вылезли из орбит, белки покрылись красными нитями сосудов, словно паутиной, которая норовила растянуться и поймать в свои сети допрашивающую его девушку, чтобы погибнуть вместе. Но, кроме этого жуткого вытаращенных глаз, он ничего не мог сделать. Не мог разорвать верёвку на шее, не мог дотянуться до девушки. А Вэй стояла так, что ей было хорошо видно каждое выражение лица Фэн Чжэнбиня, но он ни за что не мог до неё дотянуться. А Вэй, опустив глаза, не отрываясь смотрела на стоявшего на коленях Фэн Чжэнбиня. «Тебе больно? Так же больно, как было тёте и Няньняню, когда ты их убил?» «Ты так отчаянно борешься, а тётя? Она тоже отчаянно боролась?» «Страшно? Одному против двоих — страшно?» «А тётя? Когда её верных слуг из семьи Цзинь отослали обратно в резиденцию великого наставника, как думаешь, она поняла, что ты замыслил её убить?» «Когда вы напали на неё, она испугалась?» Фэн Чжэнбинь не мог ответить. В удушье его тело обмякло, остались только горечь и страх. Никогда ещё он так не хотел говорить, и никогда ещё он не был так нем, как сейчас. «На самом деле госпожа Сюй ничего не рассказывала, — А Вэй усмехнулась, едва заметно, на мгновение, и осталась лишь насмешка. — Ты тоже можешь ничего не говорить. Я слушала тебя всё это время не для того, чтобы ты умер, понимая, за что, а чтобы я сама поняла. Я уже поняла: ты — законченная скотина. Девять лет назад, чтобы спасти себя, ты убил жену и сына. Девять лет спустя, опять же ради себя, ты сваливаешь вину на мать и на великого хранителя Цэня. Они, конечно, тоже не ангелы, но ты, Фэн Чжэнбинь, не пытайся обелить себя, топя их. Ты — не человек!» Ощущение близкой смерти заставило тело Фэн Чжэнбиня сильно забиться в конвульсиях. Он тоже понял: с самого начала не было никакого «каждый пойдёт своей дорогой». Говорил он или нет — эти двое всё равно его убьют. Не в силах говорить, он мог только своими мучительными движениями беззвучно осыпать их проклятиями: Сумасшедшие! Сумасшедшие! А Вэй прочла это по его лицу. В её смеющихся глазах, в зрачках отражались пляшущие огоньки: «Да, у нас нет доказательств, чтобы заявить на тебя в управу, но мы можем убить тебя прямо сейчас. Ты убил тётю — мы убьём тебя. Дядюшка, это справедливо, не так ли?» Она попала в самую точку. Фэн Чжэнбинь обмяк. Ему даже показалось, что он плачет. Те слёзы, которых у него не было, когда он притворно каялся, которых не было, когда он сочинял свои истории, — сейчас, казалось, хлынули потоком. Он не был уверен, что не ошибается, но одно знал точно. От судьбы не уйти. Он обречён. В затуманенном взоре черты девушки то расплывались, то становились чёткими. Она назвала его дядюшкой. Но разве семья Цзинь вымерла не вся? Перед тем как сознание покинуло его, Фэн Чжэнбинь вдруг вспомнил. Да. У Цзинь Чжи была маленькая племянница. Та самая девочка, которая каждый раз, когда он приходил в дом Цзинь, бежала и бросалась на руки к Цзинь Чжи. Сокровище семьи Цзинь, о которой свёкор со свекровью вспоминали каждый праздник, которая уехала с младшим зятем к месту его службы. Оказывается, девять лет назад она выжила. Та, кто стояла перед ним и лишала его жизни, и была той самой выросшей маленькой внучкой семьи Цзинь. Она не двоюродная барышня из резиденции маркиза Динси, в её жилах нет крови Лу, она — Цзинь! Она — Цзинь! Фэн Чжэнбинь больше не мог бороться. Перед его глазами расстилалась белая пелена, ведущая его к концу жизненного пути. В его памяти, как в калейдоскопе, проносились картины прошлого. Он пришёл в Церемониальный приказ стажёром, был усерден и трудолюбив. Он понравился начальству, его сосватали с дочерью великого наставника, и когда свадьба была решена, он понял, что теперь его карьера пойдёт в гору. Он слышал грохот хлопушек и бой барабанов; в этой суете он, в свадебном наряде, ехал верхом по улице, став зятем семьи Цзинь, которому завидовали многие учёные мужи. Он жил с Цзинь Чжи в любви и согласии: вместе читали книги, вместе любовались цветами, вместе гуляли весной, запускали воздушных змеев, вместе любовались осенью цветами османтуса. Те прекрасные и сладкие годы промелькнули, и зеркало разбилось, оставив лишь ночь, полную тусклого лунного света. Он увидел большую кровать, на которой они спали много лет. Полог был поднят. Мать сидела на кровати на корточках и изо всех сил прижимала подушкой лицо Цзинь Чжи. Цзинь Чжи отчаянно сопротивлялась, её руки шарили вокруг, несколько раз зацепляли полог, срывая длинную вуаль. Силы ей было не занимать: длинные ногти оставили несколько кровавых царапин на руках матери. Матери было больно, она обернулась и закричала на него: «Чего смотришь? Прижми её ноги, быстро прижми ноги!» Он дрожал от страха, но, боясь, что Цзинь Чжи вырвется, бросился на кровать и, не снимая одеяла, крепко обхватил её бёдра, прижав коленом её ступни. Он даже боялся прикоснуться к её выпирающему животу. Он слышал, как сам снова и снова повторяет: «Умри, умри скорее». Он видел, как силы покидают Цзинь Чжи. Пока она не перестала двигаться. Мать отпустила подушку и, обессиленная, села, тяжело дыша. Он, шатаясь, переполз через половину кровати и снял подушку, открыв лицо Цзинь Чжи. Бледное лицо, широко открытые глаза — смерть с открытыми глазами. … Фэн Чжэнбинь испустил дух. А Вэй подошла, проверила и кивнула няне Вэнь. Няня Вэнь отпустила верёвку и слегка размяла затекшие руки. Фэн Чжэнбинь был в расцвете сил, и, даже несмотря на то, что он был книжным червём, няня Вэнь не могла рисковать — вдруг он бы вырвался, — поэтому пришлось приложить все силы. Если бы нужно было просто задушить человека, это ещё полбеды, но чтобы имитировать повешение, верёвку нужно было накидывать повыше, и это было не так удобно. Поэтому, даже обманом заставив Фэн Чжэнбиня встать на колени, ей всё равно нужно было, чтобы барышня постоянно разговаривала, отвлекая его внимание. Пугать его, направлять. Чтобы он не мог сопротивляться в полную силу. «Ему ещё повезло, что его не четвертовали!» — выругалась няня Вэнь. А Вэй кивнула и указала няне Вэнь на место. Пока Фэн Чжэнбинь «рассказывал историю», она не сидела сложа руки — она внимательно осмотрела келью, выбирая подходящее место для повешения. Няня Вэнь быстро принесла стул, встала на него, перекинула верёвку и завязала узел. У А Вэй тоже была немалая сила. Она приподняла Фэн Чжэнбиня и, помогая няне Вэнь, вздёрнула его на верёвку. Няня Вэнь поправила воротник и рукава Фэн Чжэнбиня, чтобы не было следов борьбы, затем слезла и опрокинула стул. А Вэй подошла к столу. На столе была наполовину переписанная сутра. А Вэй внимательно посмотрела на неё и сказала: «Удобно». Раньше она видела только почерк Фэн Чжэнбиня в книге благих дел, но, к счастью, он, как и она, копировал прописи деда. А Вэй запомнила несколько характерных черт. Но как бы внимательно она ни запоминала, иметь образец перед глазами было гораздо лучше. Переписанная Фэн Чжэнбинем сутра как раз послужила ей образцом. Снова растерев тушь, А Вэй взяла лист бумаги и написала «предсмертное письмо». Он по ошибке решил, что старые записи не сохранились, и