Глава 48. Сколько же страданий вынесла А Нянь в Шу?!

У ларька было шесть столов. Горячая миска вантонов, купленная рядом лепёшка или несколько паровых булочек с жареными пельменями — вот и сытный завтрак для простых людей, у которых есть немного свободных денег. Утром дел много: немного поболтали, поели, ушли — и за столы садятся новые едоки. А Вэй не торопилась, ела медленно. Женщины за соседним столом закончили и ушли, но их разговор заинтересовал других посетителей, и они тоже принялись обсуждать и гадать о делах семьи Фэн. Цинъинь, естественно, тоже слышала. Она, жуя вантон, украдкой быстро взглянула на двоюродную барышню. В резиденции и так завтраки богатые, а барышня вдруг захотела пойти попробовать уличной еды — оказывается, чтобы послушать, что говорят в народе. Вспомнив, как в тот раз барышня ругала госпожу Сюй, Цинъинь подумала, что барышня, должно быть, очень ненавидит таких людей. «Что ты думаешь?» Внезапно услышав вопрос, Цинъинь подняла голову. Увидев, что барышня ждёт ответа, она поспешно отложила ложку и принялась перечислять, что пришло в голову. «Нужно иметь детей. У госпожи Цзинь Чжи не осталось детей, и после того, как господин Фэн женился снова, в том доме как будто её никогда и не было». «Но когда родная мать умирает рано, детям тоже трудно. Например, в нашей резиденции: наследник с мачехой ладит, а госпожа…» «Я только слышала от старых нянек в резиденции о детстве госпожи. Кажется, она всё время донимала госпожу маркиза. Но теперь, когда я работаю в саду Весеннего Сияния, мне кажется, что госпожа не такая уж и несправедливая». «Наверное, между людьми должна быть предопределённость. Если матери и дочери не суждено быть вместе, то получается, как у госпожи и госпожи маркиза». «Подумать так — может, это и к счастью, что у госпожи Цзинь не было детей. Госпожа Сюй, кажется, мягкая, вряд ли бы её сильно обижала, но та старуха очень злая. Говорят, она в храме даже чиновника расцарапала?» «А если гемиплегия — это и вправду возмездие, то выходит, что госпожу Цзинь убили эти двое — господин Фэн и его мать? Замуж выходить — это же так опасно!» «А ведь она была дочерью великого наставника. Он так много повидал на своём веку, а выбрал такого зятя. Подумать только: господин Фэн три года в Академии, год в Церемониальном приказе — всего четыре года в столице. Все эти четыре года он выглядел как человек, его хвалили и однокурсники, и начальство, поэтому он и попал на глаза великому наставнику. Столько лет он проверял его, а в итоге — такая тварь! Как же он умел притворяться!» «Что же делать? Если человек умеет притворяться, до свадьбы его не раскусишь…» А Вэй усмехнулась. Столько подробностей — значит, последние дни в резиденции маркиза Динси служанки и няньки тоже немало обсуждали это дело. Значит, и в других домах герцогов, маркизов и графов, и в чиновничьих семьях тоже перемывали косточки Фэн Чжэнбиню и его матери. «Некоторые умеют притворяться, — сказала А Вэй. — А некоторые и не притворяются вовсе». Цинъинь не поняла. «Когда ему выгодно — он один, а когда это ему вредит — у него из-под кожи показываются клыки», — неторопливо объяснила А Вэй. Кто может сказать, что у него наметанный глаз и он никогда не ошибётся в чудовище? Цинъинь опустила глаза и с горечью сказала: «Неужели совсем нет хороших людей без клыков?» «Надеяться, что другие все хорошие? — А Вэй отпила глоток бульона. — Если ты не отрастишь острые зубы, когда кто-то захочет тебя укусить, ты что, позволишь ему оторвать от тебя кусок? Ты можешь не кусать других, но зубы у тебя должны быть». А чтобы отточить острые клыки, сколько же ран нужно получить? Лу Нянь с детства пыталась отрастить зубы, но не могла прокусить кожу, и только пройдя через бесчисленное количество крови, она стала такой, как сейчас. А Вэй