Глава 61. Притянуто за уши

Как медленно ни ехать, переулок Цибао всё равно заканчивается. Родной дом остался позади. А Вэй опустила полог и тихо сказала: «Даже если когда-нибудь дело пересмотрят, этот дом уже не вернуть». Если бы его отдали какому-нибудь другому сановнику, можно было бы ещё побороться, но раз это дворец принца, государь не станет выселять его. «Говорят, вещи остаются, а людей не узнать. Но и вещи теперь уже не те, — А Вэй сжала губы, длинные ресницы дрогнули, она сдержала подступившее тепло к глазам. — Не вернётся — и не надо. Людей там больше нет, пустой дом мне без надобности». Няня Вэнь, понимая её мысли, подхватила: «Главное — отомстить». А Вэй коротко усмехнулась. Раз уж наступил этот день, они не могли жечь жертвенную бумагу в переулке Цибао, поэтому поехали в храм Фаинь. Паломников было много. А Вэй сняла боковую комнату. Храм находился в городе, людям было удобно заходить, они приходили и уходили. В полдень в боковых комнатах ещё оставались паломники, которые обедали и отдыхали, а сейчас, после полудня, здесь было немноголюдно. Няня Вэнь принесла глиняный таз. А Вэй села с наветренной стороны, рядом лежала стопка сутр о перерождении. Она зажгла одну и опустила в таз. Няня Вэнь слегка прикрывала таз от ветра, пламя в нём плясало, почерневшие края сутры расширялись, а сверху уже ложился новый лист, мгновенно охваченный огнём. Переписывать сутры — долго, жечь — быстро. Тысячи мыслей не успевали промелькнуть, оставалась только горстка пепла. А Вэй опустила глаза и, пока огонь не погас, зажгла благовония. Тонкие линии дыма развеивались ветром, пепел падал в таз, смешиваясь с остатками. А Вэй ничего не шептала, только молча смотрела, как благовония становятся всё короче. Когда от них остались только хвостики, она зажгла ещё три палочки. Няня Вэнь молча стояла рядом, как вдруг почувствовала на себе взгляд. Она невольно обернулась. А Вэй тоже ощутила его, подняла глаза и увидела под гинкго двух человек. Это были Шэнь Линьюй и его слуга. Видимо, из-за того, что он был в храме, Шэнь Линьюй был не в форменной одежде, а в чёрном парчовом халате, который придавал ему торжественности, сочетавшейся с величественным храмом. Казалось, ему не холодно — в такую погоду он даже не накинул тёплого плаща. По сравнению с другими паломниками, которые кутались, стараясь согреться, он выглядел особенно стройным. Хорошо ещё, что под ногами у него был слой опавших листьев гинкго, добавлявший красок, иначе при взгляде на него становилось бы зябко. Три палочки благовоний в руке А Вэй почти догорели, она бросила их в таз, оперлась на колени и встала, слегка кивнув Шэнь Линьюю. Вежливо и отчуждённо. Видимо, понимая, что она совершает обряд, Шэнь Линьюй не стал подходить, а лишь слегка кивнул в ответ, соблюдая приличия. Няня Вэнь тихо сказала: «Я не заметила, как долго князь здесь стоит». «Ничего страшного, — А Вэй взглянула на глиняный таз и тихо сказала няне Вэнь: — Убери, но не слишком чисто». Няня Вэнь поняла, наклонилась и подняла таз. Подул западный ветер, пепел закружился. А Вэй, прикрывая рот платком, дважды кашлянула и рукой разогнала повисшие в воздухе частицы. Шэнь Линьюй повернул голову и позвал: «Юаньцзин». Не нужно было подробных указаний, Юаньцзин всё понял и быстро подбежал: «Няня, здесь ветер, позвольте, я уберу». «Неудобно же…» «Ничего страшного». Юаньцзин взялся за таз и, слегка потянув, забрал его у няни Вэнь. Раз так, спорить не стали. А Вэй, поклонившись в знак благодарности, вернулась в боковую комнату. Барышня не выказывала желания разговаривать, поэтому няня Вэнь не стала уклоняться от обязанностей и пошла с Юаньцзинем