Глава 62. Я очень сожалею

Госпожа Лю села. Увидев на столе неубранные закуски и кувшин с вином, она взяла кувшин и слегка встряхнула. Судя по звуку, там оставалось ещё немного. «Вы будете ещё пить?» — спросила она. Маркиз Динси серьёзно и с неодобрением посмотрел на неё. Казалось бы, человек, сделавший что-то не так, должен испытывать неловкость, да и статус у них разный. Маркиз Динси думал, что госпожа Лю будет робеть перед ним, но она, наоборот, вела себя как дома. А он, незаслуженно получивший любовницу, о которой забыл на много лет, и дочь, о которой не заботился, выслушивал расспросы всех знакомых и незнакомых — это его раздражало. Подумав так, он сказал: «Наливай». Госпожа Лю налила ему вина, затем сложила руки на коленях и от волнения сжала их в кулаки. Хотя она и держалась внешне, на душе у неё было тревожно. Придумать небылицу, примазаться сама, да ещё и прихватить с собой совершенно посторонних дочь и зятя — то, что маркиз Динси не выгнал их вон, уже было заслугой госпожи. Сейчас госпожи рядом не было, и госпожа Лю ожидала, что её отругают на чём свет стоит. Но, к её удивлению, маркиз не рассердился и был настроен поговорить по-хорошему. Что ж, тогда она не будет церемониться. В конце концов, порядочному человеку не пристало быть флюгером. Госпожа — друг, госпожа маркиза — враг, а маркиз — это штык, который она будет держать в руке в схватке. С штыком о чести не говорят — можно порезаться. Волнение рассеялось, и госпожа Лю вздохнула: «На самом деле я очень сожалею». Маркиз Динси удивился. Слово «сожалею» — хоть и не извинение, но всё же шаг к примирению, лучше, чем упрямство. Подумав так, он сказал: «У А Нянь характер — что в голову взбредёт, то и сделает. В доме её никто не может остановить. Ты не можешь с ней сладить — не только твоя вина. Раз ты сожалеешь, поговори с ней. Так дальше не может продолжаться, это не пойдёт на пользу ни тебе, ни твоей дочери, ни зятю». Госпожа Лю подняла голову, встретилась с ним взглядом и спокойно сказала: «Вы меня не так поняли». «Что это значит?» — спросил маркиз Динси. «Я сожалею, — чётко произнесла госпожа Лю. — О том, что не вошла в резиденцию тогда. Я очень сожалею». Маркиз Динси мрачно посмотрел на неё. Увидев, что госпожа Лю смотрит на него твёрдо и не отводит взгляда, он сжал губы. Его снисходительное «давай поговорим по-хорошему» исчезло, и на лице появилось недовольство. «Другие могут не знать, но ты сама, ты лучше всех знаешь, были у нас с тобой какие-то неподобающие чувства или нет». Госпожа Лю не испугалась его тона: «Я знаю. Я также знаю, что вы помогли агентству из доброты, а не из-за чувств». «Раз ты всё это знаешь, — спросил маркиз Динси, — о чём ты сожалеешь? Тогда ты всё равно не могла войти в дом». Но госпожа Лю спросила: «А вы знаете, что тогда госпожа маркиза присылала ко мне узнать, не хочу ли я стать наложницей?» Маркиз Динси знал об этом, но давно забыл. Вспомнил только недавно, когда говорил с госпожой Цэнь о том, что госпожа Лю вошла в резиденцию, и та своими упрёками пробудила в нём это воспоминание. Но следующей фразы госпожи Лю маркиз Динси не знал. «Тогда госпожа, тогда ещё старшая барышня Лу, всем сердцем хотела, чтобы я вошла в резиденцию и стала её тетушкой-наложницей». Маркиз Динси нахмурился, глядя на неё. Госпожа Лю продолжала: «Тогда я отказалась, а теперь, оглядываясь назад, ужасно сожалею». Если бы после этого он ещё не понял, что главное в разговоре — Лу Нянь, то его многолетняя служба при дворе была бы напрасной. Госпоже Лю было неинтересно становиться его наложницей, зато она была совершенно искренна в желании стать матерью для А Нянь. Почему? «Даже если тогда А Нянь сама к тебе приходила, — с недоумением спросил маркиз Динси, — какие у вас могли