было больно об этом думать. Цинъинь выросла в резиденции, и хоть она тоже знала кое-какие тёмные дела, у неё не было собственного опыта, и она мало об этом думала. Сейчас, услышав слова барышни, она не всё сразу поняла, но кое-что дошло. «Благодарю вас за наставление, двоюродная барышня, — сказала Цинъинь. — Я хорошенько обдумаю эти слова». А Вэй кивнула. За это время она осталась довольна Цинъинь. Девушка была внимательна, неглупа, и если её как следует научить — не то чтобы посвящать в тёмные дела, но послушать, что говорят, и сбегать куда надо — как человек она пригодится. Перед уходом А Вэй велела сварить ещё одну порцию вантонов с собой. Она сказала: «Пусть матушка тоже попробует». Цинъинь взглянула на продавца и приглушённо возразила: «Домой принести — уже не так вкусно, как свежие. К тому же вы, барышня, готовите вкуснее». А Вэй рассмеялась: «Иногда нужно менять вкусы, пробовать что-то новое». Сад Весеннего Сияния. Лу Нянь лежала в большом кресле-качалке, укрывшись одеялом, и была в полудрёме. Няня Вэнь взглянула на неё и сказала вернувшейся А Вэй: «Она аккуратно протёрла жертвенный столик, поменяла фрукты, зажгла благовония, а потом легла». А Вэй кивнула и пошла на маленькую кухню за миской и ложкой для вантонов. Дорогой коробку с едой обернули толстым ватным одеялом, крышка была плотно закрыта, поэтому бульон был ещё тёплым. «Я купила вантоны, — А Вэй внесла поднос в главный дом и, накрывая на стол, весело сказала: — Только что съела миску за столиком. Кожица хорошая, мясо свежее. Бульон, конечно, не такой наваристый, как дома, но свежий и приятный — как раз чтобы согреть желудок». Услышав её звонкий голос, Лу Нянь медленно открыла глаза, её растерянный взгляд долго не мог сфокусироваться. «А Вэй?» — спросила она. «Да, это я, А Вэй, а вы — Лу Нянь, — с бесконечным терпением сказала А Вэй. — Мы — мать и дочь». Лу Нянь помедлила мгновение, затем тяжело кивнула: «Да, я — Лу Нянь, я — мать А Вэй». Затем она тоже пошевелила носом: «Как вкусно пахнет». Состояние Лу Нянь было похоже на сонную одурь, а потом она просыпалась и всё снова становилось как обычно. Но А Вэй хорошо знала её состояние и понимала, что дело не только в этом. Внимательно следя за реакциями Лу Нянь, А Вэй рассказывала ей о вантонах. Лу Нянь охотно откликалась, вышла из кресла-качалки, пересела за стол, взяла ложку и принялась за вантоны. А Вэй рассказывала ей о том, что слышала за пределами резиденции. Под эти рассказы о делах семьи Фэн Лу Нянь доела миску вантонов, прополоскала рот и сказала: «Раздразнила аппетит — теперь хочется твоих чжаоцзы». «Что ж тут трудного? — А Вэй, сощурив глаза, улыбнулась. — Как раз и мне захотелось чего-нибудь остренького. Позже я сварю бульон на костях и сделаю острую масляную приправу. В той лавке сегодня некоторые ели с жареными пельменями — тоже, наверное, вкусно. Какую начинку вы хотите?» Лу Нянь задумалась, но ответа так и не дала. А Вэй заметила это и вздохнула про себя. Лу Нянь была сильной и прямой. Когда она была в хорошем расположении духа, она ни секунды не колебалась. Даже если ей хотелось отведать множество разных вкусов, она выпаливала их все разом, а в конце добавляла: «Не трудись одна, позови нескольких поварих помочь». «Тогда я решу сама, — А Вэй, по-прежнему улыбаясь, сказала: — Я хочу несколько блюд». Лу Нянь кивнула. Пообещав Лу Нянь приготовить чжаоцзы и жареные пельмени, А Вэй проверила продукты в маленькой кухне и отправила на большую кухню список недостающего. Там не стали откладывать и через две кэчэни всё прислали. А Вэй с грохотом нарубила берцовые кости, сняла пену и в другой кастрюле поставила их вариться с луком и имбирём. Бульон требовал больше времени, чем начинка, поэтому она рассчитала время и принялась за начинку. Лу Нянь не любила жирное, но