Глава 50. На восемь десятых самоубийство, ещё на две десятых — двусмысленность

Цинъинь вернулась с травами, купленными по новому рецепту. Боясь побеспокоить господ, в саду Весеннего Сияния вечером соблюдали тишину. Цинъинь вошла в главный дом и сразу увидела А Вэй, спящую в большом кресле-качалке. В кресле-качалке удобно отдыхать, но для настоящего сна оно не годится, к тому же с похолоданием в нём не тепло. Цинъинь хотела разбудить А Вэй и уложить в кровать, но, вспомнив, что та собиралась среди ночи сменять няню Вэнь, поняла, что если её разбудить и заставить перебираться, она может не уснуть, поэтому не стала её трогать. Она принесла из боковой комнаты лёгкое тёплое одеяло и бесшумно укрыла её. Затем Цинъинь вышла, притворив половину двери, и опустила штору, чтобы защитить от ветра. Лекарственная печка стояла под окном. То, что варилось раньше, сейчас не понадобилось, поэтому Цинъинь приготовила новое и тихо села у печки, раздувая огонь. У А Вэй на душе было неспокойно; после третьей стражи она сама открыла глаза. Ощупав одеяло на себе, она взглянула на Цинъинь, которая сидела за столом, уже почти засыпая от бодрствования. «Догадалась укрыть меня тёплым, а почему сама не накинула чего-нибудь?» — спросила А Вэй. Цинъинь вздрогнула и проснулась; глаза у неё ещё были сонные, но она ответила: «Мне не холодно». А Вэй не стала спорить, сначала зашла в спальню проведать Лу Нянь. Няня Вэнь выглядела немного уставшей. Она жестами показала А Вэй состояние Лу Нянь. У них за многие годы выработалось взаимопонимание, и А Вэй всё поняла с первого взгляда. Лу Нянь спала, но неспокойно, её губы шевелились — она бормотала во сне. А Вэй вышла из спальни и направилась на маленькую кухню. Ночью холод пробирал до костей, и сонливость как рукой сняло. Цинъинь пошла за ней и тихо сказала: «Неизвестно, когда госпожа проснётся. Я поставила отвар на печку на слабый огонь, чтобы он не остывал. Старший господин унёс маленький котелок костного бульона. Оставшееся няня Мао залила водой и продолжает варить. Она сказала, что сегодня вы, барышня, заняты, и будет жалко, если мясная начинка пропадёт, поэтому она замесила тесто, налепила пельменей и убрала их в шкаф». А Вэй кивнула. В маленькой кухне всё ещё горела печь, здесь было гораздо теплее, чем снаружи. На печи стоял котелок с костным бульоном и кастрюля с горячей водой — няня Мао всё приготовила. А Вэй сначала сварила пельмени, затем одной рукой вытерла лицо полотенцем, окончательно прогнав сон. Она не ужинала: порция пельменей с уксусом и миска костного бульона — самое то. Она отложила порцию и для Цинъинь: «Поешь и иди спать». Цинъинь опешила. Барышня явно собиралась бодрствовать, как же она могла пойти отдыхать? «Кто велел тебе не спать первую половину ночи? — заметив её мысли, сказала А Вэй. — Если ты будешь так сидеть, то к полуночи у тебя не хватит сил». «А вы останетесь заботиться о госпоже одна? — поспешно спросила Цинъинь. — Няня Вэнь будет отдыхать?» «В первые годы, когда матушка болела, мы так и жили, — сказала А Вэй. — Няня Вэнь со мной не спорит: когда надо спать — спит, когда надо вставать — встаёт». Цинъинь, услышав это, огорчилась. В этом была её вина — неопытность. «Тогда завтра, когда вы будете спать, я тоже буду спать, когда вы встанете — я встану и смогу помочь», — Цинъинь была довольно сообразительна и быстро всё придумала. В ближайшие дни главной заботой в саду Весеннего Сияния был уход за госпожой. Не то чтобы она боялась, что кто-то другой выдвинется, и хотела непременно проявить себя; просто кроме няни Вэнь, в спальню госпожи допускали только её, да и то только последние два дня. Разве можно во время болезни госпожи взять и впустить туда кого-то незнакомого? Что касается сегодняшней ночи… Цинъинь придумала, как исправиться: «Я буду спать в наружной комнате. Если что — зовите». А Вэй согласилась. Они пошли сменить няню Вэнь. «На кухне пельмени и костный бульон». Няня Вэнь кивнула, показывая, что А Вэй может за неё не беспокоиться. В спальне