Глава 57. С каких это пор госпожа Цэнь решила, что она может быть первой?

Маркиз Динси взял ложку и раздвинул красное масло в миске. Миска, покрытая слоем красного масла, даже если под ним был наваристый костный бульон, теперь представляла собой лишь ослепительную красноту. Или, вернее, что там под красным маслом — уже неважно. Кто бы ни взглянул, единственное впечатление — «острота». На мгновение маркиз Динси подумал, что это похоже на него самого: чистый, прозрачный бульон, но стоит уронить каплю красного масла — и уже не отчистишь. А Лу Нянь вылила целый кувшин. Как бы сложно ни было у него на душе, маркиз Динси не стал пренебрегать угощением. А Вэй сама приготовила для него чжаоцзы с красным маслом, он должен был оценить, даже если был несилён в острой пище. Одного дыхания хватило, чтобы он чуть не чихнул, а когда чжаоцзы попал в рот, губы, язык и щёки мгновенно вспыхнули огнём. Острота была настолько властной, что он не мог как следует оценить вкус самих чжаоцзы. Кое-как прожевав, он поспешно проглотил. Огонь спустился в пищевод, а затем во внутренности, заставляя кожу на голове зудеть. Лу Нянь, глядя на него, спросила: «Неплохо, правда?» «У А Вэй золотые руки, конечно, неплохо, — покраснев, но стараясь сохранять спокойствие, сказал маркиз Динси. — Просто я редко ем такое острое, сразу непривычно». Лу Нянь усмехнулась, пожала плечами и спросила у А Вэй: «Сколько перца ты положила дедушке?» «На вид красное, но гораздо менее острое, чем у вас, — сказала А Вэй. — Если дать ему сразу сильно острое, он не выдержит». Маркиз Динси взглянул на свою миску и на миску Лу Нянь. Цвет примерно одинаковый, но вкус, оказывается, сильно отличался? «А Вэй очень заботлива, — вздохнула Лу Нянь и посмотрела на маркиза Динси. — Вы знаете, почему я научилась есть такую острую пищу?» Маркиз Динси не знал, но предположил: «Ты прожила в Шу больше десяти лет, естественно…» «Естественно? — в глазах Лу Нянь была одна насмешка. — А помните, когда вы были в Дунъюэ, как обучали плаванию солдат, которые не умели плавать?» Маркиз Динси не понял, как разговор от чжаоцзы перескочил на плавание, но он помнил. Никакой постепенности: бросали в воду как пельмени. Кто боялся — того пинком. Побарахтаются, наглотаются воды — так и научатся. Маркиз Динси умел плавать с детства, поэтому его миновала такая участь, и он не собирался учить командиров, как тренировать новобранцев. Этот метод выглядел жестоким, но был быстрым и эффективным. На войне — чем жестче тренировки, тем больше шансов выжить в бою. Вернувшись, маркиз рассказывал детям о своих приключениях в Дунъюэ, в том числе и об этом. Теперь, вспомнив и связав это со словами Лу Нянь, он вдруг понял: «Так ты так же научилась есть острое?» Лу Нянь уже доела свои чжаоцзы, остался только бульон с красным маслом. Она неторопливо отпила глоток и только тогда равнодушно сказала: «Да, моя свекровь Го была мастерицей учить. Она велела приготовить мне полный стол хороших блюд. Я посмотрела — всё красное. Она сказала: через два дня будет банкет, меню уже утверждено, не могут для меня отдельно готовить. Я должна научиться есть острое. На банкете все любят острое. Если сделать потише — гости засмеют, и меня тоже засмеют, если я не смогу есть острое. Времени мало, постепенно привыкать некогда, поэтому и подали целый стол острых блюд. Прижмут — обязательно научусь». Маркиз Динси слушал с открытым ртом. Лу Нянь снова отпила глоток: «Я съела всё со стола, ничего не оставила, наелась так, что уже не чувствовала остроты». «Ты что, с ума сошла? — гнев, который некуда было выплеснуть с прошлого вечера, наконец нашёл выход, и маркиз Динси разразился проклятиями в адрес семьи