начинка становится вкуснее именно с добавлением жира, поэтому А Вэй поступила так: жирную часть она нарубила очень мелко, а постную — крупнее, чтобы в итоге не чувствовалось ни кусочка жира. А Вэй была терпелива; на разделочной доске мерно стучал нож. Костный бульон в кастрюле уже начал издавать аромат — от него становилось тепло и уютно. Когда она уже почти смешала постное мясо с жирным в пропорции восемь к двум, снаружи раздался громкий крик Цинъинь. «Двоюродная барышня, скорее, скорее! — Цинъинь, крича, бежала к маленькой кухне и, ухватившись за дверной косяк, проговорила побелевшими губами: — Госпожа… госпожа… няня Вэнь вас зовёт!» Тук! Кухонный нож вонзился в разделочную доску, лезвие застряло в дереве. А Вэй, не говоря ни слова, вышла и быстрым шагом направилась к главному дому. Цинъинь бежала следом и, хоть и торопилась, говорила внятно: «Няня велела мне следить за лекарством в галерее — оттуда видно, как госпожа отдыхает после обеда. Только что госпожа проснулась, и я хотела позвать няню, как вдруг вижу: госпожа, с распущенными волосами, пытается снять со стены меч. Няня сразу же пошла её удерживать и послала меня за вами». «Я поняла, — сказала А Вэй. — Пошли кого-нибудь к тёте, скажи, что матери нужен лекарь. Ты иди со мной, поможешь». Ещё заметив, что состояние Лу Нянь ухудшилось, А Вэй говорила об этом с госпожой Сан. В столице много лекарей, но ни она, ни няня Вэнь никого не знали, поэтому она попросила госпожу Сан помочь найти врача, способного лечить безумие. А Вэй вошла в спальню. Лу Нянь, казалось, «успокоилась» — по крайней мере, она не размахивала мечом, пытаясь кого-то зарубить. Няня Вэнь мягко уговаривала её. Глаза Лу Нянь были широко открыты, но взгляд отсутствовал, меч свисал вдоль тела. А Вэй остановилась у дверного проёма, глубоко вздохнула, заставив свои движения и выражение лица не выказывать спешки, и только тогда подошла к Лу Нянь. «Матушка, — мягко сказала А Вэй, — это тот декоративный меч, что висел на стене? Он совсем не острый. Отдайте его мне, а я дам вам свой нож для резьбы — я его острее наточу, одним ударом можно кровавую дыру пробить». Лу Нянь, склонив голову, смотрела на неё, обдумывая её слова. А Вэй одной рукой взяла её за запястье, другой взяла меч. Лу Нянь лишь слегка дёрнулась, но всё же отдала. А Вэй взяла меч и передала его подошедшей Цинъинь, велев убрать подальше. Няня Вэнь облегчённо вздохнула. Поначалу Лу Нянь была в сильном возбуждении, и няня Вэнь могла только уговаривать её, не решаясь ни силой отобрать меч, ни сделать резкое движение. А Вэй снова подошла к Лу Нянь и помогла ей: «Кого на этот раз убиваем?» «Юй Чандэ, — отчеканила Лу Нянь. — Я хочу убить Юй Чандэ». А Вэй знала этого человека. Юй Чандэ был старшим братом отца Юй Жувэй по другой ветви, он заведовал торговлей лекарственными травами в семье Юй. Однажды в Шу из-за аномальной погоды в городе появилось много больных, возник дефицит некоторых лекарств, в том числе одного, которое было жизненно необходимо Юй Жувэй. Юй Чандэ сказал, что запасы кончились, а на самом деле хотел придержать товар, чтобы продать подороже. Лу Нянь, вне себя от гнева и тревоги, чуть не разнесла склад аптеки и отвоевала всего лишь семь-восемь дней лекарства, которые срочно отправила в поместье. Скандал был громким, и Юй Чандэ не раз бранил Юй Жувэй: «Прирождённый глиняный горшок для лекарств, даже если выходишь, всё равно бездарная, зря только лекарства переводишь». По сравнению с другими невысказанными грязными делами в семье Юй, это был всего лишь «мелкий конфликт». Но когда дело касалось Юй Жувэй, как могла Лу Нянь не таить обиду в душе? «Он умер, — тихо сказала А Вэй. — Он поехал в деревню закупать травы, сорвался с обрыва, его привезли обратно, он пролежал пять дней и испустил дух. Вы помните?» Юй