туда, куда ссыпали пепел. «Беспокою тебя, паренёк, — сказала она. — Не ожидала встретить здесь князя. Он тоже пришёл помолиться?» «Князь знаком с настоятелем, пришёл послушать его проповедь о Дхарме, — ответил Юаньцзин и спросил: — Если госпоже Юй нужно было возжечь благовония, почему она не сделала это в главном зале?» Няня Вэнь вздохнула: «Это не Будде, нельзя жечь в главном зале». Она сказала только это и умолкла. Юаньцзин взглянул на таз и не стал углубляться, а сказал: «Госпожу Юй закашляло от пепла. Вы, няня, лучше ступайте, присмотрите за ней». Няня Вэнь, подумав, согласилась, ещё раз поблагодарила и поспешила обратно. Когда она подошла к боковой комнате, Шэнь Линьюя уже не было под гинкго. В комнате А Вэй сидела за столом, бесстрастно попивая чай. Няня Вэнь приглушённо сказала: «Сказал, что пришёл слушать проповедь настоятеля. Неудачно столкнулись». «Ничего страшного, — спокойно ответила А Вэй. — Он велел слуге убрать, наверное, чтобы узнать, что я жгла. Подозрения в отношении меня у него не развеялись. Лучше уж пусть он сам всё выяснит, чем я буду создавать другие поводы. Всё равно всё подготовлено». Не только происхождением можно удержаться на посту начальника Управления усмирения. А Вэй не собиралась недооценивать Шэнь Линьюя. В прошлый раз, когда он приходил с расспросами, он развеял семь из десяти своих подозрений, но три остались. Три не исчезли от того, что он подарил мазь от шрамов. У Фэн Чжэнбиня было слишком много «врагов», что сбивало с толку, и прямых улик против неё не было. Но как только появлялась возможность удобно что-то проверить, Шэнь Линьюй проверял. Устраивать сцены, чтобы он проверял, было бы нарочито. А сегодняшняя случайная встреча — хороший повод. Надо сделать вид, что она ценит его помощь и не догадывается о его истинных намерениях. Развеять одну долю подозрений — уже хорошо. Тем временем Юаньцзин, высыпав пепел и выбрав несколько обгоревших хвостиков благовоний, поставил таз снаружи боковой комнаты и пошёл искать Шэнь Линьюя в монашеских кельях. «Ваше высочество, — доложил Юаньцзин. — В тазу почти всё сгорело, остались только края. Похоже, госпожа Юй жгла сутры о перерождении. Ещё осталось несколько хвостиков благовоний, они отличаются от тех, что используют в храме, я взял их». Шэнь Линьюй взял их. Юаньцзин достал ещё несколько штук из кучи пепла: «Вот такие используются в храме, а вот такие — у вас в руке». Маленькие хвостики благовоний: одни розовые, другие чёрные. Разница очевидна. Но чтобы сказать наверняка, Шэнь Линьюй не мог. Он попросил одного из монахов разобраться. Монах посмотрел, но не решился утверждать, пошёл советоваться с собратьями и только потом вернулся с ответом. «Это благовония из области Ичжоу». «В храме зажигают только буддийские благовония, а эти — для поминовения усопших, и они из Ичжоу. В столице они редко встречаются». Шэнь Линьюй, крутя в пальцах чёрный хвостик, тихо спросил: «Из области Ичжоу?» Второе число одиннадцатого месяца, сутры о перерождении, благовония для усопших — всё это вместе наводило на мысль, что, возможно, госпожа Юй связана с теми, кто пострадал по делу о колдовстве. В полдень того года отрубили столько голов, что длинный список имён заставил бы Шэнь Линьюя помрачнеть, если бы он попытался его вспомнить. А из-за смерти Фэн Чжэнбиня и обвинений в убийстве жены Шэнь Линьюй подумал, что, возможно, она как-то связана с семьёй Цзинь? Но эти благовония из Ичжоу почти разрушили все его догадки. Какое отношение к семье Цзинь имеют благовония из Ичжоу? Притянуто за уши. Дон — дон — Загудел вечерний колокол, вторично медным колокольчикам на карнизах, которые трепал западный