быть отношения? На сколько лет ты её старше? Откуда в тебе материнская любовь?» «Материнская любовь… — Госпожа Лю усмехнулась, с горечью и бессилием. — Тогда я была молода, и у меня не было того, что вы называете материнской любовью, поэтому я отказалась. А теперь, когда я сама стала матерью, как же мне не сожалеть? Когда мы были в Дунъюэ, вы рассказывали мне о своих детях, говорили, что скучаете по ним, когда служите далеко от дома. Госпожа — ваша родная дочь, но, к сожалению, она недостаточно послушна и не слушается вас, вы не знали, как с ней быть — и строго нельзя, и спускать нельзя. С ней было больше хлопот, чем с двумя сыновьями. Но я не знаю, почему через несколько лет вы решили выдать её замуж так далеко, в Шу. Если бы она вышла замуж хорошо, я была бы рада. У нас с ней было несколько встреч, к тому же она дочь моего спасителя, я, конечно, желала ей счастья. Но я не ожидала, что ей так не повезёт. В тот день, когда она пришла ко мне домой, я едва узнала её! Она снова заговорила о старом, я сначала не согласилась, но потом узнала, что она недавно тяжело болела, что у неё психическое расстройство, и что её дочь, которую она привезла в столицу, с детства слаба здоровьем. Я не выдержала. У меня у самой есть дочь, она родилась раньше срока, и с самого начала было трудно. Я столько мучилась, пока её вырастила, я слишком хорошо знаю, как это тяжело. Даже если я делала это по доброй воле, страдать всё равно было тяжело. Как же мне не жалеть госпожу? Она была далеко в Шу, не ладила с семьёй мужа, больше десяти лет не могла родить сына, и при этом она изо всех сил боролась за свою слабую, хворую дочь, которую лекари считали обречённой, спорила с мужем и свекровью. Если бы не это, разве она сошла бы с ума? Маркиз — мужчина, вы не понимаете, а я женщина, я мать, я понимаю, я чувствую то же самое! Поэтому я сожалею, я ужасно сожалею! Если бы я тогда согласилась и стала её тетушкой-наложницей, она не была бы в этом доме одна-одинёшенька. Когда вы решили выдать её замуж так далеко, в доме не нашлось никого, кто бы заступился за неё. Даже если бы мой голос ничего не значил, я бы изо всех сил пыталась помешать вам, я бы ни за что не позволила выдать её так далеко! У неё были конфликты с мачехой, а отец и родной брат были на стороне мачехи. При одной мысли о том, в каком она тогда была положении, у меня сердце кровью обливается. Мне так жаль её! Она тогда махнула на всё рукой, с отчаянием согласилась на этот брак. Но если бы я помогла ей? Хотя бы я одна, если бы я сказала ей, что не хочу её отпускать, разве она не стала бы сопротивляться? И тогда всё было бы иначе? Я согласилась войти в резиденцию сейчас не для того, чтобы стать наложницей, не для того, чтобы подняться по социальной лестнице, и уж тем более не для того, чтобы перечить госпоже маркиза. Я сделала это ради госпожи. Тогда я не защитила её, а теперь я хочу её утешить. Её мать умерла слишком рано, она знала материнскую любовь, но лишилась её. Для госпожи А Вэй — это возможность выплеснуть свою материнскую любовь, а самой госпоже, чтобы воспрянуть духом, тоже нужен кто-то, кто будет относиться к ней по-матерински. Я всего на восемь-девять лет старше её, но если она согласна признать меня своей наложницей-матерью, я буду относиться к ней хорошо». Эта длинная речь была подготовлена за последние несколько дней. Слова были ложью, но чувства, отточенные многократным повторением и обдумыванием, стали сложными и искренними. Когда она всё это высказала, у госпожи Лю даже покраснели глаза. Как же не понять, не прочувствовать? Вспомнить себя: когда подлец Ван Цинху обманом отнял у неё агентство, когда она думала об отце, погибшем на чужбине, и о матери, которая перед смертью не могла отпустить её