Чандэ сорвался с обрыва, потому что сам себя напугал. Тогда в семье Юй творилось много странного, и те, у кого рыльце было в пушку, не выдерживали; не один Юй Чандэ пострадал. Но сейчас Лу Нянь ничего не помнила; она возбуждённо закричала: «Я видела его! Он ругал А Вэй! Я зарублю его! Ты не говорила, что дашь мне нож? Где нож? Где мой нож?!» А Вэй переглянулась с няней Вэнь. Когда у Лу Нянь случался приступ, иногда, если вместе с ней перебирать старые дела, можно было переключить её внимание и постепенно успокоить. Но иногда её невозможно было унять — она погружалась в свои воспоминания, не в силах отличить правду от вымысла, и, казалось, разрывала саму себя, мучаясь и сходя с ума. Возбуждение Лу Нянь нарастало, она вырывалась, пытаясь сбросить руки А Вэй и няни Вэнь. Слёзы ручьями текли по её лицу, её всю трясло, и она без конца твердила об убийстве. В приступе у неё появлялась необычная сила, и они вдвоём не могли её удержать. Няня Вэнь, не ожидавшая такого, ударилась о край стола — пришлось на поясницу. Лу Нянь перестала узнавать даже А Вэй. В борьбе они обе упали на пол, и Лу Нянь внезапно переключилась с криков об убийстве других на ненависть к собственной никчёмности. «Я не смогла защитить А Вэй! Я — скотина!» «Я виновата перед А Вэй! Я не заслуживаю быть матерью! Не заслуживаю, не заслуживаю, не заслуживаю!» «Я должна пойти к ней, ей так одиноко, я должна быть с ней…» Лу Нянь в исступлении рвала на себе волосы, нанося себе пощёчины то одной, то другой рукой. А Вэй успела перехватить один удар, но не второй. Звук пощёчины был такой сильный, что у А Вэй зазвенело в ушах. Увидев, что Лу Нянь собирается укусить себя за руку, А Вэй, не думая, сунула ей в рот свой палец, надавив суставом на зубы. Но всё равно выступили капли крови. Слёзы А Вэй тоже потекли — не от боли в руке, а от боли в сердце. Лу Нянь, в своём безумии, тоже опешила, зубы разжались, и от запаха крови в её сознании всё смешалось. Через несколько вдохов она, словно внезапно придя в себя, обеими руками взяла раненую руку А Вэй и, глядя на кровавые следы, заплакала навзрыд, икая: «Мама плохая, А Вэй хорошая, мама спятила, боль улетай, боль улетай…» Няня Вэнь, только что распорядившаяся принести приготовленные тряпки, увидев их обеих, плачущих на полу, тоже не смогла сдержать слёз. А Вэй не позволила связывать Лу Нянь тряпками, а уговорила её сесть на кровать. Пришла госпожа Сан и, увидев эту картину, тоже была потрясена. «За лекарем уже послали, — сказала она, успокаиваясь, и предложила: — Я думаю, когда маркиз вернётся, пусть он пригласит придворного лекаря». А Вэй хотела вытереть лицо Лу Нянь, но Лу Нянь торопилась перевязать её рану. В конце концов Лу Нянь кое-как вытерла лицо сама, а няня Вэнь смазала рану А Вэй лекарством. Выслушав предложение госпожи Сан, А Вэй ответила: «Хорошо». Возможно, в этот момент Лу Нянь со стороны казалась «очнувшейся», но А Вэй прекрасно знала, что она всё ещё больна. Потому что Лу Нянь приняла её за Юй Жувэй. Маркиз Динси и лекарь пришли почти одновременно. Услышав, что у Лу Нянь случился приступ, они поспешили в сад Весеннего Сияния. Тут уж было не до приличий. Маркиз Динси, глядя на Лу Нянь, не мог поверить своим глазам. Много лет назад, когда речь заходила о старшей законной дочери маркиза Динси, все говорили, что она невыносима, вспыльчива и сумасшедшая. Маркиз Динси тоже так думал. В конце концов, дочь была слишком трудной: ни на уговоры, ни на силу не поддавалась, всегда была себе на уме. Но только сейчас, увидев дочь с распущенными волосами, с припухшими щеками, которая, обнимая А Вэй, бормочет «прости меня», он по-настоящему понял, что значит быть больной. Сердце маркиза Динси затрепетало от страха. Чтобы превратиться в такое, сколько же страданий вынесла А Нянь в Шу?!