Юй. — Какая полоумная старуха в этой семье Юй? Разве можно так учить есть острое? В армии учат плавать для войны, а в семье Юй женятся, чтобы выяснить, кто больше острого съест? Дома ты каждый день ссорилась с госпожой Цэнь, а выйдя замуж, ты что, сдурела? Она велела тебе есть — почему ты стол не перевернула?» Маркиз Динси, негодуя от бессилия, отчитывал Лу Нянь: «Взять хотя бы жену А Цзюня или жену А Чи — они обе с покладистым характером, если столкнутся с несносной свекровью, которая их муштрует, не зная, как ответить, только голову склонят, — тут мне нечего сказать. Но ты-то, ты сговорчивая? Ты что, мало столов в девичестве перевернула? Ты, ты просто бесишь меня!» «Я ношу фамилию Лу, я могу перевернуть стол в доме Лу, но могу ли я перевернуть стол в доме Юй?» — Лу Нянь скривила губы. Конечно, в конце концов она всё перевернула — и стол, и таблички, в доме Юй всё вверх дном. Услышав это, гнев маркиза Динси вдруг испарился. Он смотрел на красные чжаоцзы перед собой, и в голове у него звучали слова А Вэй. «Шу за тридевять земель, откуда у вас была уверенность, что вы выберете хорошую семью?» «Туда, где горы высоки, а император далеко, случись что — вы и рукой не дотянетесь. Если бы она была поближе, разве матушка так бы страдала?» «Тогда никто её не жалел, тогда её выдали далеко замуж». Выйти замуж и быть девушкой в отцовском доме — это разные вещи. Как бы ни злил его скверный характер А Нянь, как бы он ни бесился, он никогда не стал бы намеренно мучить дочь. Воспитание, даже наказание — его намерения были благими. Как А Вэй, наказывая А Чжи, тыкала ножом — но из добрых побуждений. А замужем, в чужой семье, если попадёшь к тиграм и волкам — они и правда съедят. За тридевять земель в Шу у А Нянь не было даже права перевернуть стол, она была одна, без поддержки. Если бы она была в столице, если бы была рядом с ним… Маркиз Динси проглотил три чжаоцзы подряд, даже не жуя. Какая бы свекровь посмела так мучить человека? А Нянь не перевернула бы стол — он бы сам явился и снёс табличку с ворот! Острота во рту взорвалась в голове, от каждого слова, казалось, летели искры, глаза защипало. Маркиз Динси больше не хотел говорить о госпоже Лю — было уже неважно, правда или нет, главное не это. Он смотрел на пустую миску Лу Нянь, из которой та выпила весь бульон, и не знал, что делать, и только ел своё. Если бы это была другая еда, можно было бы сказать «не чувствовал вкуса», но красные чжаоцзы были слишком навязчивы — во рту только онемение и острота. Смесь разных вкусов бурлила, и в конце концов осталась только горькая горечь. Маркиз Динси запрокинул голову и выпил миску до дна, чуть не поперхнулся и, зажав рот рукой, сильно закашлялся. А Вэй взяла чистую миску и налила в неё из кувшина соевого молока. Соевое молоко было слегка тёплым, с небольшим количеством сахара, едва сладким — как раз чтобы снять остроту. Маркиз Динси выпил две миски и только тогда почувствовал, что его внутренности, объятые пламенем, немного успокоились. Он вытер влажный лоб. Вошедшая няня Вэнь тихо переговорила с Лу Нянь. Лу Нянь кивнула, немного привела себя в порядок и сказала А Вэй: «Идём». Маркиз Динси всё ещё сидел, отходя от перенесённого, и спросил: «Куда?» «В сад Осенней Лазури, — прямо ответила Лу Нянь. — Госпожа Цэнь велела наложнице Лю поднести ей чай». Маркиз Динси встал: «Что за чай она вдруг решила пить?» «Вот именно! — Лу Нянь, к удивлению, согласилась с ним. — Наложница ещё не подносила чай моей матери. С каких это пор госпожа Цэнь решила, что она может быть первой?» Маркиз Динси: «Ты…» «Это дело между законной женой, второй женой и наложницей, — Лу Нянь пристально посмотрела на отца. — Вы не вмешивайтесь. Кого