остались только А Вэй и Лу Нянь. В непроглядной тьме А Вэй сидела у кровати и смотрела на силуэт Лу Нянь. Казалось, Лу Нянь снова мучил кошмар; она без умолку бормотала что-то. А Вэй наклонилась и, прислушавшись, с трудом разобрала слова. «Убей его! Убей эту скотину!» «Дайте мне противоядие! Дайте мне лекарство для А Вэй!» «Сумасшедшие, вы все сумасшедшие!» А Вэй сжимала руку Лу Нянь и снова и снова повторяла: «Вы их убили, вы уже всех их убили. Вы отомстили за старшую сестру А Вэй». Через четверть часа Лу Нянь наконец успокоилась. Она так и не проснулась, но была совершенно измучена и покрыта потом. А Вэй вытерла ей пот платком и нежно заговорила: «Начинку, которую я рубила, няня Мао забрала, она тоже хорошо её приготовила, добавила капусты и налепила пельменей. Ночью я, чтобы не возиться, просто сварила их, так что жареных пельменей я не ела. Вы тоже не попробовали чжаоцзы. Вы должны скорее поправиться, тогда я приготовлю вам чжаоцзы». На следующий день. В сад Весеннего Сияния пришло много гостей. Маркиз Динси получил разрешение и пригласил и главного лекаря, и его заместителя из Медицинской палаты, а также двух императорских лекарей, разбиравшихся в помешательстве. Впятером они осматривали Лу Нянь. Утром у Лу Нянь случился приступ, потом она пришла в себя и помнила, что нужно перевязать рану А Вэй. Через четверть часа она снова впала в забытьё, но, к счастью, не буйствовала, а просто сидела, прислонившись к изголовью кровати, и смотрела в одну точку. Императорские лекари пришли, и Лу Нянь была довольно сговорчива. А Вэй подробно рассказала лекарям о течении болезни за эти годы. Маркиз Динси с тревогой ждал, и в итоге результат снова оказался не слишком оптимистичным. В конечном счёте, нужно лечение. «От приступов раз в два-три месяца до перерыва почти в год видно, что наступает улучшение». «Раз болезнь началась в Шу, то возвращение в столицу, удаление от тех людей и событий, по идее, должно пойти на пользу госпоже». «По-прежнему нельзя её раздражать, нужно во всём уступать». «Когда этот приступ пройдёт, можно будет почаще выходить с ней погулять за городом — это лучше, чем всё время сидеть в резиденции». «Рецепт, который выписал вчерашний лекарь, можно использовать. Когда наступит облегчение, советую заменить его на рецепт, рассеивающий подавленность». Маркиз Динси всё запомнил. Провожая императорских лекарей, А Вэй увидела во дворе няню Ли. После того как в прошлый раз они разошлись недовольными из-за игры Лу Чжи в петушиные бои, А Вэй некоторое время не видела ни госпожу Цэнь, ни её няню Ли. Создавалось впечатление, что они не вмешиваются в дела друг друга, но за спиной… У госпожи Цэнь были свои планы, и у Лу Нянь были свои убийственные удары. К сожалению, информация об ударе уже появилась, но Лу Нянь заболела. Няня Ли почтительно поприветствовала маркиза Динси. «Услышав, что госпожа заболела, госпожа маркиза очень обеспокоилась, но боялась, что её присутствие в присутствии больной вызовет ещё большее раздражение, и послала меня справиться». А Вэй, не выражая эмоций, сказала: «Она больна, не волнуйтесь, и правда разозлится. Ни в коем случае не приходите раздражать». Няня Ли, услышав это, обрадовалась в душе. Эта мать с дочерью были всё такими же — ни капли не щадили чужого самолюбия. Маркиз любил сохранять лицо, и когда столько императорских лекарей увидят разлад в их семье… Спрятав радость, няня Ли опустила глаза и напустила на себя обиженный вид: «Двоюродная барышня, я…» А Вэй не стала с ней препираться, а только посмотрела на маркиза Динси: «Я должна уступать матери». Маркиз Динси сразу посерьёзнел: «Она и так больна, хорошее настроение сейчас важнее всего». Няня Ли не получила ни капли выгоды и вынуждена была изображать улыбку, в душе скрежеща зубами от злости. Она думала, что эти мать с дочерью, сами себя изводя, скоро надоедят маркизу Динси, но неожиданно они даже снискали его «особое расположение». А Вэй повернулась и пошла обратно. Чтобы резать овощи, нужно наточить