ветер, — звук разнёсся по всему храму. Шэнь Линьюй посмотрел на хвостики благовоний в своей руке, задумавшись. Верно. Дочь маркиза Динси была выдана далеко замуж в Шу, как раз в область Ичжоу. Госпожа Юй жжёт благовония из Ичжоу, возможно, в память о своих родственниках в Ичжоу. Говорят, в семье Юй умерло много людей, и, может быть, чья-то дата рождения или смерти приходится на второе число одиннадцатого месяца. Колокол прозвучал сто восемь раз. Шэнь Линьюй подошёл к треноге для благовоний и, легко взмахнув рукой, бросил хвостики внутрь. Когда А Вэй вернулась в резиденцию маркиза Динси, Лу Цзюнь уже с глиняной баночкой супа из фениксового мозга поспешил в сад Осенней Лазури. Госпожа Цэнь отдыхала в боковой комнате, закрыв глаза. Няня Ли, взглянув на неё, мысленно обругала госпожу Сан. По сравнению с прямыми атаками госпожи, жена наследника казалась мягкой и доброй, но на самом деле у неё на уме были одни пакости. Если бы не тот кедровый орешек, госпожа маркиза после чая ещё могла бы успокоиться, но тут наследник вечером принёс целую тарелку. «Помню, вы раньше их очень любили». «Я в детстве часто чистил их для вас, а потом, по недосмотру, несколько лет не делал этого». «Эту тарелку я только что очистил для вас, попробуйте». Раз наследник так сказал, как госпожа маркиза могла отказаться? Она проглотила всю тарелку, с радостным видом похвалила сына за почтительность, хотя на самом деле чувствовала себя ужасно. Едва наследник ушёл, госпожа маркиза, бледная и в холодном поту, легла на канапе. Няня Ли и чай подавала, и помогала отдышаться — ничего не помогало. Госпоже казалось, что у неё в животе что-то застряло, ни туда ни сюда. Она промучилась четверть часа, не выдержала и вызвала рвоту. После рвоты стало легче. Но ночью она спала ещё хуже, и до самого вечера была вялой. Потом она узнала, что наследнику напомнила о кедровых орешках его жена. Вот так, тихо, исподтишка, и портит человеку настроение! «К ужину велела приготовить суп, возбуждающий аппетит. Вы…» — няня Ли разговаривала с госпожой Цэнь, как вдруг снаружи доложили, что пришёл наследник. Госпожа Цэнь остановила няню Ли, собралась с силами и велела позвать Лу Цзюня. Уже стемнело, было пасмурно, в комнате зажгли масляные лампы, жёлтый свет скрадывал недостатки лица. По крайней мере, Лу Цзюнь не заметил, что госпожа Цэнь плохо выглядит. «Скоро ужин, зачем ты пришёл?» — спросила госпожа Цэнь. Лу Цзюнь, словно хвастаясь сокровищем, поставил глиняную баночку на стол: «Принёс вам вот это — суп из фениксового мозга из аптеки «Гуанъаньтан». Госпожа Цэнь приподняла бровь. «Я слышал, у вас в последние дни опять старый кашель прихватил. Этот суп специально от затяжного кашля», — Лу Цзюнь открыл крышку, показывая содержимое госпоже Цэнь. Госпожа Цэнь слегка погладила живот и спросила: «Кто сказал тебе, что у меня опять кашель?» Пока нужно было скрыть Сюй Фудэ, поэтому Лу Цзюнь ответил: «Моя жена сказала». Услышав, что опять госпожа Сан, госпожа Цэнь насторожилась и отнеслась к этой баночке супа с подозрением. От той тарелки кедровых орешков у неё до сих пор на душе скребли кошки! Вспомнив, как ей пришлось давить пальцами на язык, чтобы вызвать рвоту, госпожа Цэнь чувствовала себя и физически, и морально отвратительно! Кедровые орешки, конечно, не могли её убить, но это чувство, когда тебя заставляют, когда ты вынуждена есть, было поистине омерзительным! Лу Цзюнь не заметил её недовольства, сначала понюхал сам, потом дал понюхать ей: «Я знаю, вы не любите приглашать лекарей и не любите пить настойки, но вы должны беречь здоровье. Продавец сказал, что это старинный рецепт, используются съедобные