бы вы ни поддержали, всё равно будет плохо». Маркиз Динси: … Он глубоко вздохнул, и горячая волна снова поднялась в животе. Он невольно прижал руку к желудку. А Вэй помогла ему выйти из главного дома, чтобы няня Вэнь могла запереть дверь. «Дедушка, — А Вэй мягко улыбнулась. — К острой пище привыкаешь, и потом она часто снится. Если бы не это, матушка, которую заставили учиться насильно, давно бы возненавидела её и больше не ела. Но сейчас она действительно любит острое. Не волнуйтесь. Кстати, я тоже могу приготовить целый стол острых блюд. Как-нибудь приготовлю и пришлю вам». Маркиз Динси не знал, соглашаться или отказываться. А Вэй, не обращая внимания на его чувства, продолжала: «В следующий раз не буду уменьшать остроту. Самый настоящий вкус — он и есть самый правильный». Тем временем. В саду Осенней Лазури госпожа Цэнь разглядывала госпожу Лю. Тогда она не видела эту женщину, которую маркиз привёз из Дунъюэ, — только няня Ли занималась этим делом и издалека наблюдала за ней. Няня Ли доложила: «Лисица», «По фигуре сразу видно — не девственница», «Умеет мужиков завлекать». Госпожа Цэнь представляла её себе по-своему, но сейчас, увидев воочию, поняла, что её воображение сильно отличалось от реальности. Всё верно. Столько лет прошло — даже самая соблазнительная лисица уже не та, что прежде. Черты лица ещё сохраняли былую красоту, но годы взяли своё — теперь пытаться кого-то соблазнить было бы смешно. Госпожа Лю, улыбаясь, стояла перед госпожой Цэнь без тени робости, позволяя себя разглядывать, и в то же время разглядывала её сама. Она не знала, что госпожа Цэнь думает о ней, и тем более не знала, сколько лжи наговорила о ней тогда няня Ли. Она только чувствовала, что госпожа Цэнь какая-то странная. Госпоже Цэнь было сорок восемь, половина века — старая, это точно. Но она старилась не так, как представляла себе госпожа Лю знатную даму из благородного дома. В резиденции не было наложниц, у госпожи Цэнь были дети и внуки, нелюбимая падчерица была выдана далеко замуж — последние десять с лишним лет жизнь госпожи Цэнь была спокойной и гладкой. Даже постарев, она должна была бы быть бодрой старушкой, но госпожа Цэнь… Госпожа Лю подумала про себя: Лу Нянь была совершенно права — у этой старухи не все дома, и в последнее время болезнь, видимо, прогрессирует. Болезнь — это хорошо. Из маленькой болезни вырастает большая. Госпожа Цэнь неторопливо отпила чай и заговорила мягким голосом: «Когда вы только вернулись в столицу, я предлагала взять вас в резиденцию, но маркиз не согласился. Я не знала, что у вас родилась дочь, и что вы с ней столько лет страдали. А то я бы давно вас забрала». «Это я настаивала на том, чтобы остаться и вести семейное дело, и не соглашалась идти в знатную семью, — застенчиво улыбнулась госпожа Лю. — Не смейтесь надо мной, я в молодости была наивной. Думала, что если я прекращу те отношения, то с семейным делом я смогу жить. В знатной семье — глубина невыразимая. Тогда я не выносила ограничений, много лет странствуя, я совсем не хотела жизни в женских покоях. Но когда я забеременела, мне стало жаль прерывать. Но если бы я оставила ребёнка, то маркиз и вы обязательно бы узнали. Все говорят, что вы очень великодушны и добры. Если бы вы узнали, то обязательно забрали бы меня. Поэтому я придумала глупый план: взяла в мужья человека со стороны. Увы, сколько ни крутись, а в конце концов, в таком возрасте, я всё равно пришла в резиденцию. И то спасибо вам и госпоже, что не погнушались моим замужним прошлым и согласились признать нашу Цзю Нян. Я, знаете, косноязычная, не умею говорить красиво, хочу только заверить вас: я буду хорошо заботиться о маркизе и о вас». Няня