и тревожилась, её переполняли горечь и негодование, но она вынуждена была проглотить сломанные зубы вместе с кровью. Вспомнить Цзю Нян: если бы её Цзю Нян выдали замуж далеко и довели до безумия, она бы, не жалея жизни, схватила нож и пошла в ту семью. Эти чувства, смешиваясь в душе, не говоря уже о ненависти к госпоже маркиза, заставили госпожу Лю сначала захотеть просто обнять Лу Нянь и поплакать. Она сидела за столом, вытирая слёзы, а маркиз Динси, долго молчавший, устало провёл рукой по лицу. Только что он не перебивал её искренние слова не потому, что не мог, а потому что несколько раз порывался заговорить и сдерживался. После приступа А Нянь маркиз Динси считал, что сожалеет. В прошлый раз А Вэй наговорила ему резкостей — белое лезвие вошло, красное вышло, пробив огромную дыру в его сердце. А потом миска красных чжаоцзы снова разбередила незажившую рану, острое масло залилось внутрь, обжигая до онемения в голове. А Нянь была полна ненависти, А Вэй — обиды. Обе эти эмоции обрушились на него и накопились внутри. Но слова госпожи Лю были другими. Это было сожаление — ясное, прямое, без прикрас. Оно резало тупым ножом, разрез за разрезом, вспарывая его плоть и выпуская наружу его собственное сожаление, которое, смешавшись с ненавистью и обидой, потоком устремилось прочь. В этот момент сожаление переполнило его. А Нянь не была против того, что он женился снова, она даже спокойно относилась к тому, что он берёт наложницу. Она бы приняла заботу и любовь другой «матери», кроме госпожи Бай. Ей просто не нравилась госпожа Цэнь. А Цзюнь тогда был слишком мал, он смутно помнил госпожу Бай и легко принял госпожу Цэнь. Но А Нянь была другой, у неё было своё мнение. А Нянь утверждала, что госпожа Цэнь убила госпожу Бай — это было неправильно, но в конечном счёте, если бы А Нянь не хотела видеть госпожу Цэнь, она бы не говорила о ней плохо. Это он, как отец, не смог выбрать для дочери подходящую мачеху. Госпожа Цэнь, конечно, старалась, но между людьми есть предопределённость. У А Нянь и госпожи Цэнь её не было, и нельзя винить во всём одну А Нянь. Если бы она не разочаровалась окончательно в нём и в А Цзюне, разве стала бы такая взрывная и своенравная А Нянь соглашаться на брак так далеко? Если бы не замужество в Шу, разве семья Юй довела бы её до такого состояния! Госпожа Лю сказала, что он, мужчина, не понимает. Маркиз Динси хотел было возразить, но у него не хватило наглости… Если бы он действительно понимал А Нянь, всё, наверное, не зашло бы так далеко. После таких слов, глядя на плачущую госпожу Лю, как он мог снова заговорить о том, чтобы она ушла из резиденции? Она пришла быть матерью для А Нянь, а не наложницей для него. Он уже старик, и что, ему теперь с важным видом говорить «держитесь от меня подальше»? У самой толстой коры есть трещины, что уж говорить о человеческом лице. Чем больше маркиз Динси думал, тем тяжелее у него было на душе. Он взял чашу с вином и залпом выпил. Обычное вино, к которому он привык, на этот раз показалось ему очень горьким. Маркиз Динси невольно вспомнил те чжаоцзы и слова А Вэй о целом столе настоящих острых блюд. Не то чтобы ему хотелось есть, просто он хотел попробовать настоящую остроту, которую он раньше почти не знал, чтобы прочувствовать все те годы, что А Нянь провела в Шу. Прочистив горло, маркиз Динси сказал: «Ты переживаешь за А Нянь, я очень благодарен. Ты права, ей нужны рядом те, кому она доверяет». В прошлый раз, во время приступа, не считая маленькой служанки, которая кое-как справлялась, А Вэй и няня Вэнь выбились из сил. Маркиз Динси посмотрел на госпожу Лю. А Нянь признала эту наложницу; если что случится, госпожа Лю сможет помочь. «Раз уж ты вошла в резиденцию, живи здесь спокойно и почаще