ингредиенты, так что даже если не поможет, вреда не будет. Я вам расскажу: там костный мозг, белый мёд…» В тот вечер, снова увидев Сюй Фудэ, Лу Цзюнь нашёл его более сносным, чем несколько дней назад. Неважно, насколько он угодлив, главное — голова у него варит. Сюй Фудэ узнал от наложницы, что госпожа маркиза нездорова, и сразу же купил в аптеке «Гуанъаньтан» суп из фениксового мозга, причём досконально разузнал, из чего он сделан и как его принимать. Лу Цзюнь, повторив за ним, принёс подарок. Госпожа маркиза не любила настойки с запахом лекарств, а в этом супе только абрикосовые косточки можно было считать наполовину лекарством. Объяснив рецепт, госпожа маркиза, наверное, согласится его принимать. «Утром развести одну-две ложки в тёплой кипячёной воде и выпить натощак. Там много белого мёда, можете пить как медовую воду, — уговаривал Лу Цзюнь. — Если не для кашля, то хотя бы для горла». Объяснив так доходчиво, госпожа Цэнь смягчилась. Неважно, что там замышляет госпожа Сан, этот суп купил А Цзюнь, и он говорил убедительно — значит, всё верно. Ночью от кашля было очень нехорошо, и госпожа Цэнь не стала отвергать сыновью почтительность. Она изобразила улыбку: «Какой же ты у меня заботливый, А Цзюнь. Раз ты принёс, я начну пить с завтрашнего утра». Лу Цзюнь обрадовался: «Попробуйте дней десять-полмесяца. Если понравится, я ещё куплю». Поговорив с госпожой Цэнь, Лу Цзюнь захотел поговорить и с маркизом Динси. Но всё повторилось: как только речь заходила о смене фамилии для Цзю Нян, маркиз Динси выгонял его из кабинета. Выгнав, маркиз Динси, однако, не повеселел. Он жаловался Фэн Таю: «А Нянь всё мутит — у меня язык не поворачивается. А Нянь с дочерью понимают, что к чему, но притворяются дурочками, и в итоге жена, А Цзюнь — все мне не верят. В мои годы ни с того ни с сего какая-то чужая дочь…» Фэн Тай подлил ему вина: «Как аукнется, так и откликнется». «А Нянь рада бы завязать на мне все узлы, какие есть», — с досадой и бессилием сказал маркиз Динси. Фэн Тай предложил: «А может, вам поговорить с госпожой Лю? Пусть она переговорит с госпожой? Тогда вы помогли госпоже Лю деньгами и не ждали, что она вернёт. Но она человек принципиальный, честный и рассудительный. Сказала, что вернёт, и действительно вернула всё до копейки. На её порядочность можно положиться. Если она сейчас вошла в резиденцию по воле госпожи, значит, у неё были на то причины». Маркиз Динси погладил чашу с вином. Раньше он думал поговорить с госпожой Лю, но потом, после двух скандалов с А Нянь, передумал. Между ними ничего не было, и спрашивать «зачем ты приписала мне дочь» было бессмысленно. Бесполезно. Главное была в А Нянь. Что могла ответить госпожа Лю? Но раз Фэн Тай заговорил, маркиз Динси подумал и согласился. Хоть какая-то надежда. Вдруг госпожа Лю действительно сможет уговорить А Нянь. Раз уж так вышло, маркиз Динси не стал смотреть на время и послал Фэн Тая в сад Иньюань пригласить её. Подождав около кэчэня, госпожа Лю пришла. Спустя много лет он уже забыл, как она выглядит, но сейчас, увидев её фигуру в свете масляной лампы, старые воспоминания нахлынули. Фигура, кажется, мало изменилась — всё ещё стройная. Если посмотреть на лицо — состарилась, но, казалось, и не так сильно. Это чувство быстротечности времени, когда одна А Нянь — та, что в девичестве была неуправляемой, а другая — сошедшая с ума от семьи Юй, и та, окровавленная, молящая о помощи госпожа Лю, и эта — незнакомая, но с проблесками знакомого, — всё это вызывало у него сильное волнение. Маркиз Динси вздохнул — он постарел. «Садись, поговорим, — голос его охрип. — Что тебе говорила А Нянь и что ты сама думаешь?»