нож. Когда Лу Нянь поправится, она наточит нож до блеска и нарежет сад Осенней Лазури соломкой. Тем временем. В Шуньтяньской управе господин Ян едва не прослезился от радости. Дело Фэн Чжэнбиня оказалось более сложным, чем предполагалось. Самоубийство казалось очевидным, но не было лишено подозрительных моментов, особенно с учётом того, что оно было связано со смертью госпожи Цзинь Чжи девять лет назад. Конечно, это не было причиной, по которой управа не могла легко закрыть дело. Больше всего господина Яна беспокоило то, что при дворе каждая сторона придерживалась своего мнения. Все они были старыми лисами, годами тершимися в чиновничьей среде. Кто не понимал, что после смерти заместителя Фэна претендентов на место начальника в следующем году станет на одного меньше? А если бы удалось с помощью этого дела убрать ещё одного соперника, то можно было бы и вовсе продвинуться. Поэтому, как бы ни умер заместитель Фэн и от чьей руки, каждый, у кого были какие-то соображения, считал нужным высказаться. А как только дело приобретало оттенок «важного государственного события», даже обычное уголовное дело не могло оставаться простым. Шуньтяньская управа, оказавшись между молотом и наковальней, действительно пребывала в трудном положении. Теперь это дело приняло Управление усмирения. Господин Ян передал все связанные с ним документы Юаньцзину, а сидевшему за чаем Шэнь Линьюю выразил «полную готовность поделиться всем, что знает, и сказать всё, что можно». Не потому, что Шуньтяньская управа не прилагала усилий, — просто смерть Фэн Чжэнбиня была как зеркало. Шуньтяньская управа была как Чжу Бацзе [персонаж «Путешествия на Запад»]: как ни глянь, всё не так. А Управление усмирения во главе с Чэнчжаоским князем было как Тан Сэнцзан: как ни глянь, всё достойный ученик Будды. Хотя, по наблюдениям господина Яна, у князя сегодня было неважное настроение. Шэнь Линьюй отставил чайную чашку и взялся за верхнее дело в стопке. Несколько дней назад он по поручению государя выезжал из столицы по делам. Всего за несколько дней его отсутствия в столице его ждал «большой сюрприз». У Шэнь Линьюя на руках было одно старое дело. В начале весны государь поручил ему конфиденциально расследовать, не было ли нарушений на весенних дворцовых экзаменах на шестом году правления Юнцзин. Главным экзаменатором тогда был Гао Мяо, который два года назад вторично вышел в отставку. Гао Мяо дважды был наставником императора и занимал высокое положение, но был уже в преклонном возрасте и давно вернулся в родные края, чтобы наслаждаться жизнью с внуками. Позже, когда разразилось дело о колдовстве, в столице пролились реки крови, при дворе неизбежно начались потрясения, и государь снова пригласил Гао Мяо, чтобы тот занял освободившееся место великого наставника и успокоил умы. Тогда Гао Мяо было почти восемьдесят лет. Двадцать девятый год был первыми весенними экзаменами после дела о колдовстве, и двор хотел набрать как можно больше талантов. Гао Мяо был назначен главным экзаменатором, но из-за возраста он не мог лично заниматься всеми делами — его роль, как и в должности великого наставника, заключалась в основном в поддержании стабильности. Так двор пережил самые трудные годы, но Гао Мяо в конце концов не выдержал и снова уехал из столицы. Возможно, отдохнув дома, он поправил здоровье и, вспоминая свой второй срок, начал смутно припоминать некие странности. В том числе и насчёт весенних экзаменов. Он тайно подал докладную в императорский кабинет, и государь придал этому большое значение, поручив Шэнь Линьюю расследовать все обстоятельства. Последние несколько месяцев Шэнь Линьюй вёл расследование тихо, для чего под разными предлогами полмесяца рылся в старых архивах Церемониального приказа. Ему наконец удалось прояснить ситуацию и понять, что нарушения были не иллюзией старого господина Гао. Зацепка, которую он обнаружил, вела к Фэн Чжэнбиню. Кто же знал, что Шэнь Линьюй, поспешив навестить Гао Мяо и вернувшись в столицу, обнаружит, что Фэн Чжэнбинь мёртв. Он умер в тот же день, когда убил свою жену, в храме Дацы, куда приехал заказать заупокойную службу. Умер вовремя. Умер внезапно! «Точно самоубийство?» — спросил Шэнь Линьюй. Господин Ян ответил: «Ваше высочество знает: при определении, было ли это самоубийством или убийством, управа учитывает не только состояние тела, но и обстановку на месте, показания свидетелей, вещественные доказательства и т.д.» «По словам монахов храма Дацы, дверь и окна были заперты изнутри». «На шее следы удавления, а не удушения, кровоподтёки сосредоточены в нижней части тела, что соответствует смерти от повешения». «На столе осталось предсмертное письмо; в основном можно утверждать, что это почерк Фэн Чжэнбиня, хотя к концу письма почерк становится очень небрежным». «Если бы кто-то подделывал его, то уж этот «небрежный» почерк был бы очень хорошей имитацией. Ведь ровные иероглифы скопировать легко, а размашистые, передающие дух — трудно. У подделывателя должен быть очень высокий уровень». «В управе склоняются к тому, что письмо написано собственноручно: он собирался покончить с собой, его эмоциональное состояние было нестабильным, и некоторые черты немного отличаются от обычных — в этом нет ничего удивительного». «В те дни в столице ходило много слухов о «неуважении к покойной жене». Фэн Чжэнбинь даже в Дороге тысячи шагов не мог спокойно находиться — у него был мотив для самоубийства». «Однако, — господин Ян глубоко вздохнул: именно эти «однако» не давали ему закрыть дело. Если бы не было никаких сомнений, ему было бы всё равно, какие дрязги вокруг смерти Фэн Чжэнбиня устраивают другие. — Однако на шее, помимо кровоподтёков, есть несколько царапин. Возможно, они остались от борьбы, а возможно, он сам передумал и пытался сорвать верёвку». «При повешении язык должен упираться в зубы, но у Фэн Чжэнбиня язык не высунут и не упирается в зубы». «Руки хоть и сжаты, но не крепко». «В общем, в смерти Фэн Чжэнбиня на восемь десятых — самоубийство, и ещё на две десятых — двусмысленность». Но именно этих двух десятых было достаточно, чтобы заинтересованные стороны могли строить свои догадки и бороться за выгоду. Дело не было полностью раскрыто, и хотя его передали в Управление усмирения, господин Ян не хотел оставлять у государя и князя впечатление, что он неспособен вести дела, и, не боясь никого обидеть, добавил ещё пару слов. «У убийства тоже должна быть причина». «Если говорить о смерти его жены, то это дело до сих пор не раскрыто. Его мать, не выдержав скоропостижной смерти сына, от волнения слегла с гемиплегией». «Я заходил посмотреть: она лежит, не может пошевелиться, не слышит вопросов, и уж тем более не может сказать, травили ли они когда-нибудь невестку». «Даже если это возмездие, в семье Цзинь никого не осталось. Кто бы стал убивать заместителя начальника третьего ранга?» «Что касается борьбы за повышение — старый начальник ещё не подал в отставку, всё это ещё вилами по воде писано. В такой ситуации бросить камень в утопающего — не редкость, но убивать из-за этого — вряд ли. Как вы думаете?» Шэнь Линьюй, опустив глаза, смотрел на предсмертное письмо и хмыкнул. В такой ответственный момент, возможно, из-за места начальника и не стали бы убивать, но если речь идёт о сокрытии экзаменационных махинаций — тогда игра стоила свеч. К тому же… Шэнь Линьюй сглотнул. Тот освежающий фруктовый чай произвёл на него глубокое впечатление. В документах говорилось, что когда Фэн Чжэнбиня нашли у ворот Чжэнъян монахи из храма Дацы, его сильно вырвало. Показания двух подчинённых, которые поддерживали господина Фэна, содержали подробности о его болезни в тот день. Шэнь Линьюй также обратил внимание на то, что маркиз Динси открыл тот самый фруктовый чай, который он уже пробовал. Шэнь Линьюю было очень любопытно. Что именно почувствовал Фэн Чжэнбинь в этом фруктовом чае, если его вырвало один раз, а потом и второй? Похоже, ему придётся попросить у той двоюродной барышни из резиденции маркиза Динси рецепт фруктового чая.