Ли взглянула на госпожу Цэнь. «Все говорят» — кто говорит? Конечно, маркиз и говорил этой бабёнке. «Великодушный» — когда она, няня Ли, так говорит, это лесть, а когда маркиз говорит этой бабёнке, он использует госпожу маркиза, чтобы угодить ей. А когда спустя много лет эта бабёнка сама повторяет эти слова — это уже откровенная насмешка. Госпоже маркиза сейчас всё равно, появится в резиденции наложница или нет, по большому счёту, ей всё равно на шашни маркиза, но это не значит, что ей всё равно, когда её передразнивают. Неважно, что на лице госпожи маркиза не отражается, она, должно быть, очень зла. Подумав так, няня Ли украдкой метнула в госпожу Лю злобный взгляд: в таком возрасте, а всё те же повадки наложницы, бесстыжая! Как бы ни ругалась в душе, госпожа Цэнь держалась: «Всё-таки мы, женщины, лучше разговариваем. Маркиз — он сначала не признавал, а вчера, когда ты уже вошла в резиденцию, он всё ещё не признавал. Словно я вас с дочерью съем, право слово… Скажу честно: я вчера очень рассердилась. Он так всё скрывал — во-первых, нехорошо перед вами, во-вторых, он меня унизил. Кстати, дочь зовут Цзю Нян? Почему она не пришла?» «Да, — ответила госпожа Лю. — Она с детства слаба здоровьем. Только вчера узнала о своём происхождении, всю ночь не спала, утром у неё сильно разболелась голова, она не может встать с постели. Прошу госпожу маркиза не гневаться». На самом деле, конечно, она боялась, что Цзю Нян оплошает перед госпожой Цэнь, поэтому решила сначала её не приводить. Что касается слов госпожи Цэнь о том, что «маркиз не признаёт», — если бы между ними действительно что-то было, она бы расстроилась, но госпожа Лю слишком хорошо знала, что маркиз Динси невиновен, и ей было только смешно. Кстати, маркиз Динси, которого она знала раньше, был человеком надёжным и честным. Не ожидала она, что у такого человека внутри всё так перекошено: законная дочь сочинила историю, а вторая жена свято в неё поверила, и никто не верит в его невиновность. Госпожа Цэнь участливо сказала несколько слов, велела пригласить лекаря и наконец перешла к главному. «Не обращай внимания на слова маркиза, — госпожа Цэнь кивнула няне Ли и снова обратилась к госпоже Лю: — Отныне мы с тобой сёстры. Я выпила чай — значит, мы семья». Няня Ли подала чашку с чаем. Госпожа Лю взяла её, встала, но не пошла вперёд, а принялась оглядываться по сторонам. Няня Ли поторопила её: «Госпожа наложница». Госпожа Лю с недоумением спросила: «Я не вижу табличку старшей сестры. Она в этой комнате? Я должна сначала поднести чай ей». Величественная улыбка госпожи Цэнь застыла на уголках губ. Как она могла держать в комнате чужую табличку? Но отказать было нельзя — это было правилом. Скрипя зубами, госпожа Цэнь сдерживала боль в душе, но на лице изобразила улыбку: «Это я упустила. С той стороны ничего не приготовили. Давай завтра…» Не успела она договорить, как снаружи раздался голос Лу Нянь: «Что завтра?» Лу Нянь шла стремительно, А Вэй следом — они почти ворвались, и служанки снаружи не успели доложить. Улыбка госпожи Цэнь не удержалась. С тех пор как эти двое вернулись в столицу, они ни разу не были в саду Осенней Лазури. И вот, как назло, пришли сегодня. И зачем? Лу Нянь, с вызывающим видом, не обращая внимания на присутствующих, увидела, что госпожа Лю держит чашку с чаем, и сказала: «На улице холодно, пока дойдём до маленького зала, чай остынет. Лучше пойти туда и заварить новый. К тому же вкусы госпожи Цэнь и моей матери разные — она не оценит этот чай». Госпожа Лю с готовностью опустила чашку. Лу Нянь снова посмотрела на госпожу Цэнь: «Что же вы сидите? Наложница подносит чай, вы не собираетесь присутствовать на церемонии?»