бывай с А Нянь», — сказал маркиз Динси. Наложница Лю снова налила ему вина и сказала: «Я знаю, наследник говорил с вами о смене фамилии для Цзю Нян. Если бы Цзю Нян не родилась раньше срока, её происхождение не вызывало бы сомнений…» Маркиз Динси слегка кивнул. Преждевременные роды — это случайность, а не вина матери. Раз госпожа Лю взяла в мужья человека со стороны, она тем более не стала бы хитрить в таком деле. Но раз уж госпожа Лю вошла в резиденцию в статусе наложницы, а резиденция маркиза отказывается признавать Цзю Нян, то пойдут слухи, и это создаст проблемы. «О смене фамилии я подумаю», — маркиз Динси сделал шаг назад, считая это платой за то, что госпожа Лю будет заботиться об А Нянь. Услышав его тон, госпожа Лю поняла, что дело почти решено, и не стала больше ничего говорить. Маркиз Динси велел ей возвращаться в сад Иньюань. В кабинете он остался один, не стал снова звать Фэн Тая и молча допил вино. В хмельном угаре сожаление становилось всё сильнее. Маркиз Динси подумал, что нужно сделать что-то, чтобы порадовать дочь и внучку. На следующий день. В саду Весеннего Сияния А Вэй завтракала вместе с Лу Нянь. Лу Нянь встала поздно, и когда пришла госпожа Лю, они ещё не убрали со стола. А Вэй налила госпоже Лю чашку соевого молока. Госпожа Лю тихо докладывала о своих успехах. «Маркиз больше не будет выгонять меня из резиденции, и, судя по его словам, он признает Цзю Нян. У госпожи маркиза, как всегда, хороший нюх на новости. Несколько дней она меня не замечала, а сегодня велела войти в комнату и сказала несколько сестринских любезностей. Я видела, как она выпила чашку супа из фениксового мозга, выглядела она нормально, никакого дискомфорта не было». А Вэй задумчиво кивнула. Раньше она слышала от людей из «четырёх служб и шести управлений», что один человек в детстве мог есть арахис, а после пятидесяти вдруг перестал — от одного кусочка у него начинались проблемы с дыханием, и ему становилось очень плохо. Она предполагала, что госпожа Цэнь не относится к такому типу. Если бы у неё была физическая непереносимость, она могла бы сказать об этом прямо, а не съедать всю тарелку кедровых орешков, которые принёс Лу Цзюнь. «Непереносимость» госпожи Цэнь была психологической. «Раз она может пить суп из фениксового мозга, значит, пока она не знает, что в нём кедровые орешки, всё в порядке, — сказала А Вэй. — Пусть пока пьёт, всё равно от него не умирают». «Мало того что не умирают, он ещё и помогает от сухого кашля. Если ей станет легче, пусть А Цзюнь продолжит приносить ей, пусть выпьет четыре-пять баночек, — Лу Нянь ела восьмизерновую кашу и с удовольствием выбирала из неё кедровые орешки. — А когда мы расскажем ей настоящий рецепт, она умрёт со страху! Я думаю, она, наверное, использовала кедровые орешки, чтобы навредить кому-то. Вряд ли это была моя мать — она могла есть кедровые орешки, я в детстве помню, как она заказывала кукурузные лепёшки с кедровыми орешками. А Цзюнь тогда был слишком маленьким, ему не давали таких орешков, а ему хотелось, и он голосил от обиды». А Вэй рассмеялась. Лу Нянь вытерла рот и сказала госпоже Лю: «Расскажи мне подробно об охранном агентстве. Когда Цзю Нян сменит фамилию, мы пойдём разбираться». Госпожа Лю улыбнулась её словам «пойдём разбираться». Вот видите, она сказала, что переживает за госпожу — их мысли действительно совпадают: в душе они обе хотят только одного — нападать и мстить. Жаль только, что у обеих были времена, когда они были бессильны и вынуждены были сдаваться. Теперь же у них появилась уверенность, чтобы начать действовать. Выслушав рассказ госпожи Лю обо всех перипетиях, А Вэй приподняла бровь и сказала: «Быть зятем не так-то просто. По-моему, пусть Сюй Фудэ станет передовым бойцом».