оставил истинную дату смерти Цзинь Чжи. Не ожидал, что монахи найдут его, и тогда он узнал об оплошности. Сослуживцы упрекали его за неуважение к покойной жене, а он боялся, что откроется убийство. Тогда, не желая быть втянутым в дело семьи Цзинь, он сгоряча убил жену и нерождённого ребёнка. Даже заупокойная служба в храме Дацы не может избавить его от страха, напротив, он всё острее чувствует свою вину. Убийство жены, убийство жены вместе с матерью — это его пожизненное преступление. Снова наступило восемнадцатое десятого месяца. Цзинь Чжи, кажется, вернулась за его жизнью, он больше не может жить, не может! В начале письма почерк был ещё довольно ровным, но чем дальше, тем больше он становился хаотичным, передавая состояние паники и безумия. А Вэй опустила кисть, положила письмо под пресс-папье и убрала табличку тёти. Она ещё раз всё проверила, убедилась, что в келье не осталось следов их присутствия, и они вышли, закрыв за собой дверь. А Вэй ловким движением задвинула засов изнутри. Всю дорогу назад, через горы, они молчали, и незаметно вернулись в поместье. Было ещё темно. Лу Нянь сказала: «Никому не нужно прислуживать», — и во дворе, где они жили, не было ни души. А Вэй бесшумно открыла дверь и уже хотела снять плащ, как вдруг увидела, что за столом в восточной боковой комнате кто-то сидит. Света не было, человек сидел неподвижно — только смутный силуэт. Это была Лу Нянь. Ещё в Шу, когда А Вэй вставала по ночам, она иногда видела Лу Нянь, сидящую у окна. Сначала, в темноте, А Вэй пугалась, но со временем и это прошло. Осталась только боль в сердце. В последнее время Лу Нянь стало гораздо лучше, она спала спокойно. Иногда, если она не могла уснуть, то лежала в постели и почти никогда не сидела до утра. Сегодняшняя ночь была исключением… Наверное, она волновалась за неё и няню Вэнь. У А Вэй защипало в носу. Она подошла к шторе и тихо позвала: «Матушка, я вернулась». Лу Нянь не отреагировала, словно не слышала. Только когда А Вэй позвала снова, она медленно повернула голову. Казалось, увидев А Вэй, Лу Нянь постепенно выходила из оцепенения, взгляд её фокусировался. А Вэй подошла, поставила табурет рядом с ней, взяла её за руку. Руки Лу Нянь были ледяными. Она сама, казалось, не чувствовала этого и только хрипло спросила: «Убили?» «Убили, он мёртв, — А Вэй кивнула. — Вы не хотите спать? Я расскажу вам, если не спится». Лу Нянь сказала: «Я слушаю». А Вэй подробно рассказала ей о том, что произошло ночью, о том, как Фэн Чжэнбинь оправдывался перед смертью и как он мучился. Лу Нянь слушала и становилась всё оживлённее, глаза её блестели: «Эта скотина должна гореть в аду! Что ты сделаешь с его матерью?» «Фэн Чжэнбинь умер в храме Дацы. Шуньтяньская управа обязательно приедет осматривать. В предсмертном письме упоминается та ядовитая старуха. Поверят или нет, но управы пойдут к ней с расспросами, — очень спокойно А Вэй излагала свой план. — Старухе придётся и отвечать на вопросы управы, и неистово кричать о невиновности сына. В этой суматохе в управе ей не поздоровится. К тому же найдутся те, кто захочет заставить её замолчать навсегда. Вы меня учили: когда можно воспользоваться чужим ножом — пользуйся». Лу Нянь рассмеялась. Она высвободила руки и легонько сжала щёки А Вэй. Только тогда она заметила, что щёки А Вэй холоднее её рук. «В горах ночью прохладно, — мягко сказала Лу Нянь. — Потом согреешься горячей водой и ляжешь спать». «Хорошо, — А Вэй накрыла своими ладонями руки Лу Нянь, словно ласкаясь. — Вам тоже пора спать. Отдохнёте — вернёмся в город смотреть представление». Лу Нянь согласилась. А Вэй помогла ей лечь, а когда Лу Нянь устроилась на постели, села рядом и тихо рассказала о дальнейших планах. «Заодно хочу разузнать побольше о великом хранителе Цэне. Фэн Чжэнбинь — скотина, но то, что он говорил о великом хранителе, скорее всего, правда». «Вы в прошлый раз говорили, что хотите сделать подарок госпоже Цэнь — тогда и нанесём удар с двух сторон». «Нам ещё много с кем свести счёты. Нужно хорошо есть, чтобы хватило сил». Под бормотание А Вэй Лу Нянь постепенно уснула. А Вэй поправила на ней одеяло, опустила полог и, стараясь ступать бесшумно, вышла. В средней комнате няня Вэнь приготовила для неё воду. А Вэй умылась, тепло разогнало холод по всему телу. Она глубоко вздохнула и опустила обе руки в таз. Она повернула голову к затянутому окну. Сквозь него пробивался слабый свет. Оказывается, за окном уже серело. Вдали зазвонили в колокол. Храм Дацы просыпался под звон колокола. Монахи умывались, читали утреннюю службу, завтракали — всё, как обычно. Фэн Чжэнбинь, перевернувший свой режим дня, днём не появлялся — это ни у кого не вызывало подозрений. Только под вечер сопровождающий монах зашёл проведать его. Дверь в келью была заперта. Он постучал, несколько раз позвал: «Жертвователь Фэн», — но ответа не было. Он подошёл к окну. Окно можно было приоткрыть только на узкую щель. Сначала он никого не увидел, но потом, сменив угол обзора, заметил опрокинутый стул, а подняв глаза выше… Монах в ужасе вскрикнул и бросился звать людей. Весь храм поднялся на ноги. Засов был задвинут изнутри. К счастью, окно было затянуто бумагой. Бумагу разорвали и открыли окно. Проворный послушник забрался внутрь и открыл дверь изнутри. Внутрь хлынул воздух, и оттуда потянуло зловонным запахом — люди невольно морщились. Настоятель вошёл первым, сложил ладони перед телом Фэн Чжэнбиня и прочёл молитву. Сопровождающий монах, войдя, увидел на столе письменные принадлежности. Подойдя поближе, он заметил предсмертное письмо. «Это…» Он взял его и передал настоятелю. Надо сказать, он и раньше находил странным, что жертвователь Фэн перепутал дату смерти жены, но не думал, что за этим кроется такое. Убил жену и ребёнка… Эх! Настоятель послал людей в город сообщить властям. Шуньтяньская управа, услышав, что заместитель начальника Церемониального приказа покончил с собой, не посмела медлить: с одной стороны, послали гонца в дом Фэнов, с другой — поспешили за город на расследование. В доме Фэнов госпожа Сюй сидела в своей комнате в смятении. С того дня, как она узнала правду от старухи, она пребывала в тревоге, словно висела между небом и землёй — и шаг вперёд, и шаг назад грозил гибелью, и только если не двигаться, можно было сохранить жизнь. Но она не могла быть уверена, что эта башня не рухнет. Пусть в этот день она и старуха не разговаривали друг с другом, поддерживая хрупкое перемирие, стоило госпоже Сюй закрыть глаза, как перед ней вставало злобное, с выпученными глазами лицо старой госпожи Фэн. Старая карга! Старая карга, которая убивала! Да и муж тоже убивал. Когда он вернётся, как она сможет на него смотреть? Спать с убийцей в одной постели, жить с ним в любви и согласии? При этой мысли госпожу Сюй затрясло. Снаружи послышались торопливые шаги, служанка вбежала, шатаясь, с бледным, как полотно, лицом: «Госпожа…» По её виду сердце госпожи Сюй пронзила острая боль. «Из Шуньтяньской управы пришли сказать… сказали, что